В период нереста красной рыбы горбуши, мы, дети, также самостоятельно могли добыть себе рыбу на пропитание. Находили идущую на нерест горбушу в мелкой горной реке, подводили под ее брюхо петлю из стальной проволоки, ближе к голове и резко дергали. Обессиленная рыба оставалась в наших ликующих руках. Жарили ее на костре, ели красную запеченную икру и домой приходили сытыми, пропахшими рыбой и костром, но довольными. К огромной радости наших матерей, мы не требовали еды: практически добывали ее сами. Но это была сезонная добыча. В основном мы все же еду требовали.
Нашей детской обязанностью было отоваривание талонов на хлеб. Их было тридцать по количеству дней в месяце. Нужно было раз в день, примерно в три часа, подходить к пекарне воинской части и получать одну буханку хлеба. Пекарь отрывал один талон.
Хлеб был горячий, свежий. Даже через сумку чувствовался его опьяняющий дух. Руки сами тянулись к нему. Отщипывалась сначала корочка, потом макушка… Так от буханки оставалась половина. За такой «принос» от родителей доставалось на «орехи». Но не сильно. Зато в следующий раз хлеб доставлялся полностью, тренировалась и закалялась воля.
Я опять отвлеклась. Решили мы с детворой строить штаб под моим чутким руководством. Никто меня в руководители не выбирал, но все слушались и делали то, что я им говорила. Столбы я уже умела вкапывать. Мы нашли их неподалеку. Могла пилить ножовкой доски, забивать гвозди. Этому обучались и другие члены нашей дружины. А было то нам всем по шесть, семь лет отроду. Мы даже умудрились сделать крышу с уклоном от дождя. Не буду описывать весь процесс нашего строительства. Скажу только, что «штаб» был построен, мы все не жалели себя. А местные жители не досчитались в своем хозяйстве досок и прочих строительных материалов…
Сейчас, когда прошло много лет, я не перестаю удивляться, как мы, четырех, пяти и шестилетние дети построили-таки себе этот «штаб», где до самых холодов проводили все свое время. Там мы рассказывали страшные истории, ели снедь, принесенную из дома, и не было ее вкуснее на всем белом свете.
Играли в «фашистов», в «разведчиков», «пытали» в нашем «штабе» пойманных «врагов и шпионов». Словом, жизнь наша была насыщенная и интересная. И мы ведь не отдавали себе отчета, какой тяжелый труд совершили, и что сплоченные общей идеей, пришли к конечному результату.
Один раз к нашему штабу пришел мужчина, житель части, у которого мы утащили еще летом две хорошие доски. Он молча стоял перед нашим «архитектурным творением», долго разглядывая стены, крышу и дверь.
Мужчина был поражен и, одновременно, чем-то смущен. Провел рукой по своим когда-то доскам. Потом спросил:
– Неужели это все вы сами сделали? – и, получив утвердительный ответ, промычал что-то типа:
– Ну и ну.
Потом потоптался еще немного под взглядами высыпавшей на двор малолетней публики, доски забирать не стал, но предупредил, что, когда они ему понадобятся, он их заберет. На том и порешили.
Благополучно «штаб» простоял до конца лета и осень. Но на следующий год многие наши «штабисты» пошли в первый класс, многие – уехали «по замене» и народу поубавилось.
Мы стали замечать, что доски из нашего домика стали исчезать. Некоторые выламывались просто варварски, «с мясом». Мы с горечью смотрели на зияющие дыры, но чинить их не было уже никакого желания. Постепенно интерес к нашему разграбленному домику у нас иссяк. Мы только изредка забегали туда, как к старому другу, который стал неинтересен. С ним стало скучно.
Вернусь к своему отцу. Отец сутками дежурил, но потом у него было два дня для отдыха. Он отсыпался после дежурства и вновь приступал к домашним делам. Что-то мастерил, ходил добывать красную рыбу с другими мужчинами. Добычу мастерски разделывал: рыбу солил и коптил (смастерил в дальнем конце огорода коптильню).
В этой коптильне мы с друзьями не раз бывали, захлебываясь от сногсшибательного запаха уже готовой свежекопченой рыбы. Конечно же, мы получали из рук моего отца по добротному куску этого замечательного продукта. Съедалось все очень быстро, хотя и не без смакования.
Икру добытых рыб он солил и закатывал в банки. Всю зиму мы были обеспечены деликатесным завтраком, состоявшим их бокала душистого свежезаваренного чая и огромного бутерброда с маслом и красной икрой. Папа часто готовил нам завтрак. Любил всех потчевать своими заготовками. Когда все съедалось, он как бы невзначай спрашивал нас с братом:
– Ну, как, вкусно?
На что мы удовлетворенно мычали в ответ «угу» и убегали в школу.
Мама особенно готовить не любила. Нет, она могла, конечно, сварить борщ, суп, сделать вкуснейшие котлеты, но особой любви к кулинарии не испытывала. Была у нее в тот период чудо-печка, где она выпекала пироги и бисквиты. Любила готовить и белорусские данники. Подавались они с пылу с жару и со сметаной. Очень вкусно.
Зато любила и умела красиво сервировать стол, чтобы все располагалось на своих места, любила ощущение праздника. И, по-моему, хорошо накрытый стол нравился ей больше, чем сам праздник, ради которого все и затевалось. Всегда что-нибудь веселое мурлыкала себе под нос.
Мама у нас была и, остается по сей день, очень красивая. У нее слегка продолговатое, овального типа, лицо, чуть вздернутый, маленький курносый носик, которым она очень гордилась. Ровные крупные белые зубы блистали во время ее очаровательной улыбки, прекрасные коралловые полные губы выдавали в ней чувственную натуру. Обрамлял ее прекрасное лицо волевой подбородок и вьющиеся темно-русые волосы. Роста она была небольшого, но пропорционально сложена и крепка телом. После небольшого макияжа мама становилась просто красавицей. В одежде, в манере одеваться ей тоже не было равных – от рождения она обладала прекрасным вкусом. Все вещи ей не просто шли, а дополняли ее образ, подчеркивая ее красоту и обаяние.
На всех вечерах отдыха, устраивавшихся в части с завидной регулярностью, мама пользовалась неизменным успехом у мужчин и была нарасхват в танцах. Отец даже ревновал ее за это и у них частенько после вечеров случался «разбор полетов». Мне, девочке, было необычайно приятно смотреть, как мама куда-то наряжалась. И не важно, был ли это рядовой поход в кино, или вечер отдыха с танцами.
Никогда у меня и окружающих ни возникало никакого вопроса по поводу того, почему именно эту брошь мама надела к вечернему туалету. Казалось все, чего касаются ее руки, это самый и точный, безошибочный выбор. Мамин вкус в какой-то степени передался и мне. Теперь уже моя мама, которой сейчас под восемьдесят, радуется моим нарядам, нашему новому интерьеру и дизайну. И всегда восхищается.
Хотя сейчас ей хочется и побольше тепла от нас и заботы. А ведь мы живем все в разных городах, а она практически весь год одна с редкими выездами к нам, своим детям и внукам. Прости нас, мамочка!
Раз уж я упоминала здесь про свою маму, стоит рассказать о моем самом дорогом человеке подробнее.
Мама моя, Жук Тамара Владимировна, тоже белоруска, как и мой отец. Так что мы с братом являемся чистокровными белорусами, хоть сейчас и «не модно» подчеркивать свою национальность. Отец ее, Владимир, служил лесничим недалеко от отцовской деревни. Мама ее, Софья, с ним и занималась как домашним хозяйством, так и тяжелым деревенским трудом, растила двоих дочерей. По рассказам моей мамы, у Софьи было восемь братьев и сестер. Софья была самая старшая из них. Мамины родители, Владимир и Софья, поженились по любви, жили очень дружно и счастливо. Мама и ее сестра Лидия, были желанными и любимыми детьми в их дружной семье.
Жизнь их была счастливой до того момента, пока отец мамы не пошел зимой на охоту, и не провалился под лед. Как оказалось, он не заметил полыньи, припорошенной снегом. Звать на помощь было некого, и он сам, с очень большим трудом, выбрался из нее. Много времени провел в ледяной воде, потом шел лесом в мокрой одежде. Придя домой, три дня пролежал в жару с высокой температурой и умер от двустороннего воспаления легких. Страшное горе обрушилось на бабушку Софью, на мою маму, на тетю Лиду. Бабушке Софье не было еще и тридцати. Она осталась вдовой в самом расцвете своих лет.
После похорон мамина мама была в трауре целый год. После этого срока к Софье стали свататься другие парни. Она была очень красивой женщиной. Парни сватались разные, даже моложе ее по возрасту. И это несмотря на наличие двоих малолетних детей. Но самой одиозной личностью среди сватавшихся к Софье женихов, был Павловский, бывший сослуживец отца мамы, тоже лесник. Ухаживаний за «невестой» с его стороны не было ни каких.
Зато имелось двуствольное ружье, которое по долгу службы он всегда носил с собой. Был он старше бабушки на пятнадцать лет. Выстрелами из своей двустволки он разогнал всех женихов и ухажеров. Охотников и смельчаков воевать с пьяным лесником, палящим из ружья куда попало, не нашлось. Хлебнув нужды и одиночества, бабушка вышла замуж за единственного претендента Павловского. Он так и остался для всех Павловским. Никто даже не знает, как его зовут по имени и отчеству. Видимо, он большего и не заслужил.
С новым мужем жизнь не стала для бабушки слаще. Мою маму и тетю Лиду он не любил. Да и Софью не особенно жаловал, так как был вечно пьяный и чем-то недовольный. Всю работу по дому делала бабушка Софья. Мама вспоминала, что с раннего детства их с сестрой приучали к крестьянскому труду. Для этого необходимо было рано вставать, косить и собирать траву, пасти коров, копать и пропалывать огород, стирать белье на речке. Вода в реке была холодной большую часть года. От этого у моей мамы застужены суставы на руках, а всю крестьянскую работу она не жалует и по сей день. Но в то время надо было помогать матери, а значит трудиться наравне со всеми взрослыми.
Завтраком, обедом и ужином бабушка Софья всегда первым кормила Павловского. В это время мама и ее сестра тихо сидели на печи и не мешали ему есть. Только после того, как отчим насыщал свой желудок и выходил из-за стола (а он мог еще долго сидеть и просто так), дети спускались к столу.
На печи сестры сидели с тех пор, когда Павловский в их адрес начал отпускать насмешки или просто откровенные оскорбления. Но бабушка Софья защищала и берегла их, как только могла. Как рассказывала мне мама, бабушка «больше» любила мою маму. Так, наверное, кажется каждому ребенку. Считала ее похожей на себя, красавицей, ладно скроенной. Сестру Лиду немного «недолюбливала» за ее вечное нытье и завистливый характер. Но это со слов моей мамы. У мамы был веселый нрав.
Так они и жили. В пятнадцать лет мама поступила в медицинский техникум в городе Борисов учиться на медицинскую сестру. Бабушке Софье было тогда около сорока лет. За годы совместной жизни с Павловским у них родился сын Миша. Он трагически погиб по вине Павловского. Случилось это так.
После войны вся семья жила в землянке, потому что их избу во время войны сожгли немцы, проводившие карательную операцию. Чтобы как-то подняться из пепелища, нужны были деньги. Их можно было раздобыть только одним способом: выгонять и продавать самогон. Это во все годы считалось преступлением, поэтому гнали самогон в чаще леса, подальше от людских глаз. Это было обязанностью двоих сестер. Затем первач продавался в селе, копили деньги на постройку дома.
Однажды ночью, как всегда пьяный, в землянку вернулся Павловский. Вся семья уже спала. Пьяный отчим опрокинул керосиновую лампу при входе. Начался пожар. Бабушка и сестры выскочили из землянки, а Миша замешкался и оказался отрезанным от входа огнем. Павловский, желая погасить пламя и думая, что это вода, плеснул в огонь ведро, наполненное самогоном. Пламя вспыхнуло еще больше. Миша сгорел заживо. Ему было всего семь лет.
После этого страшного пришествия, горе переполняло бабушку Софью. Она каждую свободную минутку ходила на могилку к Мише, разговаривала с ним. Сильно горевала. Но оставались еще мама и тетя Лида, ради которых бабушка Софья продолжала жить, скрепя свое, истерзанное потерей, сердце.
Чтобы дать маме «отдых» от ее учебы в техникуме, бабушка поступала хитрым способом: она давала телеграмму о своей болезни и маму отпускали на несколько дней, проведать свою «больную» маму. Погостив дома, пополнив запасы продуктами питания, такими как сало, картошка, капуста, мама возвращалась в город.
И вот как-то мама получила телеграмму о смерти бабушки. На подкосившихся ногах подходила она к своему отчему дому. Шла ночью через лес, чтобы сократить путь и удостовериться, что это очередная шутка бабушки Софьи, что она жива и здорова. Но, к сожалению, все оказалось правдой. Бабушку поразила молния, попавшая в трубу дома. Был дождь, она промокла и залезла на печь обогреться и обсушиться. Гром, удар молнии и бабушки Софьи не стало. Ей было всего сорок лет.
Моя мама и тетя Лида осиротели окончательно. Сестры Софьи не раз говорили на поминках, будто ее «забрал» к себе Миша. Бабушку там так и похоронили в деревне Колеина, на кладбище рядом с Мишей. Мама моя поехала доучиваться в техникум, а тетю Лиду забрала к себе сестра Софьи, тетя Галя.
И еще одно странное событие произошло в ночь похорон бабушки Софьи. Мама и тетя Лида, обнявшись, лежали в кровати и безутешно плакали от горя. Вдруг мама сквозь сон или дрему увидала в пространстве около печи, где скорбное событие произошло, что по часовой стрелке начали вращаться и кружиться иконы с изображением Божьей матери и Иисуса Христа. От них в этом круженье исходил какой-то яркий лучистый свет.
Только несколько лет назад мама рассказала мне об этом. Мы обе задумались и попытались расшифровать это послание. Поняли так, что Божья матерь как бы брала маму и тетю Лиду под свою защиту. Давала маме знак, что всю жизнь будет их защищать и оберегать их.
Надо подчеркнуть, что у мамы от рождения бы сильный характер. Пользуясь своей природной красотой и крестьянской сметкой, она была практична, всегда находила выход из любой ситуации. Никогда не сдавалась трудностям, чему и нас научила, своих детей.
Дом Павловский продал. Часть денег отдал на содержание сестер тете Гале, часть забрал себе. Как потом моя мама узнала, он еще не раз умудрялся жениться. Умер в одиночестве. С момента похорон мама с ним виделась только один раз, явно испытывая от этой встречи одно отвращение.
Сестра мамы, тетя Лида, заболела у тети Гали туберкулезом. Потом долго лечилась от этой тяжелой болезни. Она была очень ранимым человеком, что сказалось на ее иммунитете, который явно был ослаблен.
Мама в свои восемнадцать лет вышла замуж за отца. Техникум она к тому времени закончила и встала на самостоятельный путь. Отец маму заприметил еще до армии на гуляньях. Но поскольку в то время у него не было даже пары приличных брюк, как он сам рассказывал нам в последствии, то гулять с девушками ему особенно было не в чем. Да и мама была младше его на целых шесть лет.
А вот когда он стал офицером и приехал в родные Кобзевичи при полном параде: в галифе, гимнастерке, перетянутый в тонкой талии офицерским кожаным ремнем, в фуражке, то сразу стал объектом внимания всех девушек своей деревни и близлежащих сел. Ему было двадцать четыре года, маме восемнадцать лет. Отец посватался к ней через все ту же тетю Галю. Мама ответила согласием и восьмого июля 1953 года они поженились. Свадьба состоялась все в тех же Кобзевичах, где гуляла вся деревня. Как говориться, «и Молдаванка и Пересыпь обожали Костю моряка».
После свадьбы мама и папа уехали служить на Западную Украину. В 1954 году у них родился первенец – мой брат Сережа, а в 1958 году – я. Во всех местах, где отцу приходилось служить, мама всегда находила работу. Ее красивое лицо и обаятельная улыбка делали свое дело, и работа «находила» ее.
Мама всегда любила быть в гуще события: любила петь в хоре, участвовала в художественной самодеятельности, не пропускала ни вечеров, ни концертов. Родители любили друг друга, всегда советовались обо всех глобальных покупках, делах, поступках. Ну, бывало, покидаются друг в друга поленьями после очередного «вечера отдыха». Ну, это так, для разрядки напряженности. А дальше, тишь и гладь.
Отец был ранимым человеком, старался свести к минимуму всякие «разборы полетов» в семье, делал все для того, чтобы отношения у них с мамой были ровные, стабильные. Мама была более эмоциональной натурой: чаще «думала» сердцем, чем головой. Эта ее черта, в какой-то степени, передалась и мне. По крайней мере, то, что папа был прекрасный семьянин, труженик, это знали все. В том числе и мама.
В молодости папа пользовался успехом у женщин, и как гармонист, в частности. Поэтому она всегда была на «стороже» и не давала ему «сбиться с пути». Заглядываться на других женщин у него не получалось. Мама предлагала всем своим цветущим видом смотреть только на нее.
Кстати, о гармони. В первый вечер после свадьбы родителей, папа взял в руки гармонь и вышел на лавочку за ворота дома поиграть, как это он делал раньше. Тут же образовался круг из деревенской молодежи, начались танцы, пляски, пение частушек. Экспромтом частушки сочиняли все участники этого вечера. Досталось и маме, за то, что она «увела» у местных девчат такого прекрасного парня. Мама к танцам не вышла, а поскольку быстро уловила смысл нелестных излияний местных незамужних девушек, гармошку с тех пор невзлюбила и не поощряла игру отца впоследствии. Но он сделал «хитрый ход» и перешел на баян. В семейном альбоме много фотографий, где папа играет на баяне для всех окружающих и все счастливы.
Издержкой маминой профессии были вещи, пропахшие карболкой и другими специфическими запахами. Она частенько видела чужую боль и научилась спокойно, без паники, оказывать больным помощь. Нас с братом приучила к тому, что кричать и плакать – это совершенно лишнее занятие, надо уметь терпеть боль или спокойно приложить усилия к ее устранению.
Маму мы с братом любили и побаивались одновременно. Один строгий взгляд ее зеленых глаз заставлял нас или замолчать вовсе, или перестать делать какое-нибудь дело, не очень хорошее, по мнению мамы. Отец в нашем воспитании был более мягок, справедлив. Он сам процесс выстраивал, как помощь ему в разных хозяйственных делах. И это ему всегда удавалось. Солдаты его тоже любили за интеллигентность, уважение их личных качеств, за справедливость, но и требовательность.
Вспомнился мне и такой эпизод из маминой жизни, когда она проявила не дюжее мужество, смелость, принципиальность. И все это касалось совершенно чужих ей людей. Но все по порядку.
В части, где служил отец, было много молодых офицеров с такими же молоденькими женами. Частенько офицеров посылали на «точки» (мелкие островки в океане или Охотском море) для обслуживания техники. Жены оставались подолгу одни. Не всем хватало мужества дождаться своих мужей, ведь вокруг было «море» солдат, почти их ровесников.
Так одна жена закрутила роман с солдатом, все стало достоянием служащих части. Ничего не знал только сам муж. Командир части устроил публичное разбирательство ее «морального облика». Все происходило в отсутствии мужа. По представлению командира части, «собрание» единодушно осудило проступок жены лейтенанта и решило выслать ее с острова, чтобы другим, как говориться, неповадно было. Мама встала и сказала:
– Все, что сейчас здесь происходит, это позор для всех. Это грубое вторжение в личную жизнь людей и что ни у кого нет такого права. Надо дождаться лейтенанта и пусть они сами разберутся в своих отношениях.
Явной поддержки присутствующих мамино выступление не нашло, но хоть немного остудило горячие головы, особенно голову командира части, который был и власть, и командир, и сам «господь бог» на этом далеком острове. Никто из офицеров не хотел портить с ним отношения.
Лейтенанта сослали еще дальше, чем «точка» в океане без возвращения в часть. До командира дошли слухи, что он был зол на него и хотел «вызвать на дуэль», или просто застрелить за те унижения, которым он подверг его жену и его самого. Но все обошлось. Жена и солдат расстались. Женщина уехала одна на материк, «Ромео» перевели в другую часть. А маму с тех пор командир части зауважал и всегда на вечерах приглашал на танец. Все спрашивал:
– Как это вы не побоялись пойти против мнения всех?
Мама спокойно отвечала:
– Не терплю несправедливости во всех ее проявлениях.
Вот такая наша мама.
О своих родителях хочу сказать еще несколько слов. Именно об их Курильском периоде, где отец впервые поставил нас с братом и маму на беговые лыжи и научил на них ходить. Катались мы и всей семьей, и по одиночке, и с гор, и по равнине.
Летом с родителями и другими семьями отдыхали вдоль горных речек, с чистейшей, вкуснейшей горной водой. Отцы рыбачили, ловя форель, а мамы варили из нее уху, жарили на костре. Шашлыков я в то время не помню, так как свежее мясо было негде достать, да и не вошли они тогда в моду. А вот то, что наши пикники проходили весело и сытно – это я помню точно. Насытившись и расслабившись, отец брал в руки свой баян, и все пели русские и украинские народные песни. Все были счастливы…