Czytaj książkę: «Улыбка без боли»

Содержание (20 глав)

Соната №2. Шопен и первая судорога

Частный пансион «Эдельвейс»

Удаление без анестезии

Металлический привкус импланта

Терапия вибрацией: первый сеанс

Улыбка госпожи Бергер

Дрель в полночь

Кормление через зонд

Эксперимент «Санторин-Альфа»

Побег в морг

Регенерация или гниение?

Зеркало без отражения

Хирургический театр

Концерт для скальпеля с оркестром

Подвал криков

Когда кожа говорит

Смерть доктора Фогта

Обратная сторона улыбки

Выжигание нервов

Последняя соната

Глава 1: Соната №2. Шопен и первая судорога

Воздух в Венской филармонии в тот вечер был густым, как сироп от кашля, которым Даниэллу пичкали в детстве. Она сидела за роялем, чувствуя, как деревянная косточка клавиши холодит подушечку указательного пальца. Соната №2 Шопена. Похоронный марш. Какая ирония.

Первая судорога пришла не как гром среди ясного неба, а как мерзкое, подкожное шевеление где-то в толще левой щеки. Даниэлла нажала на «си-бемоль», и в тот же миг нерв, проходящий вдоль скуловой кости, взорвался микроскопическим фейерверком боли. Это была не острая боль, а тупая, глубинная, будто под кожу засунули раскаленную вязальную спицу и медленно проворачивали ее против часовой стрелки.

Она попыталась удержать ноту, но мускулы лица предали ее. Уголок рта пополз вверх, обнажая влажный клык. Непроизвольно. Судорога скрутила левую половину лица в гротескную, дьявольскую полуулыбку. Правая половина лица при этом оставалась каменной, скорбной. Зал, залитый золотистым светом, поплыл. Даниэлла видела, как дирижер, старик с трясущимися руками, нахмурился. Он подумал, что она улыбается. Улыбается посреди Похоронного марша.

Нота превратилась в какофонию. Палец сорвался, ударив сразу по двум клавишам. Внутри черепа что-то хрустнуло, и Даниэлла физически ощутила, как нижнечелюстной сустав выходит из паза. Боль была жидкой, горячей, она заливала десны, корни зубов, уходила в глазницу. Она пыталась разжать челюсти, чтобы закричать, но спазм жевательных мышц был сильнее любой титановой пластины. Ее рот растягивался все шире, шире, до треска в углах губ. Она чувствовала, как тонкая кожа в уголках рта лопается, и теплая струйка крови, смешанная со слюной, ползет по подбородку.

Тишина в зале сменилась шепотком. Смычки замерли. Музыка умерла, осталась только биомеханика распадающегося тела. Даниэлла слышала внутренний хруст соединительной ткани так же отчетливо, как если бы ее ухо прижали к мельничным жерновам. Сквозь нарастающий гул в ушах прорвался голос дирижера:

— Фройляйн Шмидт, прекратите паясничать!

Но она не паясничала. Она тонула в боли. Под аплодисменты, которые предназначались кому-то другому, она рухнула лицом на клавиши. Струны внутри рояля отозвались низким, утробным гулом, похожим на стон умирающего животного. Дека приняла на себя всю тяжесть ее страдания, многократно усилив агонический звук удара зубами о черное дерево. Один из передних резцов треснул прямо у десны, и осколок эмали впился в язык, как осколок стекла. Это был вкус конца ее музыкальной карьеры — вкус железа, костных опилок и соли. Она улыбалась, лежа на клавишах, окровавленным ртом, и этот образ навсегда впечатался в историю Венской филармонии как «Симфония Безумной».

Глава 2: Частный пансион «Эдельвейс»

Три месяца спустя. Австрийские Альпы, Тироль. Санаторий, который доктор Фогт с гордостью именовал «Эдельвейсом», торчал из скалы, как гнилой клык из десны великана. Зданию было больше ста лет. Когда-то сюда свозили туберкулезников со всей Европы, чтобы они дышали чистым горным воздухом и умирали в шезлонгах, глядя на ледники. Теперь же воздух здесь был стерилен, как в операционной, и пах карболкой.

Даниэлла вышла из такси на костылях (последний приступ случился в метро, и она упала на пути, раздробив коленную чашечку). Холодный альпийский ветер обжег свежий шрам на щеке, где остались следы от собственных ногтей после ночного приступа тригеминальной невралгии. В брошюре клиники было написано: «Мы превратим вашу боль в улыбку. Без скальпеля. Без химии. Доктор Фогт».

Доктор Фогт встретил ее на ступенях. Он был высок, сутул и носил очки с толстыми линзами, которые превращали его глаза в мутные аквариумы. У него были руки пианиста — длинные, белые пальцы, но под ногтями застряла бурая кайма, которую он даже не пытался отчистить. Он улыбнулся, и Даниэлла тут же с ужасом отметила, что это была её улыбка — асимметричная, спастическая, натянутая до предела. Он явно пародировал ее болезнь.

— Мы ждали вас, фройляйн Шмидт, — его голос звучал глухо, как из бочки. — Вы принесли свои дневники боли? Это обязательное условие. Мне нужно знать каждую секунду ваших страданий. Цвет боли, ее плотность. На что она похожа сегодня?

Она не ответила. В вестибюле пахло не только антисептиком. Под запахом хлорки скрывался другой, сладковато-тошнотворный аромат гниющей плоти, который не выветривается даже самыми мощными фильтрами. Стены «Эдельвейса» были выкрашены в жизнерадостный персиковый цвет, но из-за влажности краска вздулась пузырями, напоминавшими ожоговые волдыри.

— Вам удалят зуб, — буднично сказал доктор Фогт, листая ее медицинскую карту. — Второй моляр на нижней челюсти. Он мертв. Вы раздробили его при падении в филармонии. Гангрена пульпы уже подбирается к тройничному нерву. Удивительно, как вы еще не сошли с ума от боли.

Даниэлла вздрогнула. Говорить она не могла — челюсть свело судорогой, которая началась, как только она ступила на порог клиники. Она чувствовала каждый миллиметр гниющего зуба. Это была ноющая, дергающая боль, которая растекалась по всей нижней челюсти, словно туда залили расплавленный свинец. Ей казалось, что корень зуба обмотан раскаленной проволокой и кто-то методично тянет за нее, расшатывая кость.

Санитар, чье лицо было обезображено грубыми, кривыми шрамами, словно его шили тупой иглой, взял ее под локоть. Его хватка была стальной. Он поволок ее не в лифт, а вниз по винтовой лестнице. Ступени уходили в сырой подвал, и с каждым шагом запах разложения становился гуще.

— В процедурный кабинет, — пояснил доктор Фогт, шагая впереди. — У нас нет времени на любезности. Боль нужно встретить лицом к лицу. Улыбнитесь, Даниэлла. Здесь вы научитесь это делать. Без боли.

Где-то в глубине подвала, сквозь толщу каменных стен, послышался приглушенный звук, который невозможно спутать ни с чем. Это был не вой ветра. Это был человеческий крик, полный такой запредельной агонии, что у Даниэллы сами собой подогнулись раздробленные колени. Крик перешел в бульканье, а затем в тишину. Эхо прокатилось по коридорам бывшего туберкулезного санатория, впитываясь в стены, пропитанные страданиями сотен умерших здесь людей.

Глава 3: Удаление без анестезии

Кресло было старым, дермантиновым, с вытертыми до металлической сетки подлокотниками. Запах здесь был концентрированным — смесь ржавчины, камфары и того специфического смрада, который источает слюна, смешанная с гноем. Даниэллу не привязали ремнями. В этом не было нужды. Доктор Фогт знал, что спазм уже сковал все ее тело мышечным панцирем. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, только смотреть расширенными от ужаса зрачками на металлический столик, где были разложены инструменты.

Он не включил верхний свет. Лампа была точечной, хирургической, и ее безжалостный луч был направлен точно в разинутый рот Даниэллы. Санитар, тот самый, со шрамами, встал за изголовьем и зафиксировал ее голову, грубо обхватив за виски. Его пальцы пахли табаком и сырым мясом. Он надавил на точки пульсации так сильно, что перед глазами у девушки поплыли черные круги.

— Анестезия — это ложь, — шептал Фогт, надевая резиновые перчатки, которые с мерзким чмоканьем натянулись на его жилистые руки. — Новокаин блокирует натриевые каналы, но он не лечит душу нерва. Вы, музыканты, должны понять это лучше других. Ваш нерв — это струна. Если ее просто заглушить, она перестанет звучать, но останется натянутой. А я хочу, чтобы вы услышали, как она рвется. Это и есть исцеление звуком.

Она видела инструмент. Это были не обычные щипцы. Это был массивный металлический зажим с острыми, загнутыми внутрь краями, похожий на клюв доисторической птицы. Фогт провел пальцем по ее нижней губе, оттягивая ее вниз, обнажая кровоточащие десны. Прикосновение было обжигающе-холодным. Спазм улыбки все еще искажал ее лицо, но это была гримаса чистейшего, животного страха.

— Зуб мертв, но пульпа жива, — констатировал врач, постучав металлическим зондом по моляру. Звук был глухим, но Даниэлла услышала его не ушами, а всем черепом. Этот стук эхом разнесся по костям, и она почувствовала острую, пронзительную вспышку, словно молния ударила из челюсти прямо в мозжечок. — Кариес дошел до кости. Альвеолярный отросток воспален. Сейчас будет немножко больно.

«Немножко» — это было слово, которым описывают комариный укус. То, что сделал Фогт, было пыткой, растянутой в вечности. Он не стал расшатывать зуб. Он ввел зажим глубоко в десневой карман, прямо в живую, воспаленную плоть. Даниэлла почувствовала, как стальные лезвия раздвигают волокна круговой связки зуба. Это была боль тупая, рвущая, словно кто-то медленно отдирает ноготь от ложа. Звук, который раздался при этом, был мокрым, чавкающим хрустом. Кровь хлынула мгновенно, теплой, соленой волной заполняя ротовую полость.

Фогт работал молча. Он не уговаривал ее терпеть. Он наслаждался тишиной, которая наполнилась лишь булькающим дыханием Даниэллы. Зажим прошел глубже, под корень. Теперь боль изменила свой окрас. Она стала острой, электрической. Тройничный нерв, этот спрут, опутавший все лицо, взвыл. Даниэлла почувствовала, как ее глазное яблоко начинает вибрировать в орбите. Боль перекинулась на висок, на затылок, спустилась по позвоночнику, вызывая непроизвольный спазм диафрагмы. Она задыхалась собственной кровью, которая затекала в горло, вызывая рвотный рефлекс, но даже блевать она не могла — санитар держал ее мертвой хваткой.

Фогт надавил на рукоятки щипцов и начал вращательное движение. Хруст стоял такой, будто ломали сухую ветку, только этот звук находился внутри ее головы. Это был треск компактной костной ткани. Стенки альвеолы поддались раньше, чем связки зуба. Кость крошилась, и осколки с отвратительным скрежетом терлись о металл инструмента. Даниэлла видела только ослепительно-белый свет лампы, который пульсировал в такт бешено бьющемуся сердцу, и вдруг этот свет раскололся на тысячи радужных искр.

Свободной рукой Фогт залез ей в рот пальцем, оттягивая щеку в сторону и нащупывая край моляра. Его ноготь вонзился в рыхлую, отечную слизистую. Он нажал на восходящую ветвь нижней челюсти снаружи, и в этот момент с влажным, отвратительным треском коронка зуба отделилась от шейки. Осколки эмали впились в язык. Даниэлла почувствовала, как корень, лишенный питания, но все еще живой, дергается в лунке. Нерв был обнажен. Каждое дуновение воздуха в кабинете вызывало ощущение, будто на открытый участок мозга положили раскаленный уголь. Но это был еще не финал.

— Глубокий корень... изогнут, — пробормотал Фогт скорее для себя, чем для нее. — Придется дробить. Дайте мне молоточек и долото, Гюнтер.

В этот момент спазм, державший тело Даниэллы, прорвало. Ее улыбка стала настолько широкой, что кожа в углах рта лопнула снова, свежая кровь смешалась с той, что уже заливала подбородок. С лица санитара, стоявшего над ней, капнула капля пота и упала прямо в открытую рану лунки. Это было похоже на ожог серной кислотой. Ее крик не вырвался наружу — он взорвался внутри черепа беззвучным воплем, когда хирургическое долото уперлось в остатки зуба, а молоток начал свою ритмичную, разрушительную работу, выбивая осколки кости из челюсти. Каждый удар молотка отдавался в основании черепа глухим звоном, словно это был погребальный колокол, звонящий по ее рассудку. И сквозь этот шум она услышала смех доктора Фогта и его слова: «Великолепная улыбка, дитя мое. Без боли».

Глава 4: Металлический привкус импланта

Сознание возвращалось рывками, как рваная кинопленка. Сначала пришло ощущение чужеродности. Во рту что-то было. Что-то, чего там быть не должно. Даниэлла попыталась сглотнуть, но горло отказалось подчиняться. Язык, распухший и изрезанный осколками собственных зубов, наткнулся на холодный металлический предмет, закрепленный в пустой лунке.

Операционная, где она все еще лежала, освещалась тусклой аварийной лампой. На стене висели ржавые гематологические счетчики. Она была пристегнута к креслу широкими кожаными ремнями, пропитанными чужим потом. Ремни врезались в запястья и щиколотки с такой силой, что конечности онемели и приобрели синюшный оттенок. Но хуже всего было во рту.

Имплант. Доктор Фогт что-то вживил в ее челюсть, пока она была в отключке. Это был не просто штифт. Пальцем (единственной частью тела, которая еще сохраняла какую-то подвижность) она дотронулась до нижней губы и почувствовала, как из десны торчит миниатюрный металлический стержень с рифленой головкой. Он был теплым. Слишком теплым для мертвого металла. Казалось, он аккумулирует тепло ее собственного тела и возвращает его обратно, но в искаженном, обжигающем спектре.

Она провела языком по импланту и мгновенно пожалела об этом. Вкусовые рецепторы взорвались фейерверком отвратительных ощущений. Это был вкус окислившегося железа, смешанный с горечью хинина и чем-то неуловимо органическим — будто она лизнула батарейку, которая пролежала в трупе несколько недель. Гальванический удар прошил нижнюю челюсть. Электричество. Во рту вырабатывалось электричество, и она чувствовала, как слабые токи бегут от металлического стержня к пломбам в соседних зубах, создавая короткое замыкание прямо в кости.

Боль не прошла. Она мутировала. Если раньше это был оголенный нерв, кричащий о своем существовании, то теперь это была тупая, распирающая пульсация, идущая из глубины костного мозга. Имплант был слишком длинным. Она чувствовала это. Он уперся в нижнечелюстной канал, туда, где проходил тройничный нерв. Каждое сокращение сердечной мышцы отдавалось в импланте микроскопической вибрацией, и эта вибрация передавалась прямо в ствол нерва, заставляя левую половину лица непроизвольно подергиваться.

— Очнулась, — голос Фогта раздался откуда-то из темного угла. Он сидел там, словно паук, и курил тонкую сигарету. Огонек сигареты был единственной яркой точкой в комнате. — Не пытайся его вытащить. Он интегрирован в кость на клеточном уровне. Если ты за него потянешь, то вытащишь всю нижнюю челюсть целиком. Поверь, это будет крайне неэстетично.

Он подошел ближе, и Даниэлла увидела в его руке небольшой пульт дистанционного управления, похожий на тот, которым открывают гаражные ворота. Фогт нажал кнопку, и мир Даниэллы рухнул в кроваво-красную бездну. Имплант ожил. Металл завибрировал, посылая импульс прямо в ganglion Gasseri — главный узел тройничного нерва. Это была не боль. Это была аннигиляция. Ей показалось, что ее череп заполнили раскаленной ртутью, которая прожигает выходы через глазницы и уши. Спазм лицевых мышц был настолько мощным, что она физически услышала хруст собственной скуловой кости. Ее рот открылся в беззвучном крике, но губные мышцы тут же стянулись вверх, в фирменную «улыбку Фогта». Натяжение было таким чудовищным, что круговые мышцы рта начали рваться. Кровь, смешанная со слюной и металлической стружкой слюны, потекла по подбородку.

— Реакция отличная, — Фогт затушил сигарету о ее гипсовую повязку на колене. Запахло паленой плотью и тлеющей тканью. — Имплант «Санторин» не просто глушит боль. Он трансформирует ее. Теперь каждый болевой импульс будет вызывать у тебя неконтролируемое сокращение мышц улыбки. Чем больнее тебе, тем шире твоя улыбка. Элегантное решение, не находишь? Ты станешь самым позитивным пациентом в истории психиатрии.

Он достал шприц, наполненный мутной желтоватой жидкостью.

— А это чтобы ты не потеряла чувствительность. Никаких анестетиков. Ты должна чувствовать каждый укол, каждый разрез. Иначе имплант не будет работать. Это будет честная боль, Даниэлла.

Игла вошла в вену на сгибе локтя. Жидкость была холодной, как жидкий азот. Она чувствовала, как холод поднимается по вене к плечу, к шее и, наконец, вливается в мозг. Вместо облегчения пришла небывалая, кристальная ясность сознания. Она стала чувствовать все острее в тысячу раз. Она слышала, как скрипят суставы пальцев Фогта. Она слышала, как хрустит ее собственный волос, прилипший к подголовнику. А боль из челюсти расцвела с новой, чудовищной силой, и ее рот разорвался в улыбке, которая уже не была человеческой — это был оскал загнанного, умирающего зверя, который смеется в лицо своей смерти.