В ресторан в этот раз я решил спуститься чуть раньше – к восьми часам. Но перед этим у меня были некоторые сомнения: стоит ли вообще идти? Или, если я все же решу выбраться в город, не перекусить ли там?
Поход в бордель или, как тут его называли, Дом Свиданий, меня не очень-то и вдохновлял. Чего я не видел в борделе? Вернее, чего еще я не видел в борделях, которых в моей отнюдь не пуританской молодости было предостаточно?
Я мечтал о настоящей охоте на экзотическую дичь, рисовал яркими красками в своих фантазиях чувственные сценки игривых преследований, хитроумных обольщений и, в финале, в качестве заслуженного трофея, бурный оргический триумф. А бордель – что в нем романтичного, что могло бы распалить мое увядающее вожделение? Это тот же сексуальный фастфуд, куда забегают заморить червячка озабоченные неудачники.
А уж непомерные цены за столь сомнительное удовольствие отбивают последнюю охоту посетить заведение даже из праздного любопытства. Пятьсот амеро за ночь с путаной – где это видано?! С какой-то простолюдинкой из «голубых»! Сколько же тогда стоит любовь местной «аристократки»? Да и возможно ли вообще непринужденное знакомство иностранца с местной девушкой из «приличной семьи»?..
В таких вот раздраженно-хмурых чувствах и с такими скептическими мыслями я и спустился вниз.
И как-то само собой получилось, что свернул к боковому выходу, ведущему во внутренний дворик отеля. И еще в холле, в момент принятия спонтанного решения, тусклой искоркой где-то в подкорке мелькнула мысль, что попить кофейку и хлебнуть немного виски – самое подходящее дело в моем нынешнем смятенном состоянии.
Было еще довольно светло, но освещение уже включили. С десятка три гостиничных жильцов уютно расположились за скромно сервированными столами. Я огляделся и, не найдя свободного столика, направился к бару, пристроился с краешка и заказал для начала рюмочку «джокера». Выцедил в три глотка. Снова тоскливо огляделся, пробежавшись ищущим взглядом по лицам жующей и выпивающей публики, но не обнаружил ничего утешительного. Кажется, я был единственным в этой разношерстной компании, кто не знал чем себя занять. Все остальные выглядели бодрыми и вполне довольными текущим моментом. Все остальные сидели парочками или небольшими компаниями, мирно беседовали, о чем-то заинтересованно спорили или перекидывались шуточками. И никому не было до меня дела. Кроме бармена, который не сводил с меня косого взгляда в ожидании нового заказа, но не решался просто долить в рюмку, за что я был бы ему благодарен.
«Что ж, пойду в ресторан! – решил я про себя сердито. – Там хоть посидеть можно».
Пересекая просторный холл, я мельком заметил у зашторенного изумрудным тюлем окна миниатюрную даму в ярко-желтом костюмчике и склонившегося над ней грозным истуканом администратора. Они о чем-то оживленно перешептывались.
– Но что же мне теперь делать? – донесся до меня милый голосок, в котором сквозило неприкрытое отчаяние. – Неужели вы не можете мне помочь?!
Меня словно слегка огрели по голове клюшкой для гольфа.
«Это – она! – вспыхнула догадкой радостная мысль, – Та самая «итальянка» из казино!»
Не раздумывая, я развернулся и, расправив плечи, ринулся на зов судьбы. Разве джентльмен может медлить, если дама взывает о помощи?
– Извините, – улыбнулся я, изображая легкое смущение, – но я невольно подслушал. Могу я чем-то помочь?
– Разве мы знакомы? – чуть нахмурилась женщина, пристально заглянув мне в глаза.
– Нет. Но это легко исправить. Роберт Ганн. К вашим услугам! – и я, чуть ли не прищелкнув каблуками в ответ на ее смущенный взгляд, тут же с грозной решимостью оборотился к администратору.
– У мадам небольшие проблемы, – забормотал он виновато, отступив на шаг и сделавшись как-то сразу меньше ростом. – Но мы постараемся их решить.
– Вот как? Значит, вы все же соизволите позвонить в аэропорт и навести справки? – нервно воскликнула женщина.
– Я сделаю это сейчас же, мадам! – заверил здоровяк с синей «бабочкой» и, отступив еще на пару шагов в почтительном полупоклоне, развернулся и широко зашагал к офисной конторке.
– Что все-таки произошло, мадам? – спросил я, любуясь ее тонким профилем.
– Ничего. Пустяки, – холодно ответила она, продолжая нетерпеливо следить за действиями администратора, который уже возился с телефоном.
– И все же. Я был бы рад помочь.
– Спасибо. Вы мне уже помогли.
– Что-то с вашим другом? – осторожно предположил я.
Она снова пристально глянула на меня и отвернулась, упрямо поджав губы.
Что ж, иногда самое благоразумное – просто помолчать и подождать. Я так и сделал. Стоял, заложив руки за спину, и терпеливо ждал, чем все это закончится. И почему-то был абсолютно уверен, что все закончится очень даже хорошо. Для меня.
– Мне очень жаль, мадам! – сказал администратор, вернувшись. – Герр Дитрих двадцать минут назад вылетел из аэропорта Алиабада рейсом на Гамбург.
– Подлец! – с чувством прошипела «итальянка» и демонстративно отвернулась к окну. Полезла в маленькую красную сумочку, вытащила платок и артистично зашмыгала носиком.
«Идите! Идите!» – замахал я пальцами на администратора и сразу пристроился за спиной женщины, благородно намереваясь оградить ее горе от любопытных взоров.
Несколько минут я счел возможным молча созерцать ее стройную фигурку со спины, любовался золотистой нежной кожей тонкой шейки, изящно вылепленными ушками под высокой замысловатой прической шелковисто блестящих каштановых волос, выжидательно прислушивался к утихающим всхлипываниям, а потом участливо спросил:
– Этот Дитрих был вашим спутником, мадам?
Женщина в ответ лишь зябко передернула плечами.
– Что-то случилось?
– Ничего особенного, – глухо ответила она. – Если не считать того, что этот негодяй бросил меня.
– Бросил?
– Именно – бросил! Как бросают нежелательных котят, увозя их подальше от дома в какой-нибудь глухой парк.
– Но как это возможно?! – воскликнул я, изображая удивленное негодование.
– Ах, перестаньте! Обычное дело! – женщина резко повернулась. – Вы хотите сказать, что никогда не бросали женщин?
– Я?!.. Я бы никогда не позволил себе такого, уверяю вас!
– Все вы так говорите, – жалко усмехнулась она. – Хотя… Я вас совсем не знаю.
Она снова отвернула в сторону свою прелестную головку и тяжко вздохнула.
– Мне действительно хотелось бы вам как-то помочь, – сказал я вкрадчиво.
– Чем? Чем вы мне можете помочь? Да и не нужна мне ваша помощь. Просто все это ужасно несправедливо! И – пошло! Фи, как пошло!.. Извините, я пойду к себе.
– Но, разве вы не будете ужинать?! – выпалил я глупость, испугавшись, что она уйдет.
– Что? – удивилась она очень естественно. – Ужинать? Это поразительно! Неужели вы думаете?..
– Но почему бы вам и не поесть? – ухватился я за возможность. – Не собираетесь же вы морить себя голодом из-за этого… Дитриха?
– Нет, конечно! Еще чего! Но…
– Вот и отлично! Я как раз шел в ресторан. Не будет с моей стороны большой дерзостью пригласить вас разделить со мной скромный ужин и бутылочку шампанского?
– Даже не знаю, – робко улыбнулась женщина. – Предлагаете напиться?
– Обязательно! Назло этому глупому Дитриху! Как вы, кстати, относитесь к французской кухне?
– Положительно, – гораздо смелее улыбнулась она.
– Вот видите – наши вкусы совпадают! – многозначительно воскликнул я.
Человек – как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится.
Замятин
Проснулся я в оглушительно звенящей тишине.
Звенело, а точнее тонко и пронзительно пищало в моем собственном черепке. Словно в нем поселился металлический комарик со своим клювом-дудочкой. Тела я при этом почти не чувствовал, как если бы его отвинтили за ночь от головы. Но голова, превозмогая несносный вибрирующий писк, все же работала. Сухо, бесстрастно и четко – как патентованные швейцарские часы. Я легко и в мельчайших подробностях вспомнил все – с того момента, когда, торжествуя и предвкушая, ввел свою скоропостижно обретенную подругу в зал ресторана, и до того мига, когда, сунув этой потаскухе несколько купюр, отправил досыпать в ее номер. Никаких провалов памяти. Никаких западаний клавиш, смазанных кадров и безвозвратно стертых файлов. Феномен – обратный обычному, когда я, бывало, вот так же безобразно напивался, поддавшись титаническому порыву вздыбить над собой этот гребаный голубой шарик и запустить им в ближайшую звезду, а после обнаруживался неизвестно где в виде расползшейся в пространстве-времени дурно пахнущей бессознательной слизи.
Неожиданно перед глазами всплыл и высветился с преувеличенной иллюзорной яркостью наш «campfire» – заброшенный двухэтажный домик спасателей с круглой минаретовидной каланчой, вбитой бетонным колом в желтовато-бурую известняковую плиту над буйно заросшей тростником лагуной.
Это был едва ли не единственный участок пляжа от Лос-Анджелеса до Лонг-Бич, к которому дошлые калифорнийские инвесторы не проявляли интереса – слишком много кровососущей твари водилось в местных тростниковых джунглях. По причине безхозности, место это неумолимо превратилось в стихийную свалку, куда тайно свозили всякую дрянь с ближайших курортных местечек и частных вилл бойкие обладатели грузовичков – «басурерос», как мы их презрительно называли.
Днем и ночью над пустынными окрестностями царила все та же оглушительно звенящая тишина. Даже брезгливое фырканье океанского прибоя не заглушало гиблого звона. Лишь утробный хохот чаек да ошалелый вой одичавших собак, рыскающих по мусорным кучам, изредка пронзал эту плотоядную тишину зловещими нотами. Но как раз эта отверженная безлюдность и привлекала сюда бродяг со всего побережья, оседавших в местной «коммуне», словно жуки на навозной куче, кто на пару дней, кто на месяц, а кто на долгие тупые годы.
Травка, пиво, кокс, секс.
Безотказные девочки «санитарки» и навязчивые толстозадые мальчики губошлепы.
Длинноволосые бородатые парни с гитарами на широких ремнях и с кнопочными ножами в специально подшитых поясных карманах застиранных джинс.
Ежедневные шастанья пьяными компаниями по океанским пляжам – в поисках сомнительных приключений и случайной поживы.
Пальмы, ослепительное солнце, смачная синева на горизонте, шикарные виллы у самого берега, видевшиеся с высоких дюн бумажными японскими фонариками, плывущими по золотисто-сизым предзакатным волнам в блаженной нирване.
Редкие наезды в город, на «работу», в надежде обчистить намеченный заранее пустующий домик или настрелять немного деньжат с прохожих на оживленном перекрестке «приличного» квартала.
Попрошайничество, нагло замаскированное хоровым пением под гитару и распродажей под шумок красочных томиков кришнаитской литературы…
Я прожил среди этих мелких воришек, наркоманов и пидерастов больше двух лет.
И если бы не вспоротые в пьяной драке кишки, когда меня прежде милосердно повезли в город, к врачу, а после, испугавшись, выпихнули из машины в полной отключке подыхать в придорожной канаве, неизвестно еще чем бы я кончил.
Вернее, очень даже известно: я к тому времени был уже одним из них – законченным придурком без прошлого и будущего.
А так – судьба мне подарила еще один шанс.
Меня спасла болонка по кличке Ми-ми, которой, в тот счастливый для меня и злополучный для ее хозяйки поздний вечер, приспичило пописать.
Машина мчалась на скорости девяносто миль в час. Андриана Кейт, совсем молоденькая, но уже популярная стриптизерша спешила по вызову на виллу одного из своих богатых дружков. И вдруг Ми-ми, ее неразлучная подружка, сидевшая до этого чинно на переднем сидении, начала скулить и вертеться. Сначала Эндрю, решив, что подружку укачало, дала собачке пастилку, которую та неохотно лизнула и обиженно выплюнула, потом девушка попробовала взбодрить ее куском бисквита, но чистоплотной Ми-ми было уже невтерпежь – и она красноречиво заскреблась в стекло дверцы, встав на свои художественно стриженные белоснежные лапки. И как только дверца распахнулась, бросилась к ближайшей канаве, в которой я как раз исходил последней кровью.
И не смейте мне после этого доказывать, что чудес на свете не бывает, а все заранее расчислено божественным провидением! Бога, возможно, и нет вовсе. Но чудеса – случаются. Чудо и для Бога – чудо. Если он все же где-то как-то существует.
Разве мое спасение не было чудом? Ведь сообрази эта Эндрю чуть раньше или чуть позже, что собачка хочет помочиться, она бы остановила свою «Субару» за много миль от той самой канавы – и я бы точно подох. А что девчонка не побоялась подобрать ночью, на пустынной трассе, окровавленного бездыханного мужика и решилась везти его в больницу, хотя ей необходимо было мчаться совсем в другую сторону, – на случку с грозным папиком, – разве это не чудо, которое невозможно объяснить естественными побуждениями? И как они с Ми-ми вообще смогли втащить меня в автомобиль? Во мне ведь шесть с лишком фунтов роста, и для такой малышки как Эндрю это наверняка стоило сверхчеловеческих усилий, даже учитывая мой тогдашний доходяшный вес.
Потом была больница, скромная палата на четверых, куда торжественно вкатили мою кровать – после трех дней проведенных в реанимации.
Врач сказал, что я должен молиться за свою симпатичную спасительницу: привези она меня на полчаса позже – и мое окончательно обескровленное тело отправили бы прямохонько в морг. Но тогда я еще ничего не осознавал. Не было ни особой радости чудесного воскресения, ни трепетного чувства благодарности к моему ангелу-спасителю, о существовании которого я лишь смутно догадывался. Лишь невнятное чувство досады от произошедшей со мной радикальной перемены места и окружения. Глухая боль, беспомощность, страх неизвестности и дикое желание курить.
А на следующий день пришла Эндрю. Маленькая принцесса с осиной талией и высокой грудью. Яркий пляжный сарафан, стильное кепи из соломки, лихо сдвинутое на затылок, и огромный пластиковый пакет, в котором он притащила гостинцы.
Смущенно улыбаясь, девушка подсела и сказала:
– Здравствуйте, Роберт! Я – Эндрю. Вы меня помните?
Я не знал, что ей ответить – и просто удивленно рассматривал.
И вдруг я понял, что со мной произошло нечто необыкновенное и даже чудесное – как это ангельское видение, явившееся мне из ниоткуда. И я благодарно расплакался.
Эндрю оказалась ужасной болтушкой.
Минут за десять непрекращающегося щебетания она умудрилась рассказать в мельчайших подробностях историю моего чудесного спасения. При этом речь ее была сбивчивой, непоследовательной, она перескакивала с одной темы на другую, словно опасаясь, что может упустить какую-нибудь особенно важную деталь, и получилось так, что выложила мне чуть ли не всю историю своей коротенькой жизни.
Я узнал из рассказа Эндрю не только о выдающихся способностях Ми-ми, ее редкой чувствительности и тонком уме, но и о том, где родилась сама Эндрю, кто были ее родители, с кем она дружила в школе и почему и как приехала в Лос-Анджелес. Узнал также о детских мечтах, неожиданных разочарованиях, кое-что о подругах по цеху, подробно – о заманчивом предложении одного знакомого киношника и, под конец, что она твердо решила бросить курить и начиться играть на гитаре.
Я просто слушал и наслаждался звонкими трелями ее переливчатого тонкого голоска, невольно угадывая раскураженные чувства, обуревавшие ее маленькое сердечко.
«Какая славная девушка! – умилялся я веснушкам на ее круглом личике. – Бывают же такие девушки!»
А она все сокрушалась в который раз, что не смогла привести ко мне Ми-ми, которая «очень этого хотела».
– Представляете, мне сказали, что собакам нельзя в больницу! – нешуточно возмущалась Эндрю. – Но ведь Ми-ми – такая маленькая и миленькая собачка! И я бы все время держала ее на руках. Правда она боится уколов, но зато никогда не ест с пола! Нет, это просто возмутительно, что ее не пустили!
А еще моя принцесса была огорчена, что мне пока ничего нельзя есть.
– Какая жалость! Я ведь накупила для вас столько разных вкусностей! И шоколад, и фисташки, и сырные чипсы, и йогурт!.. Неужели вам даже йогурт нельзя?
Так ведь вы и с голоду помрете, типун мне на язык!
А потом она взяла мою руку, чуть наклонилась и придвинулась, так что у меня вдруг поплыла голова от дурмана ее молодого цветущего тела, а в свежезаштопанных кишках начал разгораться пожар, – она наклонилась и, чуть понизив голос, заговорщически зашептала:
– Бобби, вы можете ни о чем не беспокоиться! Тут меня спрашивали о вас – насчет страховки. Ну, вы понимаете: поскольку никто пока не объявился и они не надеются… Но это все пустяки! У меня есть деньги! Ведь вы не будете возражать? Вы позволите? Я так горда, что мы с Ми-ми вас спасли! Это – судьба, знак! Теперь я точно брошу курить – и вообще!..
И меня опять чуть не пробило на слезы. Но я справился кое-как и сказал:
– Спасибо вам за все, Эндрю! Вы самая чудесная девушка, которую я только встречал в своей жизни!
Она крепче сжала мою руку – и взгляд ее голубых очей чуть затуманился от удовольствия и мечтательного ожидания.
– Вы столько для меня сделали!.. Но я не могу вам позволить оплатить мое лечение. У меня есть родные. Сестра. Надо только сообщить им. Вы поможете мне связаться?
– У вас есть родные? – словно чему-то невозможному разочарованно удивилась девушка и нехотя разжала мое запястье. – Да, конечно… Если вы так желаете…
И больше я ее не видел.
Лиз появилась в палате за пару дней до моей выписки. Еще раньше пришел чек и случился телефонный разговор между нами.
Она была не одна. На руках у сестры сидел рыжий малыш.
– Это Джошуа, – сказала она, подсев к кровати.
Джошуа – так звали нашего отца.
– Разве ты еще не ходишь? Мне сказали, что ты почти здоров, – проявила она участие.
– Я немного устал.
– Что собираешься делать?
– Еще не решил.
– Отец сильно сдал. Пришлось нанять сиделку. Не хочешь его навестить?
– Не сейчас.
– Ты так занят? Не нагулялся за три года?
Я промолчал.
– Роберт, мы никогда не были с тобой особо близки. Но ты мой брат, и должен знать правду. Отец все переписал на малыша.
– Поздравляю, – выдавил я.
– Спасибо, – неловко улыбнулась она. – Ты ведь понимаешь, что сам во всем виноват? Хотя я считаю это несправедливым.
– У меня нет претензий.
– Напрасно! – удивилась Лиз. – Если ты надеешься, что тебе что-то перепадет от мамы, то глубоко ошибаешься. Ему как-то удалось объединить завещания. Он оставил тебя без единого цента.
– Ты предлагаешь судиться?
– Это бессмысленно, пока отец жив. Но если ты вернешься, если будешь вести себя благоразумно…
– Элизабет, дорогая, – прервал я ее, – ты ведь знаешь, что я не вернусь, и что ничего уже нельзя изменить.
– Ты неправ, – возразила она. – Я, конечно, не могу требовать от тебя, чтобы ты изменил свои привычки. Я всего лишь прошу – не губить себя окончательно. Ты не заслуживаешь такой жизни.
– А ты здорово изменилась, – сказал я, не желая продолжать неприятный для нас обоих разговор.
– Знаю. Растолстела как корова, – улыбнулась она благодарно.
– Нет. Похорошела. И глаза у тебя стали синие – как у мамы. А в детстве были серыми, как у отца.
– Это неправда. У меня всегда были серые глаза. И сейчас они серые. Я просто ношу теперь линзы. Но все равно – спасибо. Вот, это тебе, – сказала она, вложив мне в руку кредитку. – Здесь небольшая сумма. Если надо будет еще, просто позвони.
– Ты очень добра, – сжал я ее пальцы.
– А теперь поцелуй своего племянника, и мы пойдем, – заторопилась испуганно Лиз. – У меня вечером самолет.
Те десять штук, оказавшиеся на кредитке, я потратил быстро и с шиком, отправившись на Багамы. Это было совсем рядом от родного дома – всего-то девяносто километров до Форт-Лодердейл, если на пароме. И эта близость к дому, где, возможно, натужно дыша в кислородной маске, сидел на веранде мой отец и с ненавистью смотрел на морскую синеву на горизонте, заставляла меня с еще большим жаром предаваться беспечным утехам.
Вернувшись в Лос-Анджелес, я позвонил Лиз и попросил денег. Якобы для поддержки некоего предприятия в сфере общественного питания, которое открыл вместе с одним надежным другом. Она, не особо расспрашивая, выслала пять штук. Потом я еще позвонил через пару месяцев. И она снова послала мне деньги, но немного – всего две штуки. А последний раз я позвонил ей уже через год. Я тогда действительно был в отчаянном положении.
– Отец уже неделю как в реанимационном отделении, – заявила Лиз. – Я вышлю тебе деньги и закажу билет, если ты приедешь. Не заставляй меня врать перед всеми, оправдывая твое отсутствие на похоронах.
Я, конечно, поклялся, что немедленно вылечу – и в тот же день пришли деньги и уведомление о брони на авиабилет. Билет я не стал выкупать, а кредитку, сняв все до единого цента, порвал – и с тем навсегда прервались мои отношения с семьей.
Дз-з-зъ!.. д-з-з-зъ! – звенит в башке тишина.
Дил-лз-за!.. Дил-лз-за! – вторит ей назойливая память.
Диллза – так зовут мою новую подружку, «итальянку», оказавшуюся гречанкой албанского происхождения. Вчера мне показалось, что она чем-то похожа на Эндрю. Но сегодня мне уже так не кажется.
Эндрю действительно была чудесной девушкой. И я ей тогда не соврал, сказав, что никогда не встречал девушки лучше. Да и теперь, спустя почти пятнадцать лет, мог бы это повторить. Хотя, если честно, ни тогда, ни после я не жалел, что у меня с Эндрю ничего не вышло. И дело совсем не в том, что девчонка была начинающей шлюшкой. Сам-то я кем был тогда – в той канаве и в той больничке? Просто на ангелах-спасителях не женятся и не заводят с ними детишек. Ангелам-спасителям ставят в суровых сердцах кумирни и воскуряют тайно фимиамы. Я и воскуряю – все эти годы.
А эта Диллза просто случайно подвернулась – как маслина к стопке водки. Хорошо бы опохмелиться, кстати…