Обед несколько примирил нас.
Мы расположились в небольшом скверике, разбитом в тени высотного здания банка. Кафе было столов на семь, а кухней служил симпатичный синий домик на колесиках. Этакое кочующее кафе.
– Хотите отведать местной кухни? – спросил Хариф.
– Можно, – соизволил согласиться я. – Хотя у меня уже и аппетит пропал.
– Мы возьмем что-нибудь легкое, – пообещал он. – Только здесь не подают спиртное. Ничего?
К нам подошел пожилой официант и Хариф что-то сказал ему по-гюлистански. Человек заискивающе улыбался и все кивал, пока слушал, а затем чуть не опрометью бросился к домику.
– Он «голубой» – этот повар? – спросил я. – У него голубой колпак.
– Нет, он «синий». У него синий камень в перстне, разве вы не заметили?
– Черт, я совсем запутался с вашими цветами!
– Это сам хозяин принял у нас заказ. Но вполне возможно, что этот человек станет вскоре «голубым», раз сумел выбить разрешение на кафе. У него наверняка есть высокие покровители, контролирующие этот район.
– Вот как? – удивился я. – Значит, у вас возможно переходить из класса в класс?
– Разумеется. В этом и смысл! Это стимул для каждого гюлистанца – прикладывать максимум усилий, чтобы продвигаться вверх по социальной пирамиде.
– И что для этого нужно?
– Ну, во-первых, необходимо быть абсолютно лояльным к властям. Во-вторых – примерно служить своему непосредственному начальнику. А в-третьих, постоянно повышать свой материальный статус. Это все взаимосвязано, как вы понимаете.
– Не очень-то я пока все понимаю. Как можно разбогатеть, если, будучи «фиолетовым», гюлистанец не может найти высокооплачиваемую работу? И причем здесь начальство? А если начальник, извините, подлец?
– Мистер Ганн, начальник есть начальник. У нас начальниками случайных людей не назначают. Сомневаться в своем начальнике, значит почти то же самое, что сомневаться в существующей системе власти. Ведь начальника назначил его начальник, а того начальника назначил еще более высокий начальник – и так далее до самой вершины пирамиды! Вы понимаете, куда могут завести гюлистанца его сомнения в компетентности или добропорядочности своего непосредственного начальника?
– Это какая-то казуистика! По-вашему выходит, что босс по факту не может быть мерзким прохвостом?
– Теоретически – может. Но наше обязанность – верой и правдой служить своему начальнику. А уж какой он человек и прочее – не нашего ума дело. С этим, если появится необходимость, разберется его начальник. Разве в армии рядовой смеет обсуждать приказы командира? Вот и у нас также. Это очень простая и весьма эффективная схема управления.
– Это какой-то солдафонский режим! В нормальном обществе граждане подчиняются законам, которые сами установили, а не самодурству начальников!
– Это – смотря, что называть «нормальным обществом», – снисходительно ухмыльнулся Хариф. – А вот и наш заказ!
К нам подошла молоденькая девушка, толкая перед собой столик на колесиках. У меня аж защемило в груди – такая она была хорошенькая! На ней была широкая футболка на выпуск и шортики. Высокая, тонкая как тростиночка, с коротко постриженными черными прямыми волосами, с маленькими острыми грудками, которые чуть не протыкали ткань майки.
Абсолютно мой тип! Куколка! Барби!
Пока девушка раскладывала тарелки, мужчина в голубом колпаке стоял чуть позади и натянуто улыбался.
– Хариф, – не выдержал я, – эта девушка – просто красавица!.. А можно с ней познакомиться?
Хариф несколько раз крякнул, что, очевидно, означало добродушный смешок, и сказал, чуть понизив голос:
– Бобби, этой малютке лет пятнадцать – не больше. Она еще невинное дитя.
– Вы меня неправильно поняли, Хариф, – горячо зашептал я. – У меня и в мыслях не было ничего подобного!
Хариф что-то сказал мужчине в колпаке, снисходительно улыбаясь, и тот, расплывшись в совершенно счастливой улыбке, что-то ответил. Затем мужчина с девушкой отошли.
– Что вы ему сказали? – поспешил я поинтересоваться.
– Я сказал ему, что вам очень понравилась девчонка.
– И что он ответил?
– Он сказал, что счастлив, что красота его дочери доставила удовольствие дорогим гостям. И пожелал приятного аппетита.
– Так это его дочь? – разочарованно спросил я.
– Да, она помогает ему в кафе в свободное время. И еще он сказал, что у девушки уже есть жених из весьма уважаемой семьи. Ешьте, Бобби, ешьте. Не стоит расстраиваться из-за какой-то девчонки. В Гюлистане много красивых девочек.
– А что это? – спросил я, уставившись в тарелку с непонятной водянисто-белой массой.
– Это «догва». Очень легкое и вкусное блюдо. Его особенно приятно есть в жаркую погоду.
– Что-то молочное?
– Да, вроде русской окрошки, если вы пробовали.
– Не уверен, что мне понравится. Мой желудок не дружит с кисломолочными продуктами.
– Попробуйте, мой вам совет. И за желудок можете не беспокоиться. Этому блюду не меньше двух тысяч лет. Его ели еще наши степные предки. А потом садились на коней – и целый день скакали без остановки. Как говорится, проверено веками. Кстати, русские свою окрошку переняли у нас – гюлистанцев.
Обед подходил к концу. Признаться, мне понравилась эта самая «догва». Вкус у нее был простой, но чем больше я хлебал этой жижи, в которой обнаружил вареный рис, мелко нарезанные овощи и зелень, тем она больше мне нравилась. И уже по-настоящему вкусными, после этой несколько постной жижицы, показались мне длинные поджаристые бараньи котлетки, которые нам принесли вместе с жареной картошкой, и печеная рыба с овощным рагу.
– У вас неплохая кухня, – совершенно искренно похвалил я блюда, утирая салфеткой губы.
– У нас превосходная кухня – одна из самых богатых в мире! – отозвался довольно Хариф, оторвавшись от деликатного обгладывания рыбьей головы. – Кстати, рецепты для многих «французских блюд» были собраны и записаны в наших провинциях еще в 19-ом веке одним французским путешественником. Он потом издал свою поваренную книгу, куда включил эти рецепты, ставшую классикой жанра. И заметьте – нигде не упомянул название нашей страны! Вот вам и представитель западной демократии!
– А причем здесь демократия? – удивился я. – Вы сами сказали, что это было еще в позапрошлом веке. Тогда еще не существовало, насколько я знаю, международной конвенции по авторским правам.
– Да у нас и сейчас все воруют – и рецепты блюд, и музыку, и даже целые археологические памятники. Особенно преуспели в этом наши исторические враги и неблагодарные соседи – рамяне. Черт бы побрал этих носатых!
– Ну, я думаю, это мелочи по сравнению с двадцатью процентами территорий, о которых вы говорили, – не удержался съязвить я.
– Мистер Ганн, прошу вас не касаться этой больной темы. Это – святое! – сказал Хариф, и снова принялся за рыбью голову.
– Я не понимаю, почему вы терпите столько лет? – продолжал я напирать. – Ведь вы намного сильнее рамян, судя по всему? Почему бы вам просто не отобрать ваши земли силой? Только не говорите мне о приверженности международному праву и прочей чепухе! Исходя из моих собственных наблюдений, чихать вы хотели на эти самые права.
– Бобби, я смотрю, сытный обед прибавил вам сразу сил? – беззлобно усмехнулся Хариф. – Давайте закажем чай и побеседуем об интересующих нас вопросах, не возражаете?
Я не возражал, и он махнул рукой хозяину кафе, чтобы убирали со стола.
Чай мы пили из маленьких изящных стаканчиков с девичьими талиями, похожих немного по форме на песочные часы. Тут же, на столе, был водружен огромный, литра на два, чайник с уже заваренным чаем. Еще было несколько сортов варенья, нарезанный дольками лимон, орешки и колотый сахар, очень крепкий и слишком сладкий.
Я не большой любитель чая – предпочитаю кофе и соки. Но иногда не прочь выпить чашечку зеленого чая. У зеленого чая, заваренного по традиционному японскому или китайскому рецепту, особый, ни с чем несравнимый вкус. Его сразу ощущаешь, сделав крошечный глоток. Он чувствительно горьковат и сразу возбуждает во рту вкусовые рецепторы, словно обнажая их, очищая. Поначалу даже чувствуешь небольшой дискомфорт, – настолько резок вкус, – но постепенно эта горечь смягчается, во рту разливается необычайно свежий аромат, некий удивительно изысканный и непередаваемый привкус – и уже следующий глоток доставляет истинное наслаждение.
Но чай, который нам подали, был черный. Я не понимаю его вкуса и тем более не понимаю, как можно пить эту подкрашенную обжигающе горячую водицу в таких количествах. Разве что с черным чаем особенно приятно есть сладкое. А к сладкому я отнюдь не равнодушен.
Впрочем, сидеть в теплую погоду в тенечке и пить чай, ковыряясь маленькой ложечкой в блюдечках с вареньем, было, после сытного обеда, довольно приятно. Это неспешное чаепитие создавало расслабляющую атмосферу телесного уюта и душевного умиротворения. А вскоре я вдруг вспотел после выпитых двух стаканчиков – и мне стало еще приятнее: я ощутил в теле молодецкую легкость и свежесть.
Хариф тоже блаженствовал. Чай он пил, не стесняясь громко и с наслаждением прихлебывая, вприкуску с кусочком сахара, а на варенье совершенно не обращал внимания.
– Бобби, – неожиданно заговорил он, – что, по-вашему, есть демократия?
Я все еще никак не мог привыкнуть к неожиданным вопросам Харифа. Они казались или неуместными, или же просто нелепыми. Но я уже понимал: этот хитрец, прежде чем завести серьезный разговор, старался уточнить позицию собеседника, чтобы после легче было ее укрепить или пошатнуть – в зависимости от его собственных намерений.
– Ну, демократия… – замялся я, не готовый отвечать на столь вроде бы простой и даже примитивный вопрос.
– Если перевести дословно, демократия – это власть народа, народовластие, – уцепился я за куцую книжную цитату, всплывшую спасительно в памяти. – Это так очевидно, что об этом даже не думаешь.
– А если все же подумать? – хитро сощурился мой собеседник. – Вот вы, Роберт Ганн, гражданин Соединенных Штатов Америки, проживающий почти все время вне страны, считаете ли вы себя хозяином своей страны, можете ли вы сказать о себе, что именно вы и есть власть?
– Хариф, – сказал я уже увереннее, – я не политик. Меня вообще не интересует политика. Меня больше волнуют биржевые котировки. А в Штаты я приезжаю раз в год – заполнить налоговую декларацию и освежить впечатления памяти (здесь я на всякий случай соврал – про налоги).
– И даже в выборах не участвуете?
– Конечно, нет. Какой смысл? Все равно они выберут того, кто им нужен, – ответил я неосторожно.
– Кто это «они»? – наигранно удивился Хариф.
– А то вы не знаете? Корпорации! Это они выбирают президентов. Но не думайте, что вы поймали меня на слове! Я понимаю, куда вы клоните. Так вот, чтобы вы знали, это не имеет никакого значения – кого они там себе выберут в президенты! Президент – всего лишь лицо государства, его рупор. И только! Власть президента ограничена противовесами законодательной и судебной властей. И не на бумаге! А исполнительная власть в стране во многом принадлежит губернаторам штатов. Вот в выборах губернаторов народ как раз и принимает самое живое участие, поскольку от их работы жизнь простых людей в Штатах зависит в гораздо большей степени, чем от какого-то президента болтуна! – выпалил я, сам не ожидая от себя такой горячности и не понимая, откуда берутся слова. Я ведь и правда никогда особо не интересовался политикой.
– Бобби, но ведь не губернаторы решают самые важные вопросы государства, не они начинают войны, не они проводят экономические реформы и не они распоряжаются огромными государственными средствами? – возразил Хариф.
– Но и не президенты! Важнейшие вопросы внешней и внутренней политики опять же решают корпорации. Над решением этих вопросов трудятся сотни профессионалов, чтобы президент – по факту – просто озвучил готовое решение и дал ему официальный ход. Но заметьте себе при этом, что корпорации – это не какой-то тайный элитный клуб, где все находятся в сговоре и в согласии. Каждая из влиятельных корпораций имеет свои интересы и старается их максимально лоббировать на государственно уровне. Так что политические устремления корпораций часто взаимно диаметральны. Вот в результате этой конкуренции мы и имеем сбалансированную политику, некую компромиссную стратегию управления государством, которая в каждый момент времени четко отражает не только расклад сил в обществе, но и – как результат влияния – приоритеты развития общества в целом. Корпорации – это не одни лишь миллиардеры и миллионеры, – президенты компаний и топ-менеджеры, – это еще и десятки тысяч простых акционеров, а также обычных служащих и рабочих компаний, чье благополучие напрямую связано с процветанием этих самых корпораций. Таким образом мы и получаем, что демократия в постиндустриальном обществе все же остается главным инструментом управления. Она всего лишь проявляется не на уровне воли отдельного гражданина, а опосредствованно – через финансовые структуры, которые подключают в борьбу за свои интересы также и общественные организации, СМИ, формируя и укрепляя в обществе заказ политикам на совершенно определенные решения. И поэтому совсем не важно – хожу ли я на выборы или нет. Каждый раз, покупая акции той или иной компании, делая даже обычный шопинг или направляясь в банк за кредитом, я совершаю свой выбор – и он автоматически учитывается. А если еще прибавить к этому работу других государственных институтов, – Конгресс, Сенат, Верховный Суд, – которые постоянно конкурируют меж собой за влияние на решение государственных задач, то становится совершенно очевидно, что власть в странах развитой демократии находится под неусыпным контролем граждан и служит, в конечно итоге, народу!
Я замолк, иссяк, выдохся, выплеснув на своего собеседника весь накопившийся за долгие годы невостребованный запас банальных истин, которые вдалбливал в меня мой мир.
Я всегда с некоторым презрением относился к политике вообще и политикам в частности. Как, впрочем, и ко всему, где властвовали расчет и ледяная воля. Моя гедонистическая натура бунтовала, когда меня пытались втянуть в чуждые мне игры честолюбий и тщеславий. Все эти партии, профсоюзы, общественные движения, эти продажные газеты и бесстыдная зазывальная шумиха были мне смешны, а иной раз и омерзительны. Я не столько знал, сколько угадывал, что за всем этим стоит чей-то определенный интерес, а меня хотят всего лишь прогнуть под ступеньку, по которой этот кто-то пройдется налегке к вершине. И я говорил им – хрен вам, засуньте свои прокламации и агитки себе в задницы! – и шел долбить подружек или курить травку с друзьями. Я знал, что мир благополучно разберется со своими проблемами и без моего жертвенного участия. И что даже лучшим моим участием будет неучастие. Я и не участвовал – к своему и всеобщему удовольствию.
Но сейчас, когда этот хитрый толстяк, пытаясь мне что-то свое впихнуть, покусился на мой гребаный мир, который и был мне мил тем, что позволял посылать себя на хер, я не мог не встать на защиту его потрепанных и латаных ценностей.
«Демократия – это когда каждый делает что хочет, а все вместе – что надо!» – подумал я про себя вдогонку. И я согласен был делать «что надо», при условии, что мне разрешают делать, что я хочу.
Судя по растерянному виду Харифа, мое красноречие подействовало на него если не сокрушающее, то отрезвляюще. Он наверняка надеялся, что легко со мной справится при помощи своих дурацких вопросиков и собственных на них неоспоримых ответов. Но я нашел, что ему ответить – и теперь он, очевидно, срочно проводил в уме инвентаризацию и модификацию возможных контрдоводов.
– Да, Бобби, – выдавил он после минутного таймаута, – вы, оказывается, неисправимый демократ.
– Вот только не надо вешать на меня идеологические ярлыки, дорогой Хариф! – сказал я со спокойствием победителя. – Я – обычный здравомыслящий эгоист. И будучи эгоистом, я вижу, что демократическое устройство общества дает мне максимум возможностей для удовлетворения моих самых эгоистичных желаний. И при этом требует от меня совсем мало. А мне только этого и надо. Или вы хотите сказать, что ваша цветная деспотия чем-то лучше?
– Конечно – лучше! – удивился Хариф моей бестолковости.
– Не смешите! Пойдите скажите это своим «фиолетовым» и «синим». Уж как им, наверное, здорово живется, прогибаясь под тяжестью этой ваши Пирамиды.
– Бобби, вы в корне неправы! – возразил самоуверенно Хариф. – Вы заблуждаетесь! И сейчас я вам это докажу!
Хариф выпустил длинную струю дыма, смял окурок в пепельнице и насмешливо сощурился на меня.
– Вот вы называете себя здравомыслящим эгоистом. И говорите это так, словно хвалитесь своей неповторимостью.
Он на пару секунд замолчал, как бы давая мне возможность что-то возразить. Но возразить мне было пока нечего, и он продолжил:
– А кто – не эгоист? Кто – спрашиваю я? Разве только сумасшедшие или гении? Но это уже, извините, аномалия! Даже орущий младенец, требующий, чтобы ему дали сиську или подтерли попку, – уже эгоист! На эгоизме и построен этот мир. На наших эгоистичных желаниях. На наших страхах. На нашей порочной лени. На нашей дикой воле, которую мы обнаруживаем сразу, как только мир препирает нас к стенке. Хотя воля эта отнюдь не всегда агрессивна и направлена вовне. Она может быть направлена и на себя, на принуждение к смирению перед непреодолимой силой обстоятельств – срабатывает инстинкт самосохранения. Эгоизм – это те же животные инстинкты, слегка облагороженные нашим интеллектом. А наш интеллект – самое действенное оружие нашего эгоизма. И он же – наша ахиллесова пята!
Животные действуют в собственных интересах исключительно силой. Там все просто: сильный жрет слабого. А у человека есть еще и интеллект, с помощью которого можно воздействовать на другого человека – и через который возможно воздействовать на него же самого!
Мы, обреченные жить в обществе эгоистов, ничуть не лучше животных, если отбросить всю эту псевдогумманистическую шелуху, все эти стыдливые разглагольствования о свободе, равенстве и братстве, употребляемые лишь с целью прикрыть фиговыми листочками демагогии наши постыдно-эгоистичные, но, в сущности, такие естественные желания. Мы – питаемся друг дружкой! Каждый миг своей жизни! От этого – крошку любви, от того – кусочек участия, а иного, если повезет, сожрем целиком без всякого угрызения совести!..
Разве это не правда, дорогой мой друг?
– К чему эта грохочущая оратория, Хариф? – озадаченно спросил я. – Я не совсем понимаю, что вы мне хотите доказать.
– А к тому, Бобби, что на основе наших эгоистичных устремлений и строится любое общество! Никакого братства! Никакой справедливости! Меж хищниками не может быть братства! Меж хищниками может быть лишь война, в которой самые сильные сбивают слабых в стаи, чтобы стать еще сильнее! Опять же – во имя, прежде всего, собственных эгоистичных устремлений. Ибо вожаку, мой друг, всегда достается лучшее от общей доли – лучшие куски мяса и лучшие суки в стае!
– Да причем здесь суки?! – возмутился я. – Мы, что, с вами – о волках беседуем?
– А какая разница между волками и людьми? – изумился театрально Хариф.
– Лично я не вижу никакой разницы между волчьей стаей и человеческим сообществом – будь это тоталитарный режим или ваша хваленная западная демократия. Схема-то одна. Внизу – слабые. Сверху – сильные. А над всеми – вожак. И заметьте, что слабые должны еще радоваться, что в стае есть вожак – иначе бы все друг друга перегрызли. Не лучше ли, для слабого, довольствоваться обгладыванием костей, которых всегда вдоволь в сбитой стае, чем посягать на большее, рискуя шкурой?
– Так-так. Теперь становится понятно. И вы хотите сказать, что, раз уж мы все такие кровожадные твари, деспотия и диктатура – лучшее для людей устройство общества? Правильно я вас понял?
– Не совсем. Схемы могут быть разными, – жестче, мягче, – но суть – одна. Все зависит от ментальных особенностей индивидов, которые строят эти общества. Но в любом обществе есть и будут иерархия и неравное распределение власти. А – следовательно – и материальных благ. Иначе, без авторитетов, общество просто рассыплется. Его разрушат неконтролируемые единоборства индивидуальных эгоизмов.
– «Индивидуальных эгоизмов»? Это что-то новое, – усмехнулся я.
– Что же тут нового? Есть эгоизм отдельного человека, а есть – общественный эгоизм. И очень часто отдельный человек может стать жертвой общественного эгоизма. В тех случаях, к примеру, когда пытается изменить общественный порядок, устраивающий большинство. Так стая гиен всегда готова загрызть одинокого льва, если он посмеет охотиться на их территории. Но есть также еще и государственный эгоизм, Бобби! Подумайте, разве государства не соперничают меж собой за жизненное пространство?
– Хариф, – сказал я, притворно зевнув, – вам не кажется, что мы с вами пустились в какие-то абстрактные рассуждения? Возможно, эти диковатые идеи вам и кажутся оригинальными, но я считаю их совершенно примитивными. И, кроме того, они мне абсолютно неинтересны! Вы собирались мне рассказать что-то об особенностях вашего гюлистанского общества. Вы намекали, и не раз, что мне следует их учитывать почему-то, будучи у вас здесь в гостях. Я, вполне естественно, заинтересовался. А вы, вместо простых объяснений, пустились в какие-то отвлеченные и совершенно неуместные рассуждения. Так вот, я не собираюсь тратить свое время на всякую чепуху! Мне эта политэкономии на хер не нужна – в университете надоела. Уж извините за крепкое словцо.
Хариф тягостно вздохнул.
– Как с вами трудно. Может быть, переместимся куда-нибудь?
– Куда? – встрепенулся я.
– Ну, мы ведь уже удовлетворили свои желудки? К чему попусту занимать стол? Я предлагаю пройти на Площадь Цветов и посидеть на скамеечке. Если, конечно, вам еще интересен этот разговор.
Я мысленно спросил себя – интересен ли мне разговор? – и, не без некоторого колебания, решил, что интересен. В отель мне пока не хотелось, а для развлечений, на которые я сегодня рассчитывал, еще не настало время.
Я встал и полез в карман за бумажником.
– Что вы делаете, Бобби? – спросил обеспокоенно Хариф.
– Хочу расплатиться, – усмехнулся я его непонятливости. – Или кормят у вас в Алиабаде тоже бесплатно?
– Нет, конечно. Но разве вам в отеле не выдали визитки для таких случаев? Просто отдайте визитку, и хозяин пришлет отелю счет на ваше имя. Значит, не дали? Вот разгильдяйи! Впрочем, я тоже хорош – не напомнил. Ничего, я сейчас все устрою.
Он прошел к хозяину кафе, который стоял, смиренно сложив на животе руки в замке, и что-то начал ему говорить, а тот, вынув книжечку из нагрудного кармашка, поспешно начал записывать, подобострастно кивая головой.
– Это вам, – сказал Хариф, вернувшись, и протянул мне небольшую картонную коробочку с пластмассовой ручкой.
– Что это? – несколько удивился я.
– Так, пустяк, презент от кафе. Здесь варенье в стерильных баночках. Шесть сортов, совсем понемногу. Можно будет заказать чай в номер и полакомиться.
– Очень мило, – промямлил я и состроил благодарственную улыбку хозяину кафе, который словно только этого и ждал, чтобы улыбнуться в ответ своей идиотски-счастливой улыбкой во все лицо и помахать пухлой ладошкой.