Телефонный звонок
Вырывает из ночи
Ты сказал угу
И сорвался вперед в рассвет
Пепел сонных дорог
Переулками прочих
Ты курил на бегу
Серый пепел своих сигарет
На маленькой кухне, облицованной битой плиткой, горит свет. Старенькая забрызганная плита, на ней стоит казан, в котором готовится еда. И несколько человек ждут. Женщина с темными волосами что-то помешивает внутри.
– Ну е-мое, когда там хавка, будет? Охота уже! – говорит один из людей. Он в пестром берете. Он затягивается сигаретой, и приглаживает рукой грязные, крашеные в рыжий цвет волосы, спадающие на плечи.
– Могу тебе холодного наложить, Джин… В отдельную миску, ххех, – ехидно отвечает ему черноволосая.
– Дура вы, Елена Ивановна, – говорит Джин, и забрасывает сигарету в пепельницу. Бычок продолжает дымиться, серый туман поднимается к потолку.
– Убей его. И так дышать нечем! – с неприязнью поглядывая на дымящийся окурок, говорит черноволосая. – Накурили тут.
– Да ладно тебе, – парирует Джин и вытягивает из пачки еще одну сигарету. LD, красный. Полный вкус бумаги. Только сейчас и только для вас – рак легких за ваш счет и с доставкой на дом. Зажигалка выплевывает огонек и набивка вспыхивает. Дым.
– А вот и не ладно! Сколько раз договаривались на лестничной клетке курить! – отмахиваясь рукой и хмурясь, говорит Елена Ивановна.
– Угу, придет бабка и опять будет пилить полчаса – вертеп тут, мол, устроили! – парирует Джин и в очередной раз затягивается. Потом спрашивает:
– Кстати, когда она в последний раз милицию вызывала?
Все некоторое время обсуждают, пытаясь вспомнить. Положение осложняется тем, что обитатели квартиры далеко не всегда сидят дома, а некоторые и вовсе ничего не слышали о феномене бабки.
А ведь у каждой вписочной квартиры есть феномен бабки. Обязательно найдется старая женщина, которая будет вечно ходить, смотреть, как кто живет, допытывать подробности. А потом обязательно вызовет милицию – ведь она, по мнению бабок, должна бороться с несовпадением мировоззрения ее и других людей.
В конце концов, общее мнение устанавливается.
– Давно, уже два дня как, – говорит Елена Ивановна, открывая окно. Джин, сидящий в кресле, не вылезая из него, пытается отодвинуться подальше от ветра.
– Ага, боится чертяка святого духа! – восклицает женщина. Джин пожимает плечами:
– Холодно. Да, давненько бабки не было, – на некоторое время задумывается, а потом продолжает, – кстати, слышали историю? Тут день рождения отмечали. И Иннес в магазин за добавкой пошла. И бабку встречает. Та ей и говорит – вы, мол, из той квартиры? Ну, она говорит, да, мол. А бабка ее спрашивает – ну и вы хоть представляете, что там происходит? Та отвечает – ага, ну и что такого? Бабка говорит – и вы типа это не осуждаете? Ну, та говорит – нет, не осуждаю. А бабка ей – проститутка!
Все смеются. Женщина тем временем снимает с огня казан и ставит его на табуретку.
– Е-мое, ну опять вилки не помыли. Жрите грязными, – говорит она и двумя пальцами вылавливает вилку из раковины.
– Слушай, а ложка где? Ты же знаешь, я вилками не ем, – говорит Джин.
– Ну, похоже, ты выиграл лотерею. Как раз ложки-то и чистые. На… Вечные похороны… – Елена Ивановна отодвигает ящик стола и передает Джину ложку.
Все набрасываются на еду.
– Хряпа! – с набитым ртом говорит Джин.
– И ничего не хряпа, а ирландское рагу! – отвечает Елена Ивановна.
– Там крыса есть? Нет? Значит хряпа, – парирует Джин. Слышится звук открывающейся двери – она слегка скрежещет, потом ударяется об стену.
– Ого, Катька пришла. Как раз жрать закончили. Ща бузить начнет, что ничего не оставили, – отправляя последнюю порцию в рот, бормочет кто-то.
– А нефиг так тормозить. Два часа назад работу закончили. Небось опять пиво бухала, тонкая душевная организация, – усмехается Джин.
Тем временем Катька входит на кухню, осматривает всю честную компанию и говорит.
– Ну, как всегда, все схавали.
Она стоит посреди помещения и лучится улыбкой. Сразу видно, что она что-то задумала. Правда, этого никто не замечает. Джин выгибается через ручку кресла и выуживает из-под стола яркий пакет, роняет сигарету, подпрыгивает в попытке потушить ее, обжигается.
– Фу блин, Катька, все ты. Вот хлеба немного оставалось. Можешь пожевать.
– Да я помню. Сама и покупала, – отвечает и вытаскивает из кармана пачку сигарет. Ява суперлегкая, ваши легкие станут просто супер. Кошка ищет глазами зажигалку, находит ее и пытается добыть огонь. Это получается только с третьего раза, потом Кошка подносит язычок пламени к глазам, и несколько секунд смотрит на пляшущий огонек. Закуривает, выпускает дым, а потом говорит хриплым голосом:
– А я вот вам гостя привела.
– Ну, давай, зови своего гостя. Вечно своих мужиков понатаскиваешь, – недовольно говорит Елена Ивановна, относя тарелку в раковину, – опять пьянствовать всю ночь будете?
– Смотрите глубже, Елена Ивановна! – хихикает Джин, подмигивая ей.
Катька грозит Джину кулаком, и выскакивает из кухни. Все снова принимаются за еду. Потом Кошка вбегает, таща за собой девушку. Надо сказать, что ничего при этом особенного не происходит – не начинает сиять за окном звезда, никто не давится едой. Да и чего тут смотреть? Очередная вписчица подвалила, ну мало ли их тут шляется. В конце концов, это такая традиционная жизнь квартиры. Кто-то приходит, кто-то уходит, и только Джин, как самый главный и почитаемый хозяин – остается. Он просто владелец квартиры. Именно поэтому он единственный сейчас обращает внимание на новоприбывшую. Но, конечно же, не обращается к ней напрямую. Это тоже своего рода этикет.
– Катька, а мы и не знали, что ты… – говорит Джин и многозначительно замолкает. Потом корчит серьезную физиономию. – Явная недоработка мужчин квартиры!
Джин вовсе не хочет никого обидеть. Это традиционная подколка в сторону Катьки, которая никак не принимает Джиновы знаки внимания. А что Елена Ивановна? Ну, ей все равно. Она не обижается. Не обижается и Катька. Поэтому она хохочет и говорит:
– Щас тапком кину!
– Ага, ты его сначала найди. Последний мы на прошлой неделе потеряли, – говорит Джин. Потом добавляет, обращаясь к вновь прибывшей: – Ладно, не обращай внимания. Заходи, коли пришла, дели вон с Катькой хлеб. Ты ничего не притащила?
– Нет, я… – тихо говорит девушка. Она, честно говоря, жутко стесняется. Катька ее перебивает:
– Да блин, ну Джин, ну вечно ты, ну ёклмн, ну дай человеку опомниться. Она сутки как из дома ушла.
Джин ухмыляется, и упихивает бычок в пепельницу. Смотрит на сигаретную пачку, потом махает рукой, и, зевая, говорит:
– А, значит, решила Вавилон бросить? Ну, заходи коли так. Велкам хоум, как говорится.
Джин несколько секунд думает, а потом хватает пачку, зажигает еще одну сигарету, и, выдыхая дым, восклицает:
– Кстати! Я тебя вроде где-то видел.
– Она смотрела, как мы работали, – бросает Кошка, – ну и типа мы с ней потусили потом у фонтана.
Внезапно парень, доселе сидевший в углу, встает, кряхтя поднимается, и относит тарелку в раковину. Посуда звенит. Потом он оборачивается к новоприбывшей и произносит:
– Кстати, а ты откуда вообще такая? Вроде не из Москвы, сразу видно. Я вот, кстати, людей из Москвы сразу отмечаю, они какие-то странные, все торопятся куда-то…
– Джерси, да сколько можно, ну вечно ты Москву ругаешь, вот и сидел бы в своем Нижневартовске, или откуда ты там, – перебивает его Кошка.
– Нижнекамске! Да, я вот тут понаехал, – говорит Джерси гордо.
Люди вокруг снова смеются.
– Ладно, чего мы на человека набросились вообще. Пошли, покажу тебе тут все, – говорит Джин. Он поднимается, бросает окурок в пепельницу, и выходит из кухни в полутемный коридор. Потом останавливается и лекторским тоном начинает: – В общем так, едят тут, спят вон там, а в большой комнате тусуются. Шприцы не курить, а то закопаем на заднем дворе. Ясно?
Девушка робко кивает.
– Спальник есть? А, да, блин, о чем я. Сейчас мы тебе чего-нибудь найдем. Катерина Ивановна, где шит валяется?
– В шкафу, правая дверца, – отзывается та с кухни.
Джин проходит в большую комнату и раскрывает дверцу старого платяного шкафа. Из него моментально вываливаются какие-то драные спальники, одеяла, простыни. Куча тряпья.
– Вот, выбирай себе, только возьми побольше – тут дует, а окна мы все никак не заклеим, влом всем. Сейчас тепло конечно, но щели толщиной в палец. А, ладно. Кошка, слушай, тут твоя гостья тупит, помоги ей.
Катька прибегает из кухни и сразу хватает одной рукой тряпье, а второй ухватывается за девушку и тащит ее в другую комнату.
– Короче, вот ложись в угол, вот тут рядом сплю я, а если тебе потусить охота, то вылезай. Только с Эльфом не ложись потом рядом, даже если он тебя тянуть будет. Ляжешь, а он всю ночь лапаться будет, он такой. Лана, я побежала, тебе еще чего-нибудь нужно?
– Да… Телефон у вас есть?
– Ага, щас найду.
Катька подлезает под кровать и что-то там нажимает. Слышится писк радиотелефона, и она выбегает в соседнюю комнату и практически сразу возвращается.
– Вот он, лови. Все я побежала, давай, спокиночи, угу? – опять выпаливает она и бежит прочь из комнаты. Девушка останавливает ее.
– Погоди. Слушай, а сейчас звонить-то вообще как, не поздно?
– Кому?
– Ну, человеку, который мне предложил… Вписаться.
– Другу?
– Ну… Наверное, да…
– Друг – это тот, кому можно звонить всегда.
Нарисуй мне звезду
Да повыше подвесь
Путеводную нить
Протяни мне с небес
Чтобы было тепло
В переулках судьбы
Чтобы нить отвела
От злодейки-беды3
Ты сидишь в пустой комнате и смотришь в окно. Кажется, будто ветви лезут в стекло, сквозь них светит луна. За стенкой – шум голосов. Ты переводишь взгляд на телефон и думаешь. Звонить, не звонить? Наверное, уже поздно. Интересно, он спит? Наверное, нет, хотя, кто знает. Ты набираешь номер. Гудок, второй – бросают трубку. Набираешь номер еще раз – и с тем же результатом. Кладешь телефон рядом с собой и пытаешься заснуть. Потом открываешь глаза. Виден пожелтевший потолок, который не ремонтировали уже очень давно. Ты переворачиваешься на бок, и дотягиваешься до брошенной сумки, и достаешь из нее папку. А в папке – рисунки. За стеной играет флейта. Доносятся голоса.
– Ну вот, я тут немного похавать принес. Это вот картошка, мало правда. Была еще морковка, но она сгнила и я ее выбросил.
– А бейбика я назову Растиславом. Не Славой, а Растиком. Он у меня президентом будет. Ямайки.
– Джин, понавписывал тут всяких, теперь не пройти не проехать! Дай сюда чаю, все равно там сидишь.
– А сама?
– А я сама тут сижу, а вовсе даже и не там. Если я встану, то буду стоять там, а не тут, и вообще, мне лень, мне лень!
И ты смотришь на бумагу. Как жаль, что ты не смогла взять с собой все! Хотя, этого, наверное, хватит? Ты перебираешь рисунки. Портреты, пшеничные поля, скалы, море. И ты вспоминаешь.
За столом сидят отец и мать. Они вечно сидят за столом, и говорят. Говорят о ценах на рынке, говорят о президенте. Отец еще и газету читает.
Но вот он отрывается от прессы и поворачивается к тебе.
– Милая, – говорит он с издевающейся интонацией, – ты ничего не забыла? Ты должна сходить на вокзал и дядю Лешу встретить. Он же у нас проездом, хоть увидишь его.
Ты вскакиваешь с табуретки.
– Ой, да.
– Не «ой, да», а собирайся и бегом, – назидательным тоном говорит отец.
– А как я его узнаю?
– Сам тебя, небось, узнает. Третий вагон.
Ты набрасываешь на себя легкую куртку и бежишь к вокзалу. Тусклый город – вон там старая водокачка, а за ней поле, на котором растет кукуруза. И, конечно же, вокзал, ты так любишь сюда приходить, смотреть на отъезжающие поезда, чувствовать запах сгоревшего мазута вперемешку с креозотом. Тебе всегда казалось, что именно это дух путешествий.
И вот он, поезд. Он стоит уже давно – все разошлись. Неужели ты опоздала? Вбегаешь в привокзальный буфет. За столиком сидит человек, который сразу оборачивается к тебе.
– Дядя Леша? – восклицаешь ты.
– Ага, а кому тут еще быть? Я вот тут поесть пока решил, пока тебя ждал, – говорит он. У него густой, добродушный голос. У него всклоченные седые волосы.
– Ну что, пойдем? Давай добежим до дома, я сброшу там вещи, ага?
– Я не очень сильно опоздала?
– Да нет…
Вы идете по привычному маршруту. Дядя Леша шагает быстро, и постоянно забегает вперед.
– Сколько лет я тут не был. Нравится мне ваш город, спокойный, – говорит он, постоянно оглядываясь по сторонам.
– А почему вы у нас не живете? – удивляешься ты.
– Ну, так у вас скучно. Что тут делать? – резонно замечает дядя Леша.
– Это да…
Вы подходите к дому, ты открываешь своими ключами дверь, закрытую на два замка. Входите внутрь. Отец и мать сразу вскакивают.
– Леша, сколько лет, сколько зим!
– Алексей Васильевич, совсем вы нас забросили! Вы, небось, голодный, с дороги-то? Давайте мы вас покормим и на работу пойдем.
– Нет, я в вагоне-ресторане поесть успел, – говорит он, и подмигивает тебе, – давайте ваша стрекоза мне лучше город покажет!
– Ага, в музей вот сходите, у нас новый совсем! Вся история города за сто тридцать лет существования! И офисное здание построили, тоже недавно, красивое очень, – говорит мать.
– Ну, это мы там разберемся, давай, попрыгунья, вперед.
Вы снова выходите на улицу, теперь, без сумок, он идет еще быстрее.
– Показать офисное здание? – спрашиваешь ты.
– Да, ладно, чего я их, не насмотрелся. Ты лучше покажи то, что тебе самой нравится.
– Но ведь это, наверное, неинтересно.
– Да ну тебя, глупая. Что может быть неинтересно, если человеку нравится? Веди давай!
И ты приводишь его к песчаному откосу. Ты любишь сидеть на нем теплым летним днем, и смотреть на мерцающее внизу озеро. Далекий лес, кажется, нашептывает тебе слова, а убегающая к горизонту грунтовка зовет в дальние страны, хотя ты и знаешь, что она обрывается у складов. Но наверняка дороге хотелось бы вести далеко-далеко, да так, чтобы по ней ехали сотни машин, или шли тысячи людей… А иначе – какая она дорога, раз не хочет этого?
Дядя тоже сначала долго смотрит на воду. Потом кряхтит и садится на землю.
– Ой, да вы чего, тут же грязно! – восклицаешь ты.
– Какая это грязь, это земля…
Ты садишься рядом.
– Если бы я был художником, обязательно бы это нарисовал. Но, увы, нету во мне таланта, – он мечтательно смотрит вдаль, вытаскивает из кармана мятую пачку Явы и закуривает. А ты практически не замечаешь, ничего вокруг. Только смотришь на сверкающую гладь озера. И твои губы сами выговаривают слова.
– А я рисовала.
– О, так ты рисуешь? – удивляется он. – Покажешь?
– Ну, зачем это вам?
– Слушай, я же тебе говорил. Интересно.
Вы еще долго гуляете по городу. Ты показываешь ему сосну, в которую ударила молния, и самый большой в округе муравейник, и руины старого коровника.
– Когда-то здесь был совхоз-миллионер. Но потом стало ненужно.
– Да, я его помню. Та еще помойка была. Передовая, – неожиданно зло говорит он.
Потом вы возвращаетесь домой. Мать с отцом еще не успели прийти с работы, и вы проходите в кухню и наливаете чай.
– Ну-ка, давай, показывай, что нарисовала.
Ты вытаскиваешь папку с рисунками.
– Только родителям не говорите. Им не нравится.
– Я что? На болтуна похож?
Он смотрит на листы альбомной бумаги.
– Слушай, а здорово! Я давно такого не видел. Ты училась где-нибудь?
– Нет, я просто рисую…
– У тебя талант, настоящий, тебе обязательно учиться надо. Ты же в художника вырасти сможешь. Может, давай я с папой и мамой твоими поговорю?
– Нет, ну что вы! – пугаешься ты.
– У меня получится. Правда. Ты же, как раз, в следующем году школу заканчиваешь? Самое время, ну что ты тут делать будешь? Дояркой работать?
– Я пока не знаю. Родители обещали устроить.
– Ага, в магазине колбасой торговать. Дай еще посмотреть лучше…
И он продолжает смотреть твои рисунки. Их еще никто так внимательно никогда не рассматривал.
А вечером ты сидишь в комнате и вслушиваешься в разговор за стеной.
– Нет, ну Леша, я тебя конечно понимаю. Ты все жалеешь, что в детстве тебя в музыкальную школу не отдали. Помню, театрами всякими занимался, время свое тратил. Баловство все это. – говорит отец. По голосу слышно, что он явно скучает:
– Она должна замуж выйти, семью нормальную создать, а не мотаться по всему свету с голой жопой, картинки малевать. Ей профессия нужна!
– Да чем вам художник не профессия? Поражаете вы меня. Вот Пушкин тоже приходил в деревню, а его спрашивали, где он работает. Он отвечал, поэт, мол, я. А ему говорили – это дело хорошее, а работаешь-то где? И вы такие же, – говорит дядя Леша. Он явно растерян – похоже, не ожидал сопротивления. Он просто плохо знает родителей. Они уже сшили свою жизнь – и теперь считают, что по тем же самым лекалам можно выкроить и чужую судьбу. Потом скрепить доставшимися по наследству нитками. Поэтому они говорят уверенно.
– Ну, ты то ее с Пушкиным не равняй, мала козявка слишком.
– Мала, не мала, а учится ей все-таки стоит. Вы ее рисунки видели? – уже не надеясь, говорит дядя Леша. Так, просто из упрямства. Его аргументы разбиваются, будто о бетонную стену. В разговор вступает мать:
– Да вот еще время тратить.
Как отрезала.
– Все равно ей учится год. Там разберемся, – поддерживает ее отец. Тема разговора уходит в сторону, все скатывается к обычным проблемам.
– Да вам же выезжать скоро, давайте покушаем на дорожку.
– Леша, ты письмо не забыл захватить?
– Вот, берите чайку, вам картошки наложить?
– Не хочу я есть, я уж лучше пойду сейчас. Там на вокзале посмотрю, может сувенирчиков каких прикуплю…
Похоже, дядя Леша наконец-то понимает, что смысла в его уговорах нет.
– Может, Леша, я тебя провожу? – облегченно реагирует отец.
– Да ладно, чего ты мотаться будешь. Я дорогу запомнил.
Они прощаются, и дядя Леша выходит из дома.
– Эй, ты, спишь там? – кричит отец. Ты стараешься не дышать. – Ну, спи.
Отец с матерью укладываются, а ты ждешь. Потом открываешь окно и вдыхаешь летний воздух. И вылезаешь из окна по стоящему рядом дереву. Обдирая руки о шершавую кору, и мотая головой, стараясь стряхнуть листики, что лезут в лицо. Давненько ты так не убегала из дома. А убегала когда-нибудь? В детстве, наверное.
На вокзале уже стоит поезд. Дядя Леша ждет тебя у вагона.
– Ну вот, и сейчас чуть не опоздала.
– Там родители долго спать не ложились…
– А я думал, у тебя часы сломались.
– Да у меня их и нет.
– Как это нет? Непорядок! Такая большая, и часов нет? На вот, возьми.
И он вытаскивает из кармана старые наручные часы. Потом усмехается: – На память что ли, вряд ли я к вам еще когда заеду. Они мужские, но можно в кармане носить. Извини, больше подарить-то и нечего, не покупать же дребедень всякую на вокзале.
– Ой, надо было вам рисунок какой-нибудь подарить!
– Да ты что. Береги их. Слушай, ты все-таки попытайся, насчет художественного подумать. Может и удастся чего. Жаль времени нет, а то бы я их все-таки убедил, наверное. Нет, ну как давно Павла не видел, а он так изменился. Ты вот что. Скажи родителям, что у меня пожить можно будет, так что общежитие искать не понадобится. Вот телефон, обычно или я, или жена дома. Впиш… в смысле, пристроим пожить.
Поезд слегка дергается, и из двери высовывается проводник.
– Да вы залезать будете? – говорит он.
Дядя Леша смотрит на тебя долгим взглядом.
– Держись, стрекоза, – говорит он и удивительно легко запрыгивает на подножку.
Поезд отъезжает, а ты еще долго смотришь ему вслед.
Как давно и недавно это было! Иногда мы так привыкаем к тому, что происходит вокруг нас, идем по предначертанному пути, и все вокруг тоже привыкают к этому, что нужен посторонний человек, который посмотрит на ситуацию свежим взглядом. И только он может открыть тебе глаза на очевидное.
Вот так и заканчивается воспоминание. Девушка вздыхает и снова смотрит в потолок. И все же, куда он делся? Еще раз позвонить? Наверное, это бессмысленно. Она достает из кармана часы. Половина десятого. Отложить рисунки, устроиться поудобнее на куче тряпья и заснуть. Иногда бывает так, что сделать нельзя ничего. Можно подобно мотыльку биться о ребристое стекло рассеивателя промышленного керосинового фонаря. А можно просто лечь спать, а потом, с утра, найти путь к огню и обрести счастье. Сгореть.
Бумажные листы лежат в углу.
Серое пламя дрожит
Брызги огня улетают в небо
Наша задача проста
И где бы я только не был
Флаг над собою нести
Флаг побежденных
Бремя бескрылых птиц
В небе рожденных
Она просыпается, перед ее глазами пожелтевший, давно не ремонтированный потолок. В комнате спят люди. Кто-то на кровати, кто-то на полу, завернувшись в спальники. Рядом спит Катька, ее спальник пестрый, рыже-зеленый. Ее рука лежит на девушке. Та еще раз осматривается и откидывает руку. Кошка не просыпается. Слегка толкнуть ее, прошептать на ухо:
– Катька… Слушай, мне нужно идти сейчас. В институт, посмотреть, когда там прием начинается.
Спящая Катька ворочается. Она все еще в объятьях Морфея, видно ночью хорошо погуляли. Тем не менее, она выдавливает из себя, причем не шепотом, а довольно громко (она привыкла не бояться разбудить окружающих):
– Сколько времени?
Девушка садится, лезет в карман джинсов и вытаскивает часы. Те самые, мужские, с потертым кожаным ремешком.
– Уже девять утра.
– Сколько? Да ты убить меня хочешь? В такую рань вставать, с ума сошла. Иди, дверь захлопни просто. Потом возвращайся давай. Хотя погоди… – она приподнимается, толкает Джина. Тот недовольно ворчит:
– Чего тебе, ебта?
– Проездной дай. Ты все равно сегодня никуда не собирался.
Джин ругается, потом лезет под стол, и достает из красного рюкзака картонный прямоугольничек.
– На, только не проеби.
– Но я…
Катька усмехается:
– Ну, ты же не проебешь?
– Нет.
– Ну и лады, – говорит Катька и бухается обратно на пол, – все, я засыпаю, я заснула…
Девушка выскальзывает из-под груды тряпья и проходит на кухню. Там видны следы ночных посиделок – раковина забита грязными тарелками, в пепельницах умершие окурки, на стене надпись помадой «Смерть уже вот». Девушка некоторое время в нерешительности смотрит на надпись, потом подходит к столу, на котором стоит стакан с прозрачной жидкостью. Она поднимает его, нюхает, качает головой и отставляет стакан обратно на стол. Потом подходит к раковине, выбирает наиболее чистую чашку, наливает холодной воды и выпивает. Потом она стоит и в нерешительности смотрит на грязную посуду. Внезапно, за стеной слева кто-то начинает шевелиться. Открывается дверь туалета и оттуда, покачиваясь, выходит Джерси. Он проходит на кухню, кидает мутный взгляд на девушку, потом подходит к крану, открывает его, и пьет холодную воду. Девушка смотрит на него и спрашивает.
– Можно я посуду помою?
– Эээ… Ну, валяй, причиняй пользу, – бормочет Джерси, плюхается в кресло, некоторое время шарит по столу, потом трясущимися руками вытаскивает мятую пачку из кармана и закуривает. Девушка моет посуду, а Джерси выпускает дым в потолок. Вот такое вот разделение труда. Пять минут проходит в молчании – никто не говорит ни слова. Тогда девушка подхватывает сумку, говорит «Пока» и выходит из кухни. Джерси бормочет что-то невнятное вслед.
На улице она понимает, что очень хочет есть. Прямо перед домом расположен маленький магазинчик – из тех, где шампуни валяются на полках вперемешку со спиртным, сникерсы жадно смотрят на покупателя желтыми глазами нарисованного арахиса, а бутылки с абсентом ждут, когда им удастся запустить кого-нибудь в космос на вертолете алкогольно-алколоидного бреда.
У магазина стоит сомнительная компания. Они расположились около потрепанной девятки с открытой дверью. Из салона несется однообразная умца-умца. На капоте машины стоят несколько бутылок с крепким пивом – и это в такую рань. От толпы отходит один парень. У него короткие черные волосы и неприятный низкий лоб. В его глазах отражаются десятки часов занятий в тренажерном зале.
– Не хочешь присоединиться? – говорит он неприятным голосом.
– Нет, спасибо я спешу!
– Ну, так и мы тут ненадолго.
– Нет.
– А закурить не найдется? – говорит он, понимая, что стандартные подходы не действуют.
– Извините, не курю.
– Такая маленькая, а уже такая дура. Ну и хуй с тобой, – разочарованно говорит парень.
Девушка проскальзывает в магазин. Много стариков, которых возраст вышвырнул из-под одеяла в несусветную рань, женщины с когда-то добрыми, но ныне издерганными и остервенелыми лицами. Они бродят между полок, остекленело уставившись на яркие этикетки, и набирают все что под руку попадется.
Девушка проходит мимо стеллажей, уставленных продуктами, и выбирает батон белого хлеба. Пробует помять его, но тот почти не проминается – черствый.
Ни на что другое не стоило и рассчитывать. Девушка подавляет вздох и идет к кассе. Люди мечут на прилавок мятые десятки и пахнущие химией сотни. Кассирши отвечают на это залпами сверкающей мелочи.
Ее очередь медленно подходит. Она кладет батон на заляпанный бело-сиреневый пластик.
– И все? – спрашивает кассирша.
Девушка кивает и смотрит в кошелек. Ситуация там не то чтобы катастрофическая, но весьма и весьма безрадостная. Унылый полтиник делит внутреннюю Монголию кошелька с грязной десяткой. Эдакое кармическое соседство двух разно-одинаковых сущностей. Девушка платит за хлеб и у десятки появляются сестры.
Зато хлеб вкусный. Она вгрызается в него зубами, и выходит на улицу. Потом оглядывается. Вокруг много людей. Пусть они и не обратили на нее внимания, но с детства в голову любого жестко вбито, что при всех есть неприлично.
Поэтому девушка убирает батон в сумку. Тот не влезает полностью и торчит надкусанным куском. Она смотрит на это, и переворачивает хлеб нетронутой частью вверх. Так лучше.
Она доходит до метро. Там она подходит к дежурной, которую опознала по синей форме и красному войлочному головному убору.
– Вы не подскажете, как проехать к…
– Ты чего, дура? Не видишь, вон схема висит! Иди и посмотри сама, я тут не нанималась вам всем рассказывать! – взрывается тетка и тычет пальцем в сторону стены.
– Извините… – выдавливает из себя девушка, подходит к стене и там находит нужную станцию. Пока она ищет станцию, сама того не замечая, откусывает несколько кусков хлеба, и также машинально закидывает остаток в сумку, закрывая ее на молнию. Потом говорит дежурной: – Спасибо.
– Ты у меня тут еще поиздевайся, сука! – моментально начинает вопить та.
Девушка решает, что лучше промолчать, и идет к проходу. Потом останавливается, увидев, что люди проходят через турникеты, засовывая в щели приемников проездные. Она тоже достает свой билет, и после нескольких попыток ей удается пройти. Она становится на эскалатор и едет вниз.
– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…
Не стесняйся спрашивать путь к своей цели. Люди, которые будут на тебя злиться, просто не понимают, какое это счастье, когда у тебя есть, куда идти.