Przejdź do audiobooka
Маман схватилась за голову, не зная куда девать книги, а папаша приказал своему денщику-прапору соорудить во всех комнатах нашей квартиры полки-стеллажи и заявил, что пока он не соберёт пять тысяч томов – не успокоится.
– Жора, но почему же именно пять тысяч, а не две или полторы? – язвительно спросила маман.
– Потому что у Федулова четыре с половиной! И вообще – это больше не обсуждается! – прорычал папаша, и на этом разговор был закончен.
Книги привозились в коробках и чемоданах из каждой папашиной командировки, и маман аккуратно выставляла их на полки. Папаша книг никогда не читал, маман уважала Драйзера и Стендаля, а я «глотал» всё подряд. Когда совсем не было карманных денег, я продавал знакомому чуваку книги из «второго эшелона». Папаша, выпив перед сном полстакана настоянного на полезных травах спирта, подходил к одному из стеллажей и любовно поглаживая цветные книжные корешки, разговаривал с ними: «Ну что, хорошие вы мои, скоро мы этого Федулова сделаем. Как стоячего обойдём». Что и ни говори, а в нём всегда сидел крепкий дух соревнования!
Я старался от папаши не отставать и создал свою «библиотеку Фишера», которая состояла из ворованных книг и хранилась в бельевом ящике под диваном. Первой и любимой книгой была «Одиссея капитана Блада» со множеством размазанных фиолетовых штампов какой-то занюханной районной библиотеки. Помните, у него ещё было три корабля «Арабелла», «Лахезис» и «Атропос», названые в честь женщин-богинь? Последним и самым ценным экземпляром в моей коллекции был раритетный трёхтомник философа Мишеля Монтеня, который подогнал мне Серж, прочитавший за всю жизнь два футбольных справочника и «Новую книгу о супружестве» немецкого доктора Нойберта. А приобрёл Серж этого Монтеня совершенно случайно. Когда он, отболев и получив по морде за свой любимый «Спартак», возвращался последней электричкой из Москвы, к нему подсел пожилой ласковый гражданин и предложил выпить вина. Вино, по словам гражданина было «изумительно вкусным» и находилось в одной из квартир города Химки. Серж купился на посулы и поехал к ласковому гражданину, который оказался профессором-филологом и гомосексуалистом. После распития дешёвого портвейна «Кавказ» начались предварительные ласки, и филолог, получив сокрушительный удар в челюсть, упал на пол. Серж взял с полки три первых попавшихся тома и, сказав пускающему кровавые слюни профессору: «Это – за моральный ущерб», свалил из квартиры. Я долго ржал над Сержем, но рассказывать никому не стал – друг всё-таки. В честь философа Мишеля мы тогда здорово напились и оклеили стену моей конуры фотографиями, вырезанными из журнала «Юный натуралист», который очень нравился мамаше и выписывался «для меня» вместо «Иностранки» и «Ровесника», потому что они были дорогими. Последним штрихом в новом дизайне обоев стал плакат с любимой группой «Uriah Heep», купленный за 25 рублей в сортире московского ГУМа. Он здорово смотрелся среди медведей, енотов и добрых слонов!
Тумба подошла ко мне в школе перед экзаменом по английскому и, приклеив на свою жирную физиономию снисходительную улыбку, произнесла
– Очень жаль Иннокентий, что ты так плохо написал сочинение. Очень жаль. Ведь ты, если не ошибаюсь, будешь поступать в военно-политическое училище, а там очень важны знания русского языка и литературы. Очень важны.
– Важны – согласился я – только я в это училище поступать не буду.
– Как?! – искренне удивилась Тумба – ведь мы недавно разговаривали с… – она вовремя остановилась и настороженно посмотрела на меня.
– С кем разговаривали – нагло глядя ей в глаза спросил я – с папой?
– Конечно, нет. С твоим папой, Иннокентий, мне удаётся пообщаться очень и очень редко, так как он человек очень занятой, что и неудивительно при занимаемом им важном посту – понесла херню Ульяна Егоровна – я разговаривала с Зинаидой Прокофьевной. Впрочем, что это я отвлекаю тебя?
Она приблизилась ко мне, и я услышал запах удивительной смеси губной помады и застарелого кариеса
– Я надеюсь, что ваш инцидент с Сарой Михайловной исчерпан и желаю тебе сдать экзамен по английскому языку на «отлично» – прошипела Тумба, гипнотизируя меня немигающим взглядом.
– Большое спасибо – пролепетал я и представил себя маленьким пушистым кроликом с чёрно-белой шкуркой, аккуратными ушками и розовым носиком, скорее всего – карликовым.
Когда я очухался от её пожелания, она уже проносила свой царственный кардан в двери учительской.
Да, эта сволочь умела создать настроение! А я и думать забыл про то, как полгода назад мы с Сержем проникли в лингафонный кабинет перед уроком и заменили на магнитоле бобину с оксфордским английским на «God save the queen» в исполнении «Sex pistols». Сара Михайловна пришла в бешенство, и её, как пишут в старинных книгах, чуть не хватил апоплексический удар. Я почему-то вспомнил картину «Опять двойка» и пошёл на экзамен.
Вернувшись домой, я тихо пробрался в свою комнату и пригорюнился. Эх, жаль, что никогда мне уже не быть тем белоголовым пятилетним пупсом, которому каждая встречная бабка старалась всучить конфету… Чтобы как-то отвлечься от горестных дум я стал настраивать гитару и слушать, как мамаша занимается любимым делом.
«Пошла-а… Коб-была! Обтянула свои ляжки! Тьфу! Мерзавка! Фашистка! Дрянь!» – эти прекрасные слова маман орала, глядя на улицу сквозь надраенное до блеска стекло кухонного окна. Вероятно, так она выражала неприязнь к этому несправедливому и жестокому миру. Проводя сеансы психологической разгрузки, она всегда следила за тем, чтобы окна в квартире были закрыты. Всему виной был Пол Маккартни и его «Миссис Вандербильт». Эту песню я врубил на всю катушку, когда в один из жарких майских дней пришёл из школы после осточертевших уроков. Окна были открыты, по комнатам гулял сквозняк, а я плясал в одних трусах перед колонками и во всю глотку орал дурацкий припев. Внезапно мне показалось, что эта нехитрая композиция набита какими-то мрачными звуками и полна дисгармонии. Прискакав к окну, я выглянул на улицу и увидел похоронную процессию, впереди которой шёл военный оркестр, портя своими дудками мою весёлую песню. Все, кто шёл за гробом, задирали лица вверх и гневно пялились на меня. И что?! Я же не знал, что в этот день хоронят какую-то военную шишку! Маман потом долго глотала антидепрессанты, а папаша пил спирт и угрожал мне побоями. Закомплексованные люди! Вот негры, к примеру, на похоронах веселятся и ходят все в белом. Они понимают, что покойник должен свалить из этой жизни легко и свободно. Я тогда сказал предкам, что если умру от кровоизлияния в мозг, осваивая эту поганую школьную программу, то пусть меня кремируют и пепел развеют над Гангом под песню битлов «День рожденья»: « Ту-ду-ду-ду-ду-ду-тудум»! Ду ю андестенд?
Я настроил гитару и аккуратно водворил её в потрёпанный чехол, а потом, ловко прошмыгнув незамеченным к входной двери, покинул уютное родительское гнездо и очутился в мире, полном опасностей. У озера, рядом с небольшим лодочным причалом, меня уже ждали верные друзья.
– Покатаемся? – Серж деловито похлопал ладонью по карманам моей джинсовой курточки – а чё пустой?
– Хуй в очё – мягко ответил я и добавил – и так еле ушёл. Маман в трансе после экзамена…
– Ладно, забей, у нас всё есть – Лунатик качнул пакетом, который он держал в руке.
– Ага, поплыли с нами, там – Серж указал взглядом на пакет – там столько вкусного!
Я заглянул в пакет, и увидев внутри него два фугаса «Агдама», радостно воскликнул
– Поплыли!
– Сначала захватим фрегат – ухмыльнулся Серж и стал отвязывать от причала лодку учителя автодела.
О «дяде Ване», как его ласково называли нашей школе, слухи ходили разные. Говорили, что он в молодости бил китов на океанских просторах, мыл золото в Сибири, сидел на Колыме и тренировал самбистов в ЦСКА. Скорее всего это было неправдой, так как слухи распускал ни кто иной, как сам Иван Борисович. Хотя, в его бычьей силе я лично не сомневался, увидев, как на первом же ознакомительном уроке он согнул в дугу кочергу, принесённую из гаража, и сказал, что так будет с каждым, кто плохо учит автодело! После этого силового трюка интереснейшие лекции о двигателях внутреннего сгорания, поршнях и цилиндрах конспектировал даже непробиваемый двоечник Юра Плюенков, чьим любимым занятием на всех уроках было ковыряние пальцем в носу. Исключение составляла лишь биология, на которой он, глядя на молодую жопастую училку, занимался рукоблудием, специально проделав для этого удобные дыры в карманах брюк.
Когда, освоив теорию вождения, мы перешли к практике, я очень удачно разбил морду школьного “ЗИЛа”, приложив её к невысокой бетонной ограде рядом со школой. Иван Борисович объяснил «тупому ублюдку», чтобы тот «больше никогда не касался руля», иначе он «порвёт ему жопу на британский флаг»! Ничего не имея против расцветки английского флага, я всё же согласился с железными доводами нашего автомобильного гуру. С тех пор я изучал только теорию, а «дядя Ваня» занимался с девушками, в азарте вождения хватая их розовые коленки вместо рычага переключения скоростей. Его учительская карьера закончилась внезапно после того, как он попытался выйти из магазина мужской одежды в новеньком импортном костюме, предварительно оставив в примерочной свои старые обноски. Так почему нам было не взять его лодку?
Чудесным летним вечером, совершив кругосветку по озеру и употребив по назначению «Агдам», мы причалили к родному берегу, на котором нас поджидал Малёк и его пятеро товарищей. На руки товарищей были намотаны солдатские ремни с заточенными по краям и залитыми свинцом бляхами. Малёк, по-отечески тепло улыбаясь, достал из кармана «выкидушку» и двинулся на Сержа. Знаете, только в индийских фильмах я видел, как герой долго умирает от ран и признаётся в любви девушке своего сердца! Уверяю вас, что в жизни такого нет. Получив хлёсткий удар по черепу, я увидел, что кровь заливает мне глаза и быстренько отключился. Очнулся на операционном столе в госпитале от хриплого баса военного хирурга
– Брей ему башку быстрее, будем зашивать!
– Виктор Васильевич, жалко, такие волосы красивые…
– Лен, хватит соплю жевать! Брей!
Я почувствовал запах нашатыря и прикосновение лезвия к голове
– Где я?
– О! Больной очухался! Тебя как зовут?
– Иннокентий…
– Так вот, Кеша, анекдот: старый генерал сидит на совещуге и засыпает. Просыпается и, не понимая, где он находится, говорит
– Идея?!
– Какая идея, товарищ генерал? – это уже его подчинённые с блокнотами и ручками к нему лезут.
– Иде я нахожусь?!
– Смешно…
– Ну вот, значит ты всё понимаешь. За-ме-чательно! Лен, давай новокаин!
Лена «дала новокаин», и хирург, которого я мысленно прозвал «Лемешевым», стал накладывать швы
– Ты за кого болеешь, за «Спартак», или за ЦСКА?
– За ЦСКА…
– Да, ладно, это же неинтересно! ЦСКА – это сборная, а «Спартак»– это команда! Да, блядь, тут шесть швов, не меньше! Больно?
– Нет…
– Вот и молодец! Тут недавно одного майора привезли без сознания. Голова разбита, и жопа обгорела. Представляешь?
– Нет…
– А зря. Весёлое зрелище! Этот майор нечаянно вылил масло на новую блузку жены. Жена в истерике, а блузка из нейлона. Он где-то читал, что пятна выводят ацетоном. Налил в тазик ацетон, положил блузку и стал ждать. Блузка растворилась. Он жутко расстроился, вылил всё из тазика в унитаз, сел посрать и закурил. А спичку под себя бросил. Закрытое пространство под его жопой загорелось, и он вышиб головой дверь! А у тебя, блин, только голова! Мелочи. Вот и всё. Шесть швов! Полежишь пять минут и свободен!
– Спасибо….
– «Спасибо» в стакан не нальёшь – улыбнулся хирург и сняв с руки перчатку, щёлкнул пальцами – Лена, у нас там где-то спирт был!
«Шёл отряд по берегу, шёл издалека. Шёл под красным знаменем командир полка. Голова повязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве»… Ничего по траве не стелилось. Увидев меня с забинтованной башкой, маман резко уронила свой зад на тумбочку в коридоре, а папаша закурил «Беломор».
– Кто это тебя так? – спросил папаша, внимательно разглядывая мою опухшую физиономию.
– Никто. С мопеда упал – грамотно соврал я и честно посмотрел папаше в глаза
– С какого, блядь, мопеда?! – начал выходить из себя папаша.
– Жора, можно без нецензурщины?! – попросила охреневшая маман
– Рига – 16.
– При чём тут Рига?!
– Это мопед Сержа. Рига-16. Я вас просил в восьмом классе, но вы не купили. И, вообще, мне плохо, и я хочу спать.
– Сын, перед тем как идти спать, ты должен сказать нам с отцом правду! Каким образом ты получил эту травму?
– пришла в себя маман и стала задавать наводящие вопросы.
– Мы что, в гестапо? – спросил я и вспомнив страшные истории про фашистов и замученных партизан, добавил – у меня, кажется, сотрясение мозга.
– А мне кажется сын, что там уже нечего трясти – холодно сказала маман и повернувшись к папа
ше спросила – Георгий, он сможет поступить в училище?
– Сможет. Я завтра Никанорову позвоню.
В ту ночь я заснул, как убитый, и мне снился военный хирург. Он разматывал бинт на моей голове и говорил: «Разве «Нимфа» кисть даёт, туды её в качель»?!
На экзамен по истории я пришёл с красивой белой «чалмой» на голове.
– Вот видишь, я всю жизнь говорила, что тот кто сеет ветер, пожнёт бурю – как всегда чужими словами выразила свою гениальную мысль историчка, указав пальцем на свежие бинты – разжалобить меня, Бобров, у тебя не получится. Бери билет.
– Как говорила моя бабушка: «Видимое временно, а невидимое вечно» – грустно вздохнул я про себя и взял билет.
Вся фишка в том, что с Матушкой Гусыней я имел неосторожность поспорить ещё в шестом классе, когда мы изучали Средневековье. Вместо того, чтобы красочно рассказывать нам о кровавых битвах, великих художниках и жестоких инквизиторах, она заставляла нас на каждом уроке чертить хронологические таблицы. Как и всё самое тупое в этом мире, таблички чертились ею на доске с очень серьёзным лицом. После очередного «чертежа» с датами Гуситских войн я не сдержался и поднял руку.
– Татьяна Ивановна, можно вопрос?
– Надеюсь, этот вопрос по теме?
– Да, по теме. Почему мы всё время чертим таблички, а вы нам ничего не рассказываете?
– Дальше урок будет вести Бобров – объявила Матушка Гусыня классу и кивнула головой в сторону доски – выходи, Бобров.
Я вышел и своими словами описал события, которые происходили в Средневековой Европе, особенно отметив то, как чехи наваляли бундесам, используя вагенбурги, моргенштерны и арбалеты. В довершение к рассказу я схематично изобразил на доске гуситского пехотинца, вооружённого пищалью и костёр, на котором сожгли Яна Гуса.
– И всё – таки, Бобров, назови дату сожжения Яна Гуса?
Конечно, я ничего ей не ответил, потому что с памятью на даты у меня всегда было туго. Вру. В хронологии и хронометраже рок-н-ролльных песенок я рубил хорошо. Вот, к примеру, в 79 году у «Nazareth» вышел альбом «Expect no mercy»!, что в переводе означало «Не ждите пощады»! А первая вещь с этого альбома так и называлась и длилась три минуты и двадцать шесть секунд! На обложке один страшный гоблин долбил по репе другого, а тот оборонялся. И вся эта красота на фоне, отливающего всеми цветами радуги, человеческого мозга. Забойный пласт! Если будет время – послушайте обязательно!
– Ну вот, видишь, а ты не хочешь чертить таблицы. Садись, «два»! И вызови родителей, я хочу с ними поговорить! – сказала историчка – Видите, ребята, таблицы это самое важное в изучении истории. Выучив даты, вы по ним вспомните всё! А вот Бобров этого не понимает! – после чего она неожиданно провыла на латыни – «O santa simplicitas» !
– Что это?! – недоумённо посмотрел я на неё.
– «О, святая простота»! – так, между прочим, сказал Ян Гус старенькой бабушке, которая из благих намерений подложила под его костёр пучок сухого хвороста!
«То есть, благим намерением этой бабушки-садистки было то, чтобы Ян быстрее сгорел?!» – подумал я, но дискутировать не стал.
С того дня Матушка Гусыня вызывала меня к доске сурово и постоянно. Время от времени, когда у Гусыни было хорошее настроение, я даже получал хорошие оценки. Историчка обожала поездки на экскурсию в Москву. Особенно в Третьяковскую галерею. Благодаря ей и Тумбе мы всем классом побывали там семь раз – я считал. Каждое посещение галереи Матушка Гусыня останавливалась у картины какого-то известного художника под названием «Бабушкин сад» и долго на неё смотрела. Наверное, представляла свою тихую старость. Мне больше нравился верещагинский «Апофеоз войны», на котором была изображена пирамида из черепов на фоне голубого неба, жёлтого песка и виднеющегося вдали азиатского города. Над всем этим великолепием кружили хищные птицы, а некоторые из них сидели на черепах. Хотя, я не понимал зачем они там сидят, ведь всё самое вкусное уже съедено? Короче, этот «апофеоз» здорово бы подошёл к обложке нашего магнитофонного альбома, который мы с Лунатиком и Сержем собирались записать в недалёком будущем. Тексты восьми песен, половина которых была про несчастную любовь, а половина – про тяжкую судьбу человека в СССР, Лунатик уже написал. Тексты были явно антисоветскими, и за них могли посадить. Лунатика, вообще, всегда тянуло на антисоветчину. В той же Третьяковке мы очень удачно напоролись на выставку американского поп-арта, и пока Матушка Гусыня в очередной раз застыла у своей любимой «бабушки», а тётка-экскурсовод рассказывала об особенностях мраморного женского торса, Лунатик, я и Серж уделили полчаса разглядыванию буржуйских картин. Мне понравился Энди Уорхолл с его разноцветной Мерилин, Лунатику – какой – то дикий коллаж с использованием пустых консервных банок, а Серж завис перед картиной с лежащими на кровати двумя огромными голыми бабами. Он стоял, загипнотизированный великой силой искусства, открыв от удивления рот, вперившись глазами в сочные розовые ляжки и почёсывая набухший под брюками член. В такой позе Матушка Гусыня его и застукала. С тех пор он тоже выходил на «лобное место» каждый урок истории. Так что шансов получить приличную оценку на этом экзамене у нас не было.
Первым,что я увидел в билете был вопрос: «Образование и развитие мировой системы социализма». «Это, как два пальца об асфальт»! – подумал я и решил провести блицкриг
– Татьяна Ивановна, а можно я буду готовиться у доски?
Матушка Гусыня удивлённо вскинула брови и, переглянувшись с двумя толстыми тётками из РОНО, головы которых украшали одинаковые перманентные завивки, утвердительно кивнула головой
– Да, Бобров, готовься у доски.
Первым делом я начертил на доске таблицу, а затем внёс туда по очереди страны соцлагеря, которые помнил. Напротив каждой страны я для памяти написал их основные краткие характеристики и начал отвечать. Сначала рассказал, как «после Второй Мировой войны, вдохновлённые победой Советского Союза, эти страны вступили в социалистический лагерь», хотя это слово почему-то у меня ассоциировалось с уголовниками, а потом развил тему. Получилось примерно так:
«Польша. Мы с ними всю жизнь воевали со времён Тараса Бульбы, и он даже потерял там своих сыновей. Был ещё такой фильм «Пан Володыевский», где все володыевцы скакали на лошадях в костюмах с крыльями! Сейчас у пшеков всё нормально. Они выпускают джинсы «Одра», и их сборная по футболу с Гжегошем Лято иногда неплохо играет. Да, ещё они делают хорошее кино: «Четыре танкиста и собака» «Ставка больше, чем жизнь» и «Дятел».
Матушка Гусыня вылупилась на меня, как солдат на вошь и раззявила было варежку, но тётка из РОНО повернулась и посмотрела на неё, сказав взглядом: «Пусть продолжает».
«Китай. Это подлая страна, хотя раньше у нас с ними всё было хорошо, так как они поставляли нам нехилую тушёнку «Великая стена», хорошие термосы и рубашки «Дружба». «Русский с китайцем братья навек» – так говорили в народе. Когда Мао Цзе Дун начал культурную революцию всё изменилось. Появились хунвейбины, которые пытались захватить в 69 году наш остров Даманский. А перед этим, как рассказывал мой дядя-пограничник, два желтопузых пробрались к нашим в казарму и вырезали всю роту. Сначала закрывали спящему ладонью рот, а потом били шомполом в ухо! В живых остался только дневальный, потому что он ходил срать. Этот парень поседел в один миг»…
Я посмотрел на историчку – она обмахивалась надушенным платком и была близка к лёгкому сердечному приступу.
«Вьетнам. Это -деревня Сонгми. Её сожгли американские джи-ай. Сушеные бананы, которые эти гуки нам поставляют, отравлены после того, как америкосы выжигали их джунгли напалмом и швыряли туда «орандж». У них есть дедушка Хо Ши Мин и бальзам «Золотая звезда», который помогает от всего! И, конечно же, песня американского пилота «Фантом»: «Я иду по выжженной земле, гермошлем защёлкнув на ходу. Мой «Фантом» со звездою белой на распластанном крыле с рёвом набирает высоту»! В этой песне патриоты Вьетконга сбивают самолёты наглых янки над своими бамбуковыми хижинами. И ещё: вьетнамцы едят кошек! Это сказал мне знакомый папы, который там воевал….
Мне казалось, что училки заслушались, но когда я отвлёкся от своего увлекательного рассказа, то увидел, что они о чём-то совещаются: «Вы же видите – у мальчика что-то с головой»… «Замолчи сейчас же, Бобров»! – услышал я громкий «кряк» Матушки Гусыни и замолчал. Весь мой вид говорил о том, что я искренне не понимаю в чём дело.
Потом меня отвели к директрисе, и я долго слушал всякую бню про Родину, дружеские страны и патриотизм. В конце своего яростного спича директриса объявила меня «персоной нон грата» и пообещала, что из школы я выйду со справкой.
В то время, как я намеренно заваливал экзамен по истории мой незабвенный «папаша Пью» диктовал своему денщику-прапору письмо для начальника училища. Помните, когда в старину дворянских сынков выпинывали из дома, им давали родительские наставления и просительные письма? Считалось, что такое письмо поможет любимому отпрыску поступить на государеву службу.
До вечера я в одиночестве просидел на берегу озера, представляя буйную радость предков по поводу моего «исторического» экзамена и был несказанно удивлён, когда по пришествии домой ещё на лестнице услышал доносящихся из нашей квартиры «Журавлей». Всё дело в том, что эту грустную песню мой папаша заряжал будучи в подпитии и прекрасном расположении духа «Наверное, звезду получил» – подумал я и отважно вошёл в квартиру. Предки сидели за празднично накрытым столом и папаша, перебирая клавиши аккордеона своими толстыми волосатыми пальцами, старательно выводил: «… и в том строю есть промежуток малый, быть может это место для меня»… Растроганная маман тихо роняла слезу в фужер с выдохшимся шампанским.
– А вот и наш сын! – воскликнула мамаша, увидев меня – проходи, Иннокентий, садись, у нас сегодня великий праздник!
Я сел за стол и, заметив в папашином фужере со спиртом генеральскую звезду, тихо сказал
– Поздравляю…
– Что-то ты не рад – тонко подметил папаша, снимая с плеч ремни любимого аккордеона – что натворил?
– Понимаете, я хотел сдать историю на «пять». Отвечал почти без подготовки – думал натиском взять, как ты, папа, всегда учил – начал я заранее подготовленную речь – а меня отвели к директору, и она сказала, что моё место в «дурке»… – я покаянно склонил голову вниз, исподлобья наблюдая за реакцией родителей.
На их лицах не дрогнул ни один мускул.
–Это ничего, сынок – широко улыбаясь сказал папаша – я вот тут начальнику училища письмо сочинил. Сопроводительное. Хочешь зачитаю?
– Сын, это чудесное письмо, просто чудесное! – всплеснула руками маман.
– Хочу – соврал я, не имея ни малейшего желание слушать папашину декламацию.
– Тогда слушай! – папаша достал из папки, лежащей на журнальном столике, выстраданное им письмо и начал читать
«Начальнику училища Его Сиятельству генералу майору от инфантерии Свешнину Арнольду Ивановичу от начальника политического отдела н-ской дивизии Боброва Георгия Константиновича.
Милостивый государь, Арнольд Иванович!
Препровождаю письмо сие с чадом моим единокровным Иннокентием Бобровым и прошу Ваше Сиятельство споспешествовать поступлению оного отрока на службу государеву чрез училище Ваше достойное. Ибо не мыслит он жития своего без службы во благо нашей с вами Отчизны!
Сам я прошёл зело тернистый путь от рядового до звёзд генеральских по большому и малому кругу округов наших военных. За время службы взыскания ни одного не имея, токмо чинами да орденами разными награждён был, ибо усердие и благочинность в делах проявляя, солдата простого любил и на путь праведный речами пламенными наставлял! Также имею грамоты я наградные по стрелковому делу, по бегу на лыжах и за пение в военном хоре, потому как дела все эти люблю и любить буду! Здоровье у меня отменное, чего и Вашему Сиятельству желаю, ибо спиртное по праздникам великим только вкушаю, но и выпимши хорошо дело разумею. Буду и дальше стараться и службу государеву бдеть! А сын мой, Ваше Сиятельство, даровит очень и склонность к наукам имеет, особливо к труду и гимнастике, что в Вашем училище и требуется. По сему с душою спокойною к Вам его отсылаю, дабы Вы из него человека сделали! За сим имею честь откланяться. Ваш покорный слуга генерал Бобров». Ну как? Нравится?
– Ага – выдавил я из себя, застыв в позе вынюхивающего погоду бурундука и думая о том, что восприятие мною этого мира существенно изменилось после удара по башке пряжкой солдатского ремня, ведь папаша читал совершенно другой текст! Несколько секунд я хватал ртом воздух, пытаясь понять, что со мной происходит, а потом сказал – Меня же из школы выпустят со справкой… Я же теперь ненормальный…
– Уладим – папаша махнул фужер спирта и, смачно рыгнув, добавил – всяк выпьет, да не всяк крякнет!
– Иннокентий, тебе не надо так волноваться, папа уже побеседовал с директором школы, и у тебя будет настоящий школьный диплом. Тебе просто надо ходить на оставшиеся экзамены. Все учителя в курсе, что с такой травмой головы ты нуждаешься в снисхождении – маман ласково посмотрела мне в глаза и положила ладонь на мою руку.
– Но ведь я не пройду ВВК!!! – истерически заверещал я.
– Ты её уже прошёл – ухмыльнулся папаша – забыл?
– Да. У меня амнезия. Частичная.
Оба родителя скептически покачали головами и посмотрели на меня с явным недоверием. В их взглядах читалось: «Иннокентий, признайся, ты что-то скрываешь»?! и «Я тебе, берибздей, сейчас такую амнезию покажу»!
Конечно, ничего я не забыл. «ВВК – это вилы»! – так говорили все, кто проходил эту сраную комиссию. Мы приехали в военкомат из нашего гарнизонного захолустья, и у каждого с собой был анализ мочи, налитый в подписанную баночку из-под сметаны и кусочек кала, положенный в спичечный коробок. Военрук построил нас у автобусной остановки, и тут обнаружилось, что Лунатик потерял свой кал, а заодно и мочу, которые были заботливо упакованы его маменькой в стиранный полиэтиленовый пакетик.
– М-мудак! – коротко бросил военрук – нагадишь всё как положено, когда прибудем в военкомат!
– А если я не хочу? – робко пискнул Лунатик.
– Товарищи помогут! – рявкнул военрук и повёл нас «на вилы».
По дороге Лунатику вспомнили анекдот, где призывник, желая закосить от армии, собрал мочу всех домашних и отдал её на анализ. «У вашей кошки глисты, у отца – простатит, у матери – ожирение, у сестры – триппер, а вам, молодой человек придётся идти в армию»! – сказал ему военный доктор. Лунатик всю дорогу огрызался на стаю товарищей, и был в корне неправ. По мне так нормальный анекдот о магической силе советской медицины.
Военный комендант оглядел наш неровный строй критическим взором и скупо резюмировал
– Как бык поссал!
– А как он ссыт, товарищ майор? – наивно спросил Юра Плюенков, жуя прихваченный из дома пирожок.
– Сейчас я вам покажу – изменился в лице военком – равняйсь! Смирно! Головные уборы снять!
После беглого осмотра «шведских мальчиков», «сэссунов» и обыкновенных «полечек» военком с нескрываемым злорадством в голосе произнёс
– Всех – под «ноль»! После этого прибудете сюда для прохождения военно-врачебной комиссии.
Ответом на его слова послужило агрессивное молчание.
Пока нас гнали в парикмахерскую, как овец на стрижку, Плюенков получил от добрых друзей несколько хороших пинков по жопе и тяжёлых ударов по печени.
По возвращению обратно в военкомат нас заставили раздеться догола и пустили по кругу. Стыдливо прикрывая срам тощей медкнижкой, я предстал перед женщиной-окулистом
– Ты, мальчик, медкнижку-то давай, и побыстрее! У меня вас тут сотня!
Я отдал медкнижку и стал беззащитен как мышь.
– Садись, Бобров. Таблицу Сивцева выучил поди?
– Какого Сивцева?
– Ладно, на вот, приложи к левому глазу – она дала мне чёрную пластиковую лопатку – читай нижний ряд первую букву!
– Не вижу.
– Читай предпоследний ряд вторую букву!
– Не вижу. Я, вообще, только два верхних вижу «Шэ – бэ – эм-эн-ка» – сказал я и убрал лопатку от глаза.
– Как же это? – возмутилась врачиха и её брови съехали на затылок – у тебя тут совсем другие данные!
– Ослеп, наверное – состроив невинную гримасу, ответил я и быстро-быстро заморгал глазами.
– Много вас тут таких … – раздраженно произнесла врачиха и написала «годен» – следующий!
У лора я «внезапно» оглох на левое ухо, и сколько он ни повторял: «Шесть… шесть… девять… девять»… мне слышалось «восемь».
– В принципе, хорошо – констатировал врач, сморкаясь в измятый и застиранный платок.
– Как это «хорошо»?! Я ведь одним ухом ничего не слышу! – робко возмутился я и придал лицу крамаровское выражение из «Джентльменов удачи». Ну, помните, где они ещё в шахматы играют?
– Ничего. Уши мы тебе прочистим. И, вообще, это не столь важно.
– Не понял?
– А что тут понимать? Вот, к примеру, приходит мужик-импотент к одному врачу-цинику и говорит: «Доктор, у меня не стоит». Тот его осматривает и говорит: «А ко мне-то вы зачем пришли»? Идёт мужик дальше и попадает к врачу – пессимисту. Тот его осматривает и выносит вердикт…
– А «вердикт» – это что?
– Приговор. От латинского vere dictum. В общем, он говорит мужику, что здесь уже ничего нельзя сделать. Тогда мужик идёт к третьему врачу, а тот бодренько так и говорит: «Не стоит? Зато как висит»!
– И чего?
– Ничего. Оптимизм – вот главное в этой жизни, а уныние – смертный грех – лор поставил в медкнижке витиеватую закорючку и отдал её мне – ступай, Бетховен, хорош мне мозги долбить!
Искренне подивившись эрудиции отоларинголога, я двинулся в путь, за каждым поворотом которого меня ожидали неудачи.
От пухлой женщины-стоматолога пахло наваристым борщом, чесноком и жареным салом. Я повертел головой по сторонам, надеясь увидеть закутанную в одеяло кастрюлю, но обнаружил лишь плевательницу с чьим-то вырванным зубом и пропитанными кровью турундами. Поковырявшись у меня во рту острым металлическим крючком, она хищно улыбнулась и произнесла