– Только, Батя, договоримся сразу – по дороге не воспитывать.
– Это как получится.
– Батя!
– Ладно, хрен с тобой. Но на прощание подумай вот над чем. У тебя сейчас деньги водятся. Не много, но по своим старым меркам ты зажиточный парень. Мог бы и помочь своим родителям. От тебя сильно не убудет. Батя хорошо меня изучил за тот год, что мы провели вместе. И сейчас он ударил в самое больное место, ударил быстро и беспощадно.
Сколько возни уже было с этими сталкерами! Все они, похоже, отребье. До границы Зоны полста километров, так что эта публика тут постоянно отвисает. Хотя отвисает – это мягко сказано. Дебоширит, хулиганит, пьянствует. Но такого, как сейчас, еще не было. Коля Смирнов – командир второго взвода, а сейчас старший нашей небольшой команды. Если что-то пойдет не так – отвечать ему.
Смирнов о чем-то вполголоса расспрашивал сталкера, угрюмо сидящего перед ним на корточках. У этого парня хотя бы мозгов хватило слинять из той кутерьмы, которую устроили его подельники.
– Коля. Есть дело.
– Да, Серый.
– Чтоб ты знал, на всякий случай, заложников освобождать мне приходилось редко. Чаще всего было так, знаешь, если враг не сдается, его уничтожают.
– У тебя боевой опыт самый большой в отряде, все будет нормально. Готовность к штурму через пять минут, так что двигай.
Это да. Уж чего-чего, а убивать и выживать я умею хорошо. Иной раз даже думаю – а умею ли я что-нибудь еще? Окно квартиры с заложниками только одно, а значит, я буду первый, кто войдет в квартиру к бандитам. Из вооружения у них вроде только ПМы, решеток на окнах нет, так что все обойдется. Пора мне топать на крышу, занимать свое место.
Пашка уже ждет меня. Это хорошо. Пашка старательный пацан, даже чересчур, иногда суетится лишнего, но это от молодости. Я смотрю, как тщательно он проверяет снарягу, и немного успокаиваюсь. Руки напарника чуть дрожат, он сконцентрирован, и я стараюсь его не отвлекать. Пашка помогает мне пристегнуться к карабинам подвесной системы и отступает на полшага, чтобы окинуть взглядом свою работу. Судя по всему, он доволен увиденным.
Ну, вот и все.
– Где наша не пропадала, Пашка! Везде пропадала…
Напарник улыбается. Теперь ждать. Ненавижу эти минуты. Надо отвлечься.
– Пашка, часто эта шушера тут так веселится?
– Да нет. Проблем от них много, но так чтобы заложников брать – первый раз. Вообще-то про них знаешь, что говорят?
– Что?
– Те, что у нас дебоширят, – это и не сталкеры вовсе. Так – бандиты, сами в Зону далеко не суются, любят сталкеров-одиночек подстеречь и ограбить. Те, кто в Зону по-настоящему ходят, на Большой земле не часто появляются. Большая земля – это все, что не Зона, по-ихнему.
Внизу кто-то забубнил в мегафон.
– Походу, движуха началась. Пашка, ты бронник-то сними, пожалуй. Он тебе не понадобится, а движения сковывает.
– Ага, точняк. А вообще у нас с Зоной много чего связано, особенно в пограничных районах.
– Я уже почувствовал.
На левом плече зашипела рация.
– Ну вот, Серый, готовность минута.
– Быстро они.
– Ну а долго ли, умеючи. Кстати, бандитов пятеро.
– Я в курсе.
– Так, на всякий.
Пашка помогает мне перелезть через стену, одновременно страхуя резервным концом. Я упираюсь рифлеными подошвами в стену дома и спускаюсь чуть ниже. Томительно тянутся секунды. Пашка поднимает обе руки с растопыренными пальцами. Это значит, что выродки там, внизу, не собираются сдаваться и через десять секунд начнется бой. Через десять секунд обострившиеся от опасности чувства замедлят время и окружающие предметы приобретут неестественную четкость. Я ворвусь в комнату, битком набитую врагами, и постараюсь уцелеть. Когда-нибудь мне не повезет, и я нарвусь на пулю бандита, но не сейчас. Сейчас все обойдется, не знаю почему, но я в этом уверен. Пашка сжимает уже один кулак, разжимает его снова, и я вижу четыре пальца. Три. Два. Вдох. Закрываю глаза и втягиваю голову в плечи. Этажом ниже рвется светошумовая граната. Я скольжу вниз и через оконную раму влетаю в квартиру. Слегка теряю равновесие, но быстро восстанавливаюсь. Теперь вперед. На полу комнаты корчится человек. Граната взорвалась прямо у него под ногами, так что ему ни до чего. Быстро наношу удар прикладом в голову, а ногой отбрасываю пистолет, выроненный бандитом, и рвусь дальше. Один. В следующей комнате хуже. Один из террористов вместе с заложником лежит на полу лицом вниз, предусмотрительно скрестив руки на затылке. Два. А вот другой, хоть и не очухался окончательно, пистолет из рук не выпустил и даже чего-то пытается им размахивать. Ну вот, уже не размахивает. Поди помаши рукой, переломанной в двух местах. Три. Судя по звуку через стену, внешняя дверь вылетает с петель. В квартиру рвутся бойцы СОБРа. Наши. Как хорошо звучит это слово. Полгода назад, в Ханкале, мы сполна у знали его цену.
Сзади слева бухает выстрел, и все стихает. Четыре. В мою комнату влетают двое.
– На кухне бандит.
Один из бойцов стремительно несется на кухню. Я слышу звуки ударов. Пять. Операция закончена. Квартира наполняется тяжелыми. Бойцы переворачивают все вверх дном в поисках ценностей. Мне неохота смотреть на это на все, и я выхожу в коридор. На полу растеклась лужа крови. Тела нет, наверное, уже унесли. Я спускаюсь вниз и, выйдя на улицу, с наслаждением прислоняюсь к теплой от сентябрьского солнца стене дома.
– Серый, переодевайся и в автобус. Едем в гостиницу. Не забудь, сразу ко мне в номер.
Коля сияет. Первая операция, которую полностью спланировал и провел он сам. Неплохо, кстати, провел. Ну что же, пусть гордится, заслужил.
Из окна автобуса я смотрел, как выходили из подъезда бойцы СОБРа с распухшими от прихваченного добра разгрузками. Наверное, так и надо. Там, в Чечне, тоже все зарабатывали, кто как умел. Еще с первой войны помню перехват: голос с сильным акцентом обращался к немому собеседнику. «Нэ пускайте салдат. Мы ещо пэрвий взвод нэ дабили». И через некоторое время: «Все нормал. Давай слэдующих, брат». Несложно догадаться, кто был адресат. Рота соседей – мотострелков – в тот день понесла большие потери, а командир этой роты скоро уволился на гражданку. Доказать ничего не смогли, да и, наверное, не сильно хотели. Вот так и воюем, сказал мне тогда майор, командир сводного отряда, показавший запись. В наше время все крутятся, как могут.
Вечером я зашел к Смирнову.
– Что думаешь, Серег, как прошел штурм?
– Да нормально все, только ребята погорячились, бандита, что в прихожей сидел, зря шлепнули. Можно было и так взять.
– Может, и зря. Зато ты, я смотрю, патроны берег. Выдержка у тебя будь здоров.
– Не Чечня все-таки.
– Так-то оно так… Только бандитов мы уже сдали смежникам. Всех, кроме одного. Его завтра заберут.
– ФЭБусам, что ли?
– Ну да.
– Во как. А с чего вдруг ФСБ этой швалью занимается?
– Артефакты из Зоны, видишь ли, ба-а-альшой интерес для военной науки имеют. Никогда не замечал, как наш президент и его шайка злятся, что из Зоны им мало чего достается?
– Ну как бы неровно дышат они на Зону, это даже мне заметно. Только я этой политикой как-то, знаешь, не очень интересуюсь.
– А вот это зря. Для нас это не политика, а будни. Зона полста километров отсюда. Давай интересуйся, раз уж к нам приехал.
– Так вроде же в Зоне международная тусовка заправляет.
– Формально так. Только реально штатники всем там рулят. Вот наши тут всякую шнягу из Зоны по-тихому и скупают.
– Так что, выходит, у этих уродцев, что мы сегодня брали, – крыша ФСБ?
– Верно мыслишь. Не удивляйся, если этого отморозка, которому ты руку ломал, через пару месяцев опять здесь встретишь.
– А зачем тогда они устроили эту кутерьму с заложниками? – Зачем, зачем. Перепились. Или обкололись.
А скорее всего и то и другое. Так что в следующий раз ты бандиту не руку ломай, а голову.
– Сложно тут у вас.
– Если разобраться, то не сложней, чем в Чечне.
– Наверное, ты прав.
– Скажу прямо, я рад, что тебя перевели к нам. Такого военного опыта тут ни у кого нет.
– Ну да, я зимой девяносто пятого под Гудермесом как начал, так только сейчас и остановился.
– С таким послужным списком, как у тебя, люди обычно не останавливаются никогда.
– А я вот, значит, особенный.
– Не расскажешь отчего?
– Что «отчего»?
– Отчего остановился.
– Устал.
– Ладно, созреешь, сам объяснишь, тянуть клещами не буду. И на этом спасибо, командир.
– Сам-то как?
– В плане?
– После отряда «Рысь» в Брянский СОБР – ничего?
– Да ну все нормально, ребята отличные. Квартиру, опять-таки, сразу дали, а то сколько можно по общежитиям мыкаться.
– Ну и славно. Да, кстати, твоя доля. Смирнов протянул мне конверт.
– Что это?
– У нас в отряде без крысятничества. Все честно и поровну.
Я вспомнил оттопыренные разгрузки и торопливый шмон после штурма. Все ясно. Деньги эти – награбленные, если назвать вещи своими именами. То, что раньше принадлежало преступникам, теперь принадлежит тем, кто этих преступников обезвредил. Забрать то, что тебе не принадлежит – это, оказывается, не крысятничество. Крысятничество, видимо, взять чужое и не поделиться с товарищем. И отказаться ведь нельзя – не поймут.
– Ну что же, спасибо.
Я положил хрустящий конверт во внутренний карман и вышел от командира. В моей комнате никого не оказалось.
Пашка, который и был сегодня моим соседом, еще отмечает внизу удачное завершение операции. Я достал пакет и пересчитал деньги. Их оказалось на удивление немало – почти тысяча зеленых. Я не так богат, чтобы разбрасываться деньгами, но удовольствие от такого заработка небольшое. Что же, каждый крутится, как может. Только на войне бескорыстная любовь к неправедным деньгам творила страшные вещи. Какое-то время я еще лежал на кровати, размышляя. Мысли текли вяло, ничего путного в голову не лезло. Ситуацию разрядил Пашка, неожиданно ввалившийся в комнату.
Напарник был слегка навеселе. Мне нравился этот парень. Нравилась его молодость, чувствовалось, что он смотрит на мир и на будущее веселым взглядом оптимиста.
– Завтра домой.
– Ну да, чего тут делать дальше?
– Серый, а расскажи про службу, а?
Пашка, Пашка… Детство в заднице играет.
– Откуда начинать? Может, с детства? Это я могу – родился в семьдесят шестом…
– Серый, ну я серьезно. Чечены хорошо воюют?
– Да, хорошо. Дисциплина у них слабая, но зато наглости и задора хоть отбавляй.
– Ты же в Ханкале был, когда третья война началась?
– Был. За сутки командир почуял неладное и отбил всех, кто заступал на блокпосты. Только оттого, что на базе был удвоенный контингент, мы и отбились. С утра чехи на нас насели так, что небо с овчинку показалось. Тогда многие ребята из сводных отрядов, те, что службу несли на территории, в плен попали. Прямо как июнь сорок первого.
– Двухсотых много было?
– Да не так чтобы очень… Раненых было много. Еще денек, и все – не удержаться нам. Чечены это чувствовали, давили как могли. К утру следующего дня всю технику свою подогнали, чтобы нас штурмовать.
– А вы что?
– Ночью Илы с десантурой начали садиться. Ребята из Рязани, из Пскова, из Новороссийска. К ак же хорошо, Пашка, когда свои на выручку приходят. Не дай тебе бог узнать, как это – когда знаешь, если наши не придут, то все, хана.
– Да ладно, Серый, я не подвел бы.
– Я не в том смысле, не догоняешь, молод еще. Ну вот, а пока «Грачи» зачищали точки малокалиберной зенитной артиллерии, чехи, видать, прозевали, что к нам прилетело пополнение. Мы едва успели капониры под технику отрыть, с утра еще толком не рассвело, как начался штурм. Первыми танки пошли, потом БМП и БТРы. Ну мы им и врезали. Ноны прямо с открытых позиций все танки и пожгли. Пленных много было, выменяли на наших ребят, тех, что в первый день попали. Примерно так и было. Короче, устроили им Сталинград и Курскую дугу в одном флаконе.
– А потом?
– А потом, как чехи откатились, я рапорт написал. Так что меня там больше не было.
– Ясно… Серый, а откуда у них это все?
– Тяжелая техника?
– Ага.
– А ты сам не догадываешься?
– Не-а.
– Я за месяц до начала третьей войны в горы ходил на разведвыход. Сопровождал оперативника ФСБ. На обратном пути разговорились, и вот что он рассказал. Задание их группа получила от очень высокого начальника с большими погонами. Когда мой оперативник сидел в приемной, то долго ждал, потому как к этому начальнику приходил посетитель. Он хоть и в гражданке был, посетитель этот, но фээсбешник его узнал. Один из командиров чеченских полков. Вот и все.
– Что «все»?
– А то, что зашел чех с пухлым чемоданчиком, а вышел без него. А через день вышел приказ передать тяжелую технику «в целях укрепления и противодействия терроризму…». Еще вопросы есть?
– Не может быть.
– Спрашиваешь, хорошо ли чехи воюют? Воюют, Пашка, может, и неплохо, только дело не в этом. Они друг друга не продают, понимаешь? Подставляют, предают, убивают друг друга, но не продают. Хотя, ты знаешь, со временем, наверное, начнут и продавать, потому что от нас научатся.
Напарник замолчал. Жестковато немного, но ничего, пусть избавляется от иллюзий. Я еще долго ворочался в кровати. Сон отчего-то не шел.
– Сергей?
– Чего?
– Ты поэтому рапорт из отряда написал?
– Да, Пашка.
Сегодня ночью, как раз перед выбросом, я проснулся оттого, что мне было тошно. Настроение хуже некуда. Батя, гад неуемный, постарался. Он ничего не делает случайно. Ведь тогда, например, когда Батя меня вытащил, я еще удивлялся, как это он догадался бутылки с зажигательной смесью с собой взять. Случайно? Хрен там. Вчера Хорь рассказал мне кое-что такое, во что я даже не сразу поверил. Хорь тогда скупал у меня сопли по-честному и я все ему сливал. Он и сейчас часто на бирюльки хорошую цену дает. Так вот, тогда, два года назад, после того как я попал в беду и не вернулся вовремя в бар, Батя вдруг стал интересоваться, где это я. Подошел и к Хорю, все ведь знали, что у меня с ним бизнес. Хорь, ясно дело, не знал, куда я пропал. Тогда Батя спросил, что я носил из Зоны в последнее время, и понял, что, скорее всего, меня взял в оборот черный цветок. Тогда он затарился зажигательной смесью и, узнав у кого-то, что я незадолго до исчезновения двинул из бара в направлении Агропрома, пошел по моим следам. А потом мы вернулись вдвоем. Батя, он ведь умный, и что он хочет – тайна великая есть, как он сам любит говорить. А вчера у него на уме было сделать мне больно.
У него хорошо получилось. Я вспоминал свою непутевую семью. Как там Батя сказал? «…что, совсем ничего хорошего вспомнить не можешь?» Конечно, могу. Только, может, не хочу. Все последние годы в Зоне я делал все, чтобы забыть свою семью, и, кажется, у меня получилось. Как я обрадовался, когда в свое время узнал, что в Зоне принято отказываться от своего имени – словно начинаешь жизнь с чистого листа. Но Батя пришел, сделал свое гнусное дело, и я лежу, не в силах заснуть.
Я помню, как отец, еще когда не закрылся комбинат, взял нас с братом первый раз на рыбалку. То есть отец меня взял первый раз, брат-то уже был «опытный» рыбак и поглядывал свысока. До сих пор я помню это славное чувство причастности к чему-то важному, мужскому. Отец объяснил мне, как нужно смотреть на поплавок, и я таращился на него изо всех сил, боясь, что если пропущу поклевку, то подведу его, не оправдаю доверие. А потом, когда солнце взошло и клев закончился, мы и лежали на песке после купания, и отец курил вкусные сигареты без фильтра.
Потом помню школу. Я в первый же месяц не поладил с третьеклашками, и они наподдали мне, втроем поймав после уроков. Помню брата, который хоть и был на два года старше моих обидчиков, но из-за низкого роста казался мелким мальчишкой. Мы тогда подловили третьеклассников после школы на следующий день на «поговорить». Мне было страшно, что сейчас мы с братом отхватим с нова, но Сашка полез вперед и крепко взял самого большого из них за ухо. Сашка был ниже его ростом, и ему пришлось подниматься чуть ли не на цыпочки. «Слышь, мелкий, это мой брат, и, если ты тронешь его хоть пальцем, я тебе пасть порву». Это звучало грозно, если не знать, что совсем недавно мы смотрели смешной фильм, где главный герой говорил такую фразу. Третьеклашки этого не знали и потому откровенно трусили.
Мама… Мне было бы, наверное, легче, если бы наша семья всегда была собранием уродов. Жили мы совсем не богато, хотя родители пытались работать какое-то время. Помню, как мама ночами, придя с работы со швейной фабрики, шила нам с братом одежку, чтобы «не хуже, чем у других». Я еще не понимал, как ей не надоедает шить с утра до ночи? А потом швейную машинку пропили, и шить мама перестала. Уже будучи взрослым, я однажды увидел, как мать плачет ночью навзрыд. Это был, наверное, последний раз, когда я попытался поговорить с ней.
Мать плакала от жалости к нам с братом, о том, что не смогла быть хорошей матерью, о том, что мы так и не вышли «в люди». Я только разозлился тогда – что плакать над несложившейся судьбой, если сам себя похоронил? Брось пить, а потом рыдай. Презираю такую позицию, тогда так считал и сейчас считаю. Только отчего же тогда так тяжело на сердце? Может быть, можно жалеть и любить, несмотря на презрение?
Я нашарил в темноте сигареты и подошел к окну. Хорошо сейчас вне Зоны. Теплая ночь бабьего лета пахнет полынью и ветром. Сейчас я закурю, и этот чудесный запах пропадет. Зато станет легче. Ядовитый дым опускается в легкие, голова немного очищается от тяжких мыслей. Боль в груди из острой превращается в ноющую, тупую, но так никуда и не уходит.
Внезапно, подчиняясь порыву, я беру телефон и набираю забытый номер.
– Алло, блин. Кто это?
– Скажите, а из Быковых есть кто дома?
– Слышь, хрен, ты на часы смотрел? Сто лет как твоих Быковых тут нет.
– А скажите…
В трубке гудки. А вообще они живы? Далеко отсюда ухает выброс. Что-то незнакомое слышится в раскатах Зоны. Что-то пошло совсем не так. Надо как-то войти в сталкерскую сеть, чтобы понять, что происходит.
«Отставить». Команда, неожиданно прозвучавшая, когда мы уже стояли в полном вооружении и готовности к выдвижению, стала неожиданностью. Солдаты недоуменно загудели.
– Рот-т-та…
– Это кэп. Ага, заткнулись. Ну и правильно. Вам-то какое дело, это же армия. Скажут сидеть – будем сидеть, скажут лежать – будем лежать.
– Снаряжение и вооружение оставить на плацу. До особой команды ожидать в расположении роты. Командирам взводов отвести людей в казармы.
Пока мы складывали рюкзаки, оружие и разгрузки в аккуратные кучки на влажный после утреннего дождя асфальт, я перебросился парой слов с Марком, капралом нашего отделения. Марк старше меня года на три, но у него уже есть командировка в деплоймент. Вообще он парень не суетливый, надежный и думающий, не то что я, болван черномазый.
– Что-то случилось, Алекс.
– Думаешь?
– Шум слышал ночью, как будто далекий взрыв?
– Нет. А что слушать-то? Ночью спать надо.
– Направят нас внутрь пси-аномалии, только не на тренировку, а на реальное задание.
– Да ладно.
– Если оружие сказали не сдавать – в течение часа снова вызовут, увидишь. А вон смотри.
Возле ворот парка с техникой суетились солдаты.
– Похоже «Хамви» будут выводить. Значит, поедем куда-то не близко. «Хамви» – машинка-то так себе, кстати. В Ираке народу в ней погибло – будь здоров. Сейчас там новая техника, а старье к нам присылают, тут вроде бы спокойнее, считают, что и так сойдет. Так что, рядовой, самое время домой девчонке письмо написать. – Марк ухмыльнулся своей шутке. – Выхожу на задание, с которого, может, не вернусь, ну и так далее.
Впрочем, Марк, как и я, да и как все ребята, верит в американское оружие, в нашу систему подготовки и вообще в то, что мы самые лучшие солдаты в истории мира. По крайней мере, нам так говорят. Час так час. Надо его пережить. Многим солдатам тревожно, Дорну, например, хоть он это и скрывает. А мне вот по фигу. Ну, или почти, если уж честно. Иногда я думаю, что я прирожденный солдат. Сон крепкий, дурных вопросов не задаю, приказы исполняю. А еще я люблю, когда за меня все решили и обо всем подумали. Я так Дорну и сказал, когда он меня снов а начал доставать. Я, конечно, понимаю, ему поболтать охота, нервишки-то у нашего умника шалят.
– Слышь, Нейл.
– Чего тебе?
– Ну вот смотри. Ты костюм антирадовый давно получил?
– Нет, а что?
– А то, что его совсем недавно разработали. А знаешь как? Из тех штуковин, что в пси-аномалии находят, много чего интересного узнать можно. Так что не просто так гражданским туда доступ воспрещен. Представь, например, что военные открытия, которые тут делаются, попадут не туда, куда надо.
– Это куда, например?
– Красным, например.
– Это русским, что ли? Так они уже лет двадцать как не красные.
– Эх ты, темнота. Это снаружи они белые и пушистые. А внутри-то они такие же красные, как и раньше были. Вот и представь, хорошо это для безопасности Америки или нет.
– Ты все про следопыта русского не можешь забыть?
– Да не могу. По-английски-то он чешет – будь здоров. Не простой парень. Доллар за сто даю, что на КейДжиБи работает. Наш спор понемногу начал привлекать внимание сослуживцев вокруг.
– Дорн?
– Да, Марк.
– Знаешь, в чем твоя проблема?
– Не уверен, что у меня вообще есть проблемы.
– Проблемы есть у всех. Так вот, ты сколько баллов набрал, когда ASVAB проходил? До ста дотянул?
– Да как бы и больше набрал, а что?
– А ты, Нейл?
– Сорок один. – Ну вот тебе, Дорн, и ответ. Ты до хрена думаешь, солдат. Попробуй смотреть на вещи проще. Видишь цель, слышишь приказ, пух! Идешь дальше, а остальное не твое дело.
– А по существу ответить слабо?
– А по существу эти русские следопыты если и унесут что-нибудь, то так, объедки со стола. Все равно самое сладкое достанется нашим яйцеголовым, а не красным, синим или еще каким зеленым. Я вот тебе что скажу. В пси-аномалию соваться рискованно, так?
– Допустим.
– А эти русские готовы туда лезть за сотню баксов?
– И что с этого?
– А то, что проще с ними договориться – и пусть делают что хотят. Если бы от меня зависело, я бы ограничил им выход на русскую сторону, а так – шастай по этой своей пси-аномалии сколько влезет.
– Да ты прямо гений, стратег, можно сказать.
– Это не я. Был бы ты в Ираке – посмотрел бы, что частные армии делают, глядишь, и переменил бы свое мнение.
– Апеллировать к своему боевому опыту я не могу.
– Ничего, судя по тому, что оффы бегают по расположению полка как в задницу ужаленные, скоро у тебя этот опыт появится.
Марк молодец. Заткнул Дорна и красиво осадил. А мог ведь просто приказать. Над нами затопали ноги морпехов роты «Чарли». Значит, скоро наша очередь.