Czytaj książkę: «Книга 1. Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")»
Предисловие
«Могущество российское прирастать
будет Сибирью и Ледовитым
океаном».
— Михаил Ломоносов
Дальний Восток был главным направлением русской политики в первой половине царствования Николая II: во время своей встречи в Ревеле с императором Вильгельмом II русский самодержец прямо сказал, что рассматривает укрепление и усиление влияния России в Восточной Азии как задачу именно своего правления.
Министр иностранных дел Алексей Борисович Лобанов-Ростовский в записке к императору от 12 марта 1895 года, формулируя приоритетные для империи направления в дальневосточной политике, выделил две задачи: приобретение незамерзающего порта в Тихом океане и присоединение Маньчжурии, необходимой для более удобного проведения Сибирской железной дороги.
В ноябре 1897 года на заседании российского кабинета обсуждалась записка графа Муравьёва (министра иностранных дел) с предложением занять Порт-Артур или рядом находящийся Да-лянь-ван — пользуясь в качестве удобного предлога тем, что немцы незадолго до того заняли китайский порт Циндао.
Через несколько дней после заседания государь решил взять Порт-Артур и Да-лянь-ван и направил уже туда флотилию с военной силой.
В ночь с 1 на 2 декабря 1897 года, ближе к полуночи, крейсер «Адмирал Корнилов» и канонерская лодка «Отважный» вышли из Нагасаки. Официально – они следовали до корейского порта Фузан. Для сохранения секретности запас угля был взят соответственно незначительному расстоянию перехода. Действительный пункт назначения стал известен адмиралу Михаилу Петровичу Реунову только после вскрытия пакета с приказом уже по выходу из Нагасаки.
Китайцам объявили: пришли защищать вас от немцев. Как только немцы уйдут — уйдём и мы. Но китайское правительство скоро узнало от своего посла в Берлине, что Россия действует заодно с Германией, и доверие сменилось недоверием. Уступить Квантунскую область Пекин не хотел, но не мог воспрепятствовать.
Именно с этого события, о котором сразу же были официально уведомлены циркулярными телеграммами российские послы в Берлине, Париже и Лондоне, а также посланник в Японии, начинается период освоения российским государством юга Маньчжурии и обустройство новой базы Тихоокеанского флота в Порт-Артуре.
Пока русский флот входил в Порт-Артурскую бухту, Япония уже семь лет находилась в лихорадочной военной модернизации. С 1890 года бюджет императорского флота вырос вчетверо, армии — впятеро. После победы над Китаем в 1895 году и вынужденного возврата Ляодуна под давлением «тройственной интервенции» — России, Германии и Франции — японское общество восприняло этот урон как национальное унижение. «Гасин-сётан» — терпение — стало не просто девизом, а государственной стратегией: копить силы, ждать момента, ударить первым. В Токио прекрасно понимали, что Россия, заняв Порт-Артур, не уйдёт добровольно. Войны не избежать — вопрос лишь в сроках.
Безобразов простирал замыслы ещё дальше Маньчжурии: он открыто предлагал занять и Корею, покуда Токио не закрепил за собой то влияние на полуострове, что японская сторона почитала своим по праву самой географии. План, превращавший войну из вероятной в почти неотвратимую: ни одна уступка, испрошенная на таких условиях, не оставляла Японии иного выбора, кроме как принять её за объявление войны заранее.
Пока дипломаты вели переговоры с Токио, внутри петербургской элиты назревал раскол, стоивший империи дороже любой войны. Министр финансов Сергей Витте — сторонник мирного экономического проникновения в Маньчжурию — выступал против силовых авантюр. Ему противостоял статс-секретарь Александр Безобразов, убеждённый, что Япония блефует и что России нужно действовать жёстко и решительно. Император, не в силах выбрать между двумя курсами, одновременно поддерживал обоих — и тем обрекал дипломатию на паралич. Куропаткин, военный министр, оказался между двумя жерновами: Витте тянул его к переговорам, Безобразов — к конфронтации, а Николай колебался, словно маятник, у которого стёрлись деления.
Глава 1. Хроники обречённых
«История ничему не научает, а только наказывает за незнание пройденного».
<div>— Василий Ключевский</div>
В привычном мне времени шёл 2073-й год. Индия сделалась рассадником самой массовой пандемии, какую знала история человечества, — сгубившей затем большую часть европейцев и россиян. Европа, не выдержав такого ослабления, оказалась мгновенно исламизирована, а к власти там пришли радикальные джихадисты. Китай же, воспользовавшись крахом своего европейского конкурента, стал активно поглощать новые территории, не боясь более угрозы со стороны Западного сообщества. Время Западных цивилизаций прошло. Последние очаги европейской культуры в Евразии отчаянно боролись за своё существование в Хакасско-Минусинской котловине, окружённой труднопроходимыми горами, дававшими её защитникам временное преимущество.
Я помню, как узнал о падении Парижа. Не из новостей — из молчания. Мой коллега по кафедре Анри Матье, француз по отцу, перестал отвечать на письма в марте 2058 года. Через 2 недели его страница в университетской сети стала серой — профиль деактивирован. Ещё через месяц пришло короткое сообщение от его дочери, набранное с чужого устройства: «Папы больше нет. Не спрашивайте». Это были последние слова, что я получил из Европы.
Моё имя — Томас Уитклифф. Мне было 47, но зеркало в те годы льстило мне не больше, нежели льстило самому миру: седина на висках выдавала себя куда откровеннее возраста, что стоял в паспорте, а очки, которые я носил ещё со студенчества, оставили на переносице ту самую вмятину, что не разглаживалась уже ни на минуту, снимал я их или нет. В прошлом — профессор истории в Миннесотском университете. Сейчас — дипломат, посол Североамериканского союза, отправленный на переговоры с остатками того, что когда-то называлось Россией, а сейчас умещалось лишь на территории небольшой котловины на юге Сибири. Последние остатки этого государства были окружены Исламским Халифатом с запада и юга и Китаем — с востока. Последний оплот европейцев в Евразии был на грани падения под непрекращающимся натиском врагов... И по моим прогнозам, их государству жить оставалось не более двух-трёх лет.
Моей задачей было предложить выжившим союз и эвакуацию на Американский континент взамен на их последние достижения в изучении возможностей перемещения во времени, в которых они весьма продвинулись в последние годы. По слухам, они уже были на пороге открытия законов перемещения живого сознания. Некоторые источники сообщали, что они даже провели первые успешные опыты. Однако я им не верил, как, впрочем, и большинство моих коллег. Я сомневался, что русские бы не воспользовались такой возможностью, чтобы спасти своё нынешнее положение и повернуть историю вспять! Их положение было прежним, удручающе печальным. Но, похоже, что я прибыл слишком поздно.
Последние 16,5 миллионов россиян продолжали своё отчаянное сопротивление, когда на севере руками Халифата была взорвана Красноярская ГЭС, что предвещало перебои с электричеством. А вскоре пал и сам Красноярск. Тем временем с юго-востока начала своё наступление двадцатимиллионная китайская армия, стремившаяся опередить Исламский Халифат и занять котловину первой. По разведывательным данным китайцы не должны были наступать ещё 3 года, так как были заняты подавлением мятежей в северной части Индии. Однако расчёты оказались неверны, и, похоже, они справились с подавлением восстаний гораздо быстрее, — обстоятельство, что оставило Саянское сопротивление лишённым и того недолгого запаса времени, на который оно ещё смело рассчитывать.
Если же опыты действительно прошли успешно, как утверждала наша разведка, и их это всё-таки не спасло, то мне предстояло выяснить, почему результат опытов не привёл к изменению настоящего и почему они не предприняли дополнительных попыток. Но... похоже, что я прибыл слишком поздно. Обратный путь был мне отрезан: воздушное пространство на восток теперь полностью было закрыто для перелётов.
Шла уже неделя как я гостил в Пригорской гостинице в ожидании аудиенции, наблюдая за тем, как вода из Енисея стремительно убывала и берег за окном моего номера на 22 этаже уходил всё далее к горизонту. Именно в этот момент, сразу после известий о китайском наступлении и падении под халифатцами Красноярска, руководство сибирского сопротивления пригласило меня на переговоры в Сорск — столицу Сибирской республики. Перед этим меня обязали пройти двухнедельный карантин и полное медицинское обследование. Мне объяснили это нежеланием заразить высшее руководство республики каким-либо опасным вирусом, который мог бы в столь неподходящий момент «обезглавить» нас, лишив нашего руководства.
— Посол Уитклифф, — произнёс офицер, входя в мой гостиничный номер. — Мы знаем, что Ваши боссы в Америке давно интересуются нашим проектом. Скажу прямо: времени у нас почти нет. Но прежде чем начать переговоры, нужно быть уверенными.
— Уверенными в чём? — спросил я, хотя ответ чувствовал.
— В том, что Вы не потенциальный враг и не представляете нам угрозы в заражении неизвестным нам вирусом. Вам предстоит пройти обследование перед тем, как мы сможем согласовать Вашу встречу с нашим руководством.
Что ж, моё обследование началось... Каждый день врачи брали кровь и другие анализы, светили в зрачки, проверяли нервные импульсы, зачем-то пускали по телу слабые токи... Сначала мне казалось, что это простая формальность. Врачи — угрюмые, с выцветшими от усталости глазами, в серо-зелёных халатах, с нашивками с гербом двухглавого орла и молний — делали своё дело молча и холодно. Ежедневная проверка моего организма, сверка показателей и данных, казалось, больше утомляла их, чем меня. Я часто видел, как старшие медицинские сотрудники за стеклом что-то докладывают высоким военным чинам. Но я никак не мог разобрать что, хоть я прекрасно знал русский и мог говорить на нём без акцента, — мне попросту не было слышно.
Ночью меня мучали кошмары. То бесконечные ряды китайской пехоты, наступающей через степи, катились жёлтой волной на котловину. То окопы под Минусинском и пылающие кварталы Абакана, крики бойцов сибирского сопротивления и рёв китайских беспилотников, пикирующих на нас с неба. Иногда я видел самого себя — раненного и обездвиженного, беспомощно ожидающего неминуемой участи. Лицо присыпано землёй, а взгляд направлен в небо, которое заволокло густым дымом.
Вскоре я понял: дело вовсе не в вирусах.
На шестой день ко мне в палату пришёл человек в форме, но без знаков различия. Высокий, сухой, с холодным взглядом. Он не представился. Он поставил передо мной тонкий планшет с символами, напоминающими нечто между военной сводкой и протоколом допроса. Затем сел напротив и заговорил.
— Планы изменились, посол, Вы не едете в резиденцию. Вы будете направлены на нашу секретную базу в Сундуки.
— Но как же переговоры?! — возмутился я.
— Забудьте. Это гораздо важнее! Важнее самой судьбы Сибири, — сказал он, щурясь, будто хотел определить, можно ли мне доверить пугающую правду. — В Сорске — политики. Там вечные споры, медлительность чиновников, мёртвые комитеты. А в Сундуках решается всё! Что было и то, что происходит сейчас. Буквально!
Я молчал, но внутри меня всё кипело. Я прибыл как дипломат, с мандатом на переговоры, с поручением от Совета Североамериканского союза. А теперь меня словно выбросили из дипломатической игры, превращая в пешку.
— Послушайте, — сказал я тихо, стараясь сохранить голос ровным, — Вы понимаете, какой риск Вы на себя берёте?! Если руководство узнает, что я пропал, что меня отправили куда-то в горы вместо столицы, где я должен был провести переговоры, — это вызовет дипломатический кризис!
Он даже не дрогнул.
— Вы правы в одном: если Вы не поедете в Сундуки, никакого кризиса не будет. От всех нас останется только пепел! — сделал задумчиво замечание он, туша о стол сигарету.
Эти слова прозвучали страшнее любых угроз.
— Но... — не успел начать я.
— Никаких «но», господин Уитклифф. Ваша миссия была обречена сразу по Вашему прилёту, — серьёзным тоном, убрав планшет и направив свой леденящий взгляд на меня, безапелляционно заявил он. — Китай заблокировал небо. Пути на эвакуацию отрезаны! Для нас и для Вас тоже. Мы запрашивали у них разрешение на Ваш вылет в течение нескольких дней — они его проигнорировали, продолжая молча сбивать все гражданские самолёты. Наши каналы связи с внешним миром и вашим правительством ими оборваны. Мы в полной блокаде, из которой нет выхода в настоящем времени.
Я склонил голову, грустно осознавая пугающую реальность. — Выходит, моя карьера дипломата так и прервётся, даже не начавшись... Лучше бы я продолжал преподавать студентам в университете. ...Постойте! — вдруг осознал я. — вы сказали «в настоящем» времени... Что это значит?!? Могу ли я предположить, что это означает то, что слухи оказались правдой?! Вы действительно добились прогресса в скачках во времени??!
Очки едва не скатились с кончика моего носа. Мой оппонент лишь слегка улыбнулся, убирая свои пальцы с вжатого в стол окурка.
— А Вы догадливы, профессор! А я уж не знал, как нам начать этот непростой разговор... — едва заметно улыбнулся он.
— И... Вам это удалось? По слухам, испытания прошли успешно.
— Не верьте слухам, профессор! Испытания прошли успешно не один раз, — усмехнулся он.
— Их было множество?!! — искренне удивился я.
— Именно так. Мы уже успешно отправили в прошлое минимум двоих наших людей с разницей в один год, — это лишь случаи, о которых мне известно, — потому как одного из них я знал лично: это был наш храбрейший старлей, который отличился в боях при подступах к котловине. Потапов его фамилия, — он на мгновение задумался. — Таких отчаянных смельчаков в нашей армии уже не сыскать! Эх, он бы нам и сейчас пригодился... Но, видимо, в том времени безрассудство и отвага не привели его к успеху... Последнее испытание завершилось полгода назад. Наши офицеры попали в прошлое и попытались его изменить. К сожалению, как видим, им это не удалось...
— Но что же могло пойти не так? — пытался выяснить я, выводя его из своих то ли размышлений, то ли воспоминаний о былой дружбе.
— Одному, видимо, не хватало опыта в военном деле и тактике. Другому, похоже, знаний истории и навыков дипломатии. Или обоим им просто не повезло... Мы можем об этом только гадать, — заключил он. — Как бы то ни было, Вы наша последняя надежда!
— Что?! Причём тут вообще я?? Когда я вдруг стал частью Вашего плана? — в замешательстве стал громко вопрошать я.
— Сейчас у нас нет иного выбора. Война проиграна. Наше уничтожение — это вопрос лишь нескольких дней. Единственный вопрос лишь в том, погибнете ли Вы с нами, или мы все пойдём на этот риск, и Вы дадите нам шанс изменить историю с помощью ваших знаний. Поэтому Вы, профессор, безотлагательно нужны нам в Сундуках! Вы наш последний шанс.
— Но я не готов... — повесив голову от нависшей надо мной ответственности, заявил было я.
— У нас нет выбора. Вы единственный в котловине, кто подходит для временного броска. Наши учёные проверили Вас вдоль и поперёк! Знаете результаты?! — рассмеялся он. — Вы идеальная кандидатура для перемещения в тело нашего российского военного министра! ...Не современного, конечно, — тут же поправился он, поправляя рукой воротник и заметно нервничая, — а того, что управлял военной машиной империи начала 20 века. Думаю, это гораздо облегчит задачу — как нам для её постановки, так и Вам для её выполнения!
— Что, если Ваши биоинженеры обманулись, и я не тот, кто Вам нужен!? — не успокаивался я.
— Что ж... — упёрся он взглядом в стол. — В таком случае при перемещении это привело бы к повреждению Вашей психики. А нас такой результат не устроит...
— Хоть я ещё и не дал своего согласия, но могу Вас точно заверить, что такой результат не устроил бы и меня! — мгновенно отрапортовал я.
— Но у меня есть для Вас и хорошие новости. Ваше сознание, по нашим данным, с вероятностью в 97,3% может быть успешно перенесено в тело А. Н. Куропаткина как раз накануне русско-японской войны.
— А почему бы сразу не в тело царя Николая?!
— К сожалению, на роль царя Николая Вы не подходите... — он отвёл взгляд и вздохнул. — Не то чтобы мы не хотели бы, чтоб нашим царём был американец... Нет. Просто Ваши ДНК оказались несовместимы при попытке синхронизации. Возможно, шансы найти такого человека были бы выше, будь среди нас больше потомков немцев, — усмехнулся он.
— Но я даже не военный! И никогда им не был. Я историк и в настоящее время дипломат!
— Я понимаю. Но мы уже отправляли в то время двоих наших наиболее подготовленных военных. Как видите, положительных результатов это не принесло. Может, теперь пришло время отправить туда иностранного профессора, кто подойдёт к этому с рассудительностью и умом с точки зрения избегания ошибок истории, а не просто навыков в военной теории. Тем более что тело того, в кого Вам предстоит попасть, было, как тогда считалось, телом гениального военного теоретика! Хоть от поражения в русско-японской войне нас это не уберегло. Возможно, для коррекции нашего исторического пути как раз и нужен был человек со стороны — с другим мышлением, с другим мировоззрением, культурным кодом и необычным взглядом на привычные нам вещи.
Он долго смотрел на меня. Затем он снова зажёг папиросу, не отрывая взгляда от моего лица. Я задумчиво молчал.
— Сэр, я понимаю, что это не Ваша война, — прервал мои размышления человек в форме, — но это наш последний шанс выжить, в общем, как и лично Ваш... Пусть даже не в этом теле, но с вашим прежним сознанием. Наши враги окажутся здесь со дня на день. Мы все обречены! Они беспощадны. Я также понимаю, что это не Ваша страна, за будущее которой я прошу Вас бороться. Но пожалуйста, профессор, отнеситесь к ней как к своей родине. Мы умеем призывать чужаков и ценить их заслуги! Рюриковичи правили у нас несколько веков, и мы не подвергали их решения сомнениям. Используйте весь Ваш опыт — так и его я услышал от него в тот вечер, хоть и облечённое в куда более простые, солдатские слова, — призыв не щадить себя ради страны, что не была мне родной по крови, но которой предстояло стать таковой по выбору.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Раз уж Вы мне об этом упомянули, мне понадобится время на подготовку. Я хоть и знаток русской истории и занимался её изучением многие годы, но мне всё же необходимо освежить в памяти важные события того периода.
— Времени у нас мало. Возможно, 2-4 дня до того, как вражеские солдаты отрежут Сундуки от всех источников электроснабжения. Но мы предоставим Вам все необходимые материалы, карты, схемы и мемуары. Наши учёные уже работают над руководством к действиям в различных ситуациях, с которыми Вам, возможно, предстоит столкнуться.
— Знаете, меня всё ещё настораживают те почти 3% вероятности неудачного перехода. Как-то не хочется бродить психом где-то в России начала 20 века, — уже шагая вглубь по коридору, напомнил я.
— Не будьте пессимистом, профессор, у Вас даже телосложение Куропаткина, если верить фотографиям, а это уже половина успеха! — дружески хлопнул он меня по плечу.
***
На следующий день солдаты уже выносили коробки с моим небогатым имуществом, наспех собранным из палаты, где я провёл последние дни на время обследования. Я поспешил за ними. Мы проследовали к крупнейшему в котловине Пригорскому аэропорту. Ночь была холодной, над степью висела луна — огромная и близкая, как молчаливый страж. Мы вышли на бетонную площадку, где ревел винт старого вертолёта. Меня усадили внутрь, и, когда машина взмыла в небо, я увидел внизу сливающиеся воедино огни вечерних городов Пригорска и Абакана, мерцающие как последние искры костра. А вдалеке, за рекой, несколько столбов вздымающегося чёрного дыма — сигналов о том, что война постепенно приближается к границам города.
Примерно через час мы пошли на снижение. Внизу чернели гигантские скальные массивы — Сундуки. Древние, будто их воздвигла сама земля задолго до появления тут человека. В одной из расщелин светились искусственные огни — вход в научную базу.
Длинные тоннели уходили вглубь горы. Подземные коридоры были сырыми, холодными, пахли железом, ржавчиной и устаревшими химикатами. На стенах дрожали красные отблески аварийного освещения. Меня вели 2 офицера — не грубо, но решительно, словно не доверяли тому, что я сам удержу нужный темп шага. Я пытался спросить, что происходит, но их лица оставались каменными: челюсти сжатыми, а серые глаза стеклянными — будто они давно перестали верить в успешный исход этой войны и были готовы отдать свою жизнь врагу как можно дороже.
Когда мы достигли гермодвери в глубине тоннеля, офицеры пропустили меня внутрь, и тяжёлая бронеплита с лязгом встала на замки.
Дальше — главный зал.
Всё здесь было не похоже на военный объект. Скорее — на храм.
В центре зала возвышалась исполинская металлическая сфера, переплетённая кабелями и трубами, внутри которой переливалась тьма. Металлические конструкции вокруг неё походили на кости гиганта. Откуда-то снизу поднимался низкий гул — такой низкий, что пробирал до костей. Это был «Хрон». Я ощутил, как волосы на руках встали дыбом.
К сфере толстыми кабелями был подключён массивный металлический саркофаг — своей тяжестью похожий на древнеегипетский, только с толстым стеклом наверху и наклоном под 45 градусов.
Я подошёл ближе.
Рядом стояли учёные в белых халатах и генералы в кителях. На трибуне заговорил офицер без знаков различия:
— Добро пожаловать в Сундуки, посол Уитклифф. Здесь решается не только судьба России. Здесь решается судьба всего человечества.
Я поднял глаза на «Хрон» — и мне показалось, что в его чёрной глубине что-то смотрит на меня в ответ.
— Господин посол, — раздался хриплый голос.
Передо мной стоял генерал-лейтенант Воронцов, тот самый, кто руководил последним оборонительным кольцом. Его лицо было измучено бессонницей, кожа обтянута на скулах, глаза налиты кровью.
— Поздно. Они уже здесь. Китайцы прорвали оборону Абазы. Халифатцы штурмуют подходы к Шира. Мы больше не удержим!
— Но Вы вызвали меня сюда, — сказал я, заставив себя говорить ровно. — Значит, ещё есть шанс?
Воронцов медленно кивнул — без грамма надежды. Обернулся к массивному столу, на котором лежали чертежи, схемы и тёмные цилиндры с маркировкой, похожей на смесь военного и научного протокола.
— В этом зале расположен наш величайший проект — «Саркофаг». Капсула времени. То, что мы с таким отчаянием обороняем от халифатских боевиков и прячем от китайских лазутчиков.
— Я наслышан об этом. Именно ради этого я и здесь. Но в чём суть Вашего изобретения? В Америке предпринималось множество попыток разработать машину времени — все безуспешно.
Тишину нарушил человек в простом сером костюме — без погон, без орденов. Лицо худое, сухое, волосы седые, глаза усталые и ясные одновременно.
— Посол Уитклифф, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Меня зовут Аркадий Матвеевич Руденко. Я руководитель проекта «Саркофаг». Позвольте ответить на Ваш вопрос.
Руденко говорил тихо, но руки его не знали покоя — он то и дело поглаживал ладонью край пульта, словно трогал живое существо. Я заметил, что пальцы его — длинные, тонкие, с мозолями от клавиш — дрожали не от страха, а от иной, более глубокой дрожи: это был человек, что больше всего на свете боялся, что его творение не сработает именно в ту минуту, когда оно сильнее всего нужно.
— Да, конечно, — неуверенно ответил я.
— Вы не можете просто попасть в прошлое, материализовавшись в объект, которого не было. Это и было заблуждением многих учёных, в том числе ваших, — почему подобное оборудование у Вас не сработало. Вы не можете перенестись туда сами. Ваше тело навсегда останется здесь. Но Вы можете перенести туда своё сознание. К сожалению, наша технология ещё во многом сыра. Пока мы научились отправлять его только почти на 2 века назад — с разбросом примерно на 30-40 лет.
— Коротко в это меня уже посвятил Ваш офицер. По его словам, Вы уже совершили два относительно успешных временных броска.
— И да, и нет, — заметил Воронцов. — Таких временных бросков, а точнее перемещений сознания во времени, было не два, а три. Наш первый опыт показал перемещение сознания нашего офицера, отважного старлея. Но куда именно, а точнее в кого, — мы отследить не смогли. Тогда ещё не умели. Вторым добровольцем был майор Елисей Афанасьев, блестящий командир, превосходный стратег, которого нам тут сильно не достаёт! Он был призван осуществлять общую координацию. Но тоже безрезультатно.
— Почему Вы сразу не отправили кого-то ещё?! — удивлённо спросил я.
— Расход электроэнергии в наших критических обстоятельствах слишком высок, — вмешался генерал. — После первого использования наши сети не выдержали напряжения и обрушились. Мы долго восстанавливали электроснабжение во всей котловине! А это, как Вы понимаете, непозволительная роскошь в условиях полного окружения врагом.
— Именно! — прервал меня Руденко. — Кроме того, что это требует колоссальных энергозатрат, которые мы не можем себе позволить, ведь именно из-за наступивших проблем с электроснабжением из-за постоянных атак и диверсий наших противников нам пришлось надолго отложить этот вопрос. Возобновить опыты мы смогли лишь спустя год, когда вновь накопили достаточно энергии. К этому времени мы уже научились определять закономерности, по которым осуществляется перемещение сознания, и смогли сузить круг лиц, в кого это сознание в том времени перейдёт. Соответственно, после этого и критерии для отправки тут же были сильно ужесточены. Отныне доброволец должен был соответствовать личности, входящей хотя бы в сотню наиболее влиятельных лиц страны своего времени. Иначе, как показали первые опыты, это вряд ли что-то изменит. Мы не можем раскидываться людьми, которые будут попадать в тела простолюдинов или растворяться в потоке времени, не находя конечного пункта для сознания вовсе. Незадолго до вашего появления мы успели отправить ещё одного, нашего ведущего штабного аналитика Елке Чыдахашев, он из местных хакасов, друг степей, любитель верховой езды. Он отличался гибким умом и поразительной рациональностью суждений. Но, судя по тому, что никаких серьёзных изменений в истории и его отправка не принесла, то выходит, что и он не смог там добиться успеха.
— Мы по-прежнему ведём эту войну по той самой причине, что они не смогли выполнить поставленной перед ними задачи, — вставил своё слово генерал.
— Других же кандидатов для отправки обнаружить не удалось... — продолжил Руденко. — По крайней мере, до Вашего здесь появления! — он внезапно осёкся и с серьёзным видом посмотрел на меня.
— Но я не давал на это согласия.
— Понимаю Вашу обеспокоенность, — вмешался генерал, — но у нас нет другого выбора. У нас есть список из 20 влиятельных особ. Но никто биологически им не подходил. Не подходил — до Вашего прибытия.
— Вы хотите сказать, что...
— Теперь Вы часть проекта, — закончил за меня Воронцов.
Руденко посмотрел прямо в глаза:
— Мы проверили Вас на соответствие всем 20 и обнаружили одно совпадение. Система перепроверила трижды. Ошибки нет. Вы должны отправиться и исправить прошлое. От этого зависит не только судьба России — но и Америки. Вы же понимаете: после падения Сибирской республики Ваша страна будет следующей.
— И Вы хотите, чтобы я… — начал я, но осёкся.
— Мы хотим, чтобы Вы взяли на себя роль военного министра России начала 20-го века — Алексея Николаевича Куропаткина, — продолжил Воронцов. — Мы изучили Вашу биографию. Вы писали научную работу именно по этому периоду. Постарайтесь воспользоваться этими знаниями. Боюсь, ещё одного шанса у нас не будет!
Офицер, до этого совещавшийся с группой военных, быстрыми шагами приблизился к генералу и доложил:
— Товарищ генерал! Китайские силы уже маршируют по территории котловины со стороны Таштыпа, сопротивление там сломлено. Ведутся ожесточённые бои за Саяногорск. Несколько минут назад нанесён ракетный удар по Саяно-Шушенской ГЭС. Ожидаем затопление и полное отключение электричества в течение нескольких часов.
— Мы должны поспешить, пока подача электроэнергии не нарушена, — обратился генерал ко мне. — Время вышло, мистер Уитклифф. Занимайте место в капсуле.
Я подчинился. За мной сразу закрыли стеклянную крышку.
Стекло закрылось надо мной, и мир сузился до размера гроба. Я лежал под наклоном, и спина ощущала холод металла сквозь ткань рубашки — тот же холод, что, вероятно, чувствовали египетские фараоны, только они уже были мертвы. Гул «Хрона» пробивал стекло, проникал в кости, в зубы, в основание черепа. Поначалу я чувствовал только этот гул и собственное сердцебиение, но потом между ними возникла третья частота — ни звук, ни вибрация, а нечто среднее, нечто, что не умещалось ни в одном из 5 чувств, но ощущалось отчётливее всех 5 вместе.
Теперь всё происходило впопыхах. Руденко судорожно щёлкал по клавишам. Все куда-то бежали под звуки сирен.
Стены содрогнулись. С потолка посыпалась пыль. Где-то наверху разорвался снаряд. Сирены взвыли громче, свет замигал — похоже, Саяно-Шушенская уже не давала стабильного тока.
— Запуск через 30 секунд! — крикнул кто-то. — Стабилизация поля!
Воронцов встал рядом с саркофагом — его силуэт маячил за стеклом. Наклонился ближе.
— Уитклифф. Помните: Вы — Куропаткин. 1903 год. Русско-японская война на пороге. Измените решения. И если сможете... найдите тех двоих. Там они ещё живы. Возможно, помогут.
Стены снова содрогнулись — сильнее. В глубине базы раздался взрыв, эхом отозвавшийся по коридорам. Крики. Топот ног. Выстрелы. Враг уже внутри.
— 10 секунд! Биологическая синхронизация 100 процентов!
Сфера «Хрона» загудела мощнее. По полу побежали трещины красного света. Я видел, как Руденко кричит мне — называет имена, — но из-за грохота вокруг я не слышал ни звука.
— 5… 4…
Руденко вдавил последнюю клавишу.
— Запуск!
— Постойте! — попытался прокричать я, хотя это вышло скорее полушёпотом. — Кто были те двое? Их имена!
И тогда дверь зала взорвалась. В облаке пыли и огня прорвались силуэты — фигуры в чёрных бронежилетах, с криками на арабском. Автоматные очереди перекрыли вой сирен. Один из учёных упал прямо на пульт, и кровь брызнула на приборы. Искры посыпались вниз.
Саркофаг затрясся. Мир вокруг превратился в хаос: красный свет аварийных ламп, рёв «Хрона», треск автоматов. Генерал Воронцов и двое солдат встали в проходе, прикрывая пульт. Они знали, что делают.
Вспышка ослепила меня. Тьма «Хрона» разверзлась — и я почувствовал, что падаю вниз, сквозь время. Моё тело немеет.
