Я продолжал нести какую-то ахинею, понимая, что ничему я уже не смогу помочь – я просто хотел снова побыть рядом с ней, почувствовать себя живым, хоть и в такой извращенной форме.
– Такие проблемы не решить, Марк!.. – Крикнула она. Прохожие заозирались, начали перешептываться. Мужчина за рулем стал заметно нервничать.
– Почему?..
– Да погляди на себя! У тебя нет никакой цели в жизни! Ты от всего отказывался, все тебе кажется сложным, бесполезным!.. Ты застрял в какой-то яме, и заодно втягивал и меня в нее!.. С тобой я как будто была в глубоком сне и не могла проснуться… И болела от этого… Я не хочу стать такой же, ясно? – Ее красивое лицо перекосилось от злобы, и ее слова превращались в бесконечное эхо в моей голове, которое продолжало бесконечно множиться. – Я не хочу, чтобы ты был послушной тряпкой. Мне не нужна послушная тряпка, Марк! Ты – ноль!.. Ноль! Ноль!
***
Он один в офисе. Глубокая ночь, которую нарушает лишь скрип карандаша. Все бумаги уже давно исписаны нулями. Все столы, пол, доски на стенах. Вокруг были нули. Когда закончилась паста в ручках, он принялся писать карандашами. Один за другим, бесконечная работа, чтобы заглушить эхо в голове. “Ноль! Ты – ноль! Ноль!”. Поверхности закончились? Нет, есть еще стены! Наверняка на них найдет себе место его самый лучший ноль!
Ему кто-то говорил, что у каждого нулевода есть только один достойный ноль. Нужно лишь приложить давление, да? Кажется, так.
Столько нулей, но среди них нет достойного! Но нельзя сдаваться, нет, нельзя, ни в коем случае! Он всю жизнь сдавался, но сейчас он не отступит. Он чувствует, он способен написать его, этот самый ноль, нет, не просто ноль, а Ноль. Ноль.
Огрызок карандаша летит в сторону, им больше нельзя писать. Быстро, нужно продолжать, но чем писать? Чем? Глаза лихорадочно ищут… Нож! Нужно найти, чем писать! Нельзя останавливаться…
Черные нули, нули масляные, грифельные и красные, еще такие яркие, такие свежие… Уже рассвет? Сколько времени прошло?
Больше нет сил пошевелиться. Он прислонился к стене, обессиленный и полностью выдохшийся. Он уже не может говорить, ведь в этом нет смысла, и какая-то сила неуловимо покидает его, будто он уже выполнил свою задачу, и она ему больше не нужна. Ноль где-то здесь. Его нужно найти.
За дверью какая-то возня, слышится звук ключа, барахтающегося в замочной скважине. Наконец в проеме появляется изумленный Орфан. Проходит час или секунда, и за ним уже стоят десятки человек, и даже сам И., руководитель фирмы, на голове которого, как и всегда, красовалась фиолетовая чалма.
– В чем дело, Орфан? – морщится И. Он говорил со странным шипящим акцентом, в котором всегда слышалось что-то загадочное. Затем его взгляд переходит на Марка, без сил сидящего у исписанной стены, и в этом взгляде мгновенно начинает закручиваться какой-то сверхъестественный туман.
Орфан, вскрикнув, закрывает Г. ладонью глаза, и кричит:
– Отвернитесь, не смотрите!
– Что там, что? – спрашивают остальные, которые ничего не видят из-за спин коллег, спешно прикрывающих глаза. – Что там, Орфан? Скажи!
Орфан, окидывая взглядом стены, медленно приближается к огромному нулю, которого еще совсем недавно звали Марком. Его опытный взгляд изучает каждый поворот бесконечной дуги, запертой в самой себе, и смотрит на то, что находится в центре – то, что и требовалось получить. Какая ирония.
– Орфан, что это? – спрашивает пришедший в себя И., осторожно подглядывающий из-под чьей-то ладони.
– Это? – переспросил Орфан. Затем, поднявшись, произнес: – Это – Ноль.