Стоп, что это? Маленькая записка в море бумаг, клочок, заблудившийся в мире нулей и пустых слов. “Улица Строителей, 96. Кв. 100. Петр Устинов (Олнашев)”.
Домашний адрес Петра Устинова? Но почему – почему здесь, в таком секрете ото всех? Как будто он на мгновение испугался, что забудет, где живет, и решил написать об этом на бумаге. Надеялся, что наследник его бумажного богатства решит разузнать о нем побольше? Оглянувшись на Орфана, который по-прежнему корпел над своими бумагами – наверное, тоже писал нули, надеясь спасти судьбу фирмы – я засунул клочок бумаги в карман.
Притвориться больным – я всегда поступал так, если сталкивался с трудностями на прежней работе. В этом мне не было равных – и даже Орфан взаправду поверил в мою историю про отравление несвежей рыбой. А работу я доделаю дома, конечно.
***
Улица Строителей, дом девяносто шесть.
В свой единственный выходной я решился на эту маленькую авантюру. Мне стало интересно, почему Петр приложил такие усилия, чтобы указать на свое местонахождение, спрятав эту информацию в своем собственном столе. Может быть, он боялся, что кто-то узнает что-то запретное? И оставил подсказку специально для того, кто придет на его место? Чего он боялся? Ведь, если верить Орфану, Петр должен был устроиться на работу в военную организацию. Тем, кто там работает, не нужно чего-то бояться, это в нашей стране всем известно.
Значит, Петр кому-то не доверял, понял я. Понял я также и то, что Орфан мне что-то недоговаривал. Причем с момента нашего знакомства.
Пожилой таксист, помяв в руках мою тысячу, недовольно сморщился и сказал:
– Наверное, не смогу сдать сдачи… Поменьше нету?
– Нет.
Он продолжал морщиться, все больше становясь похожим на переспелый абрикос.
– Ладно, оставьте сдачу себе.
Я вышел из тесного салона автомобиля, в лицо мне ударил осенний ветер вперемешку с листьями. Высокая кирпичная многоэтажка, явно нуждающаяся в генеральном ремонте. И вот здесь живет сотрудник такой фирмы?
У подъезда караулила прохожих древняя бабка.
– Куда идешь? – проскрипела она, как только я приблизился к домофону, и грозно зыркнула исподлобья. – Что-то я тебя не припомню.
– К другу, – соврал я.
– Когда не знают, что сказать, врут про друзей… – проворчала она философски.
Тут из подъезда кто-то вышел, и я, облегченно вздохнув, шагнул в тьму многоэтажки. Внутри пахло носками, кошками и гортензией. Квартира номер сто, в которой, если верить подсказке, жил Петр Устинов, находилась, похоже, на самом последнем этаже. Лифт не работал, и я, вздохнув, начал долгое восхождение.
По мере приближения к квартире Петра становилось все тише – детские крики из-за дверей исчезли, мяуканье кошек растворилось где-то тремя этажами ниже. К запахам, населяющим этот подъезд, я уже почти полностью привык. Наконец, я добрался до последнего этажа.
Здесь было всего две квартиры – девяносто девятая и сотая. Сначала я постоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, и пытался придумать причину, по которой пришел сюда и которую мог бы назвать хозяину квартиры. Поняв, что в голову ничего не лезет, кроме дурацкого: “Не одолжите соли?”, я нажал на выпуклую кнопку звонка.
Шума звонка я не услышал. Прождал минуту, затем позвонил еще раз. За дверью не было ни звука. Позвонил еще пару раз, понимая, что хозяина, очевидно, нету дома. Зачем-то постучал в дверь, и тут оказалось, что она не заперта. Я потянул ее на себя…
За дверью была кирпичная стена, ничуть не отличающаяся от тех четырех, что были вокруг. Я ошалело моргнул, потом, подумав, что это такой розыгрыш, потрогал кирпичную кладку – вдруг это была искусно сделанная ширма? Но нет, стена была самая настоящая. Будто строители решили подшутить над обитателями дома и сделать для ровного счета пустую дверь.
– Что, нету друга дома? – раздалось за моей спиной.
Похолодев, я узнал голос бабки, сидевшей перед подъездом. Я обернулся – каким-то образом она неслышно прокралась за мной до последнего этажа, и теперь, обнажив золотые зубы в жутковатой улыбке, победно стояла передо мной, заложив руки за спину.
– А где… Петр?.. – тупо спросил я, еле шевеля губами. Мне вдруг стало страшно.
– Петр? – взвизгнула бабка и рассмеялась, как тысяча ржавых клаксонов. – Нету Петра. И никогда его не было. Не видишь, что ли?
Она указала горбатым пальцем за мою спину, на дверь. Я посмотрел туда и понял, что то, что мое боковое зрение посчитало за дверной глазок, было вовсе не им.
На месте глазка был нарисован ноль.
***
В офис я пришел невыспавшимся и подавленным. После очередной истерики Орфана, кричавшего про “поджимающие сроки” и “ответственность”, я сосредоточился на нулях.
Я очень устал. Сколько нулей я написал за этот месяц? Явно больше, чем за всю свою жизнь. Зачем я это делаю? А какая разница? За это платят. На сайте, где я наткнулся на эту вакансию, мне обещали сумму с пятью нулями. Почему-то меня вовсе не интересовала судьба Петра Устинова, меня не интересовали никакие вопросы – я просто хотел, наконец, выдать достойный ноль. Орфан говорил, что в жизни каждого нулевода есть его главный ноль – тот, что обладает наибольшей силой. Тот, который может перевернуть весь мир. И словно спортсмен, готовый побороть мировой рекорд, я с остервенелым упорством писал нули – и дома, и в офисе.
Я вдруг стал очень бледным. Проходя иногда мимо зеркала, я видел себя и не узнавал – кто был этот бледный человек? Наверняка он обитал в ином мире – мире бумаг, цифр и искусственного света, запертый в кормушке-офисе и тесной квартире.
Недавно я понял, к чему готовила меня жизнь все это время. Так долго я искал самого себя, и все зря – дело моей жизни само нашло меня. Отголоски погибших желаний, осколки разбитой мечты, все это не имело значения. Я должен написать ноль, тот самый, который поглотит души тех, что увидят его.
Когда я не писал нули, я словно вставал на автопилот. Кончилась еда. Нужно сходить в магазин. Кое-как одеваюсь и бреду по улице. Кажется, будто надо мной светит не солнце, а большая лампа под потолком. Я замечаю нули там, где их никто не видит – в колесах автомобилей, в лицах людей, в глазах, в окнах, в лужах и в облаках, хотя я редко туда гляжу, в небо.
Нужно взять с полки бутылку молока и отнести ее на кассу. Ищу взглядом, куда встать, чтобы стоять не так долго. И вдруг вижу, словно вспышку огня, знакомые глаза, спешно отворачивающиеся от меня. Узнавшие меня глаза.
Она ждала на улице, сжимая в руках пакет, будто догадывалась, что я все равно побегу за ней через всю улицу, и решила разобраться со мной как можно скорее. Черные волосы, родинка на щеке, похожая на ноль.
– Привет, Алиса.
– Привет, Марк, – она мимолетно улыбнулась, и на секунду мне показалось, что не было последнего месяца, и не было нашего расставания, и что на самом деле мы просто разминулись в магазине, а она просто вышла чуть раньше, и сейчас мы пойдем домой, весело болтая и подшучивая друг над другом так, как можем подшучивать друг над другом только мы во всем этом мире. И границы вдруг стали расходиться, словно я уже почти полностью перенесся в то время, которое было до вот этого, настоящего времени, хотя какое оно, к черту, настоящее? Оно ненастоящее, фальшивое, это какой-то затянувшийся сон, да?
– Что? – непонимающе спросила она, и я вдруг понял, что перестал себе отдавать отчет в том, что говорю и о чем думаю.
– Послушай, – я постарался улыбнуться, впервые за две недели – просто улыбка мне была не нужна, будто она существовала только для нее. – Мне очень плохо без тебя… Давай мы с тобой забудем обо всем? Я сделаю все так, чтобы было правильно. Я брошу то, что тебе не нравится, и я займусь тем, что ты считаешь нужным. Мы снова станем продолжением друг друга – просто вернись ко мне, хорошо?
Не буду врать, мой голос под конец немного дрогнул. И, кажется, она это заметила – я понял это по ее грустной улыбке и маленьких слезинках, внезапно возникших в уголках ее глаз.
– Прости, Марк, – она покачала головой. Посмотрела куда-то в сторону, и я, проследовав за ее взглядом, увидел мужчину за рулем автомобиля, который неотрывно наблюдал за нами. Повернувшись, я увидел на ее лице искреннее раскаяние. – Мы больше не будем вместе. Прости меня.
– Нет, – я покачал головой, теряя обладание. – Нет. Ты просто запуталась! Мы всего лишь пару раз поссорились, но это не значит, что нужно расставаться! Такие проблемы нужно решать вместе, сообща, понимаешь? Нам ведь было так хорошо вместе! Неужели ты забыла?.. Неужели забыла, как мы встретились? Забыла, как мы говорили про судьбу, про высшее предназначение?