Przejdź do audiobooka
Покои Вессанэсс находились чуть ниже Кирвендэла и, в отличие от всего замкового убранства, выглядели вполне обжитыми. Деревянная массивная кровать, украшенная искусной резьбой и белой кожей глубоководных китов, стояла у дальней каменной стены. Напротив неё, в десяти шагах, во всю стену располагался оконный проём, ведущий на открытый цветочный балкон. Именно с этого балкона открывался прекрасный вид на весь Иссандрил. Именно этот балкон частенько использовался и для коронации наследниц, как было и с ней. Жаль вот только, что её мать-королева не дожила до этих дней, однако комната хранила запах её духов, наверняка пропитавший и стены, и картины. Это было понятно, ведь здесь она и жила. Когда же шторм настигнет Салкс, оконные проёмы в замке придётся закрыть ставнями, и материнский запах станет ещё более заметным.
Вессанэсс не любила духоту залов и комнат, и потому в её покоях всегда было ветрено и прохладно. Шесть лампад, развешанных по стенам, зажигались только в вечерние часы и освещали всё вокруг, кроме поросших тенями углов. В одном из них можно было увидеть отполированный до зеркальной поверхности металлический диск в полный её рост, закреплённый в резных изгибах деревянной подставки. В нём она часто ловила своё удручённое отражение.
Три шкафа, сделанные из бордовой, чрезмерно упругой древесины дерева шырис, вмещали в себя все королевские наряды. Их местом служила небольшая комнатка, уходящая ответвлением через арку в правой стене. Эти наряды, различных цветов и фактур, надевались королевой в соответствии с днями недели и символизировали её педантичную власть. На каменном полу, чешуя к чешуе, лежал особенный ковёр из кожи глубоководного верзя[54]. Этот ковёр зеленоватого цвета был подарком амийского торговца Гурдобана, что, к слову сказать, любил побеседовать с Вессанэсс за чашечкой травяного отвара. Наверняка просторы Катиса уже утонули в свирепствующей мокрой черноте, о том свидетельствовала осевшая влага на жёлтом пергаменте.
Неокрепшей детской рукой почтовик отдал свиток в руки одной из королевских служанок, Дофии, что в окружении фрейлин госпожи смотрелась высохшим черносливом. Она в одну секунду оглядела пышнотелых девушек, струящихся чистотой и праведностью, выполняя свой ежедневный надзорный обход. Они все как одна были облачены в белые плотные платья, нисколько не выставляющие напоказ их женственные формы. Но госпожи среди них не было, и это её не удивляло. Девушки могли лишь изредка забавлять госпожу своей начитанностью, и только тогда, когда она желала их общества. А посему Дофия, по королевской воле, принесла фрейлинам новую порцию художественных книг, пересказ которых порадовал бы королеву, и, проверив ночные горшки под множеством спальных лож, удалилась прочь, закрыв за собою дверь. Мальчонка увязался за ней, словно в ожидании почётной награды, и как бы она ни старалась прогнать наглеца, он не уходил. Королева, как всегда, в одиночестве, находилась в спальных покоях, всматриваясь в портрет своей погибшей дочери, и Дофия могла поклясться, что, стоя за дверью, слышала её плач. Она, постучав, окликнула госпожу, тихонько и ласково, как когда-то, до сумасшествия, её мать. И Вессанэсс, вытерев платком слёзы, разрешила ей войти. Хватило и минуты, чтобы королевский взгляд узнал свиток гуту и почтовика, маленьким котенком застывшего у двери. Королева приняла его, как и подобало её персоне, со статью, вздымающей тонкий подбородок, и попросила служанку отблагодарить парнишку сладостями Салкских прилавков. Та, ещё раз поклонившись своей госпоже, удалилась с мальцом прочь, на кухню, где наградой почтовику стали горсть пряных конфет из вазы и нечаянный хлопок по загривку. Это возымело успех, и Кут со всех ног бросился прочь из замка, дальше нести свой сладкий пост.
Собрать совет было делом сорока минут, к тому же староста Мирдо был неподалёку, в обители одной, недавно созданной эмпиером, семьи фермеров, продающих ему дисову траву. Он, как и все члены совета, незамедлительно откликнулся на зов госпожи. Кого-то пришлось разбудить, кого-то оторвать от лобзаний любовницы, но, так или иначе, все шесть членов совета, возглавляемые королевой, заняв свои места вокруг каменного стола, были готовы слушать и непременно говорить.
Вессанэсс, наследница по праву и положению в народе, сидела во главе стола, на месте, напоминающем деревянный небольшой трон. По левую руку от неё располагалась взъерошенная от прерванного сна Бирвингия, чья копна каштановых волос, напоминающих птичье гнездо, торчала во все стороны. Но это нисколько не смущало паттапу, вытирающую испарину с морщинистого лба.
По правую руку от госпожи восседал молодой эмпиер Вильвин, ёрзающий седалищем на деревянном стуле, что сводилось, впрочем, к его обычному поведению, ведь, по слухам замковых слуг, распускающих их между собой, он страдал болезненным геморроем. Его красный камзол, оголяющий ворот шеи до ключицы, делал его вид чрезмерно раскрепощённым либо жаждущим заполучить чьё-то внимание. Рядом с ним, со скрытым неудовольствием, расположился рихт Гарпин Сайленский, иначе как можно было объяснить его неуёмные постукивания каменной глади стола костяшками огрубевших пальцев. Напротив Гарпина, возле Бирвингии, уселся немощный Армахил, попросивший у своих учеников, грудящихся за его спиной, принести стул для Хилеса. Те с неохотой исполнили его просьбу, а затем удалились друг за дружкой прочь. Под боком Хилеса копошилась в бумагах, выложенных из кожаной сумки, мэйса Ферта Гиз, явно приготовившая смету нужд своей общины для подписания их королевой. Напротив же Вессанэсс, по другую сторону стола, расположился рихт Фитбутский, поприветствовавший наследницу кивком плешивой головы, уж у него были новости поважнее островной статистики.
Королева, достав пергаментный свиток из кармана тёмно-зелёного камзола, вручила его Вильвину, попросив незамедлительно зачитать. Он принял его с особой аккуратностью, будто трофейный клинок, и, положив на стол, сорвал восковую амийскую печать. Это свидетельствовало о том, что последним местом его пребывания был близлежащий Катис. Плотная бумага прохрустела, когда эмпиер развернул её на столе. Под жаждущими взглядами это казалось не обычным делом, и всё же парень не спешил. Он, слегка помассировав пальцами щетинистое горло, распрямился и, развернув свиток письменами к себе, заулыбался.
– Итак, господа, – вымолвил он и, нагнетая интригу, на пять секунд замолчал. – Катис, тридцать тысяч пятьсот семян. Битуан, сорок тысяч двести. Сэйланж, собрал установленную норму в пятьдесят тысяч семян, – все удивились урпийскому трудолюбию. – Гатуил, тридцать тысяч. Аския, сорок тысяч сто пятьдесят.
Взгляды членов совета были устремлены на каменный стол, где в очерченном рельефе камня остров Салкс смотрелся размашисто и велико. Но эти взгляды были удручёнными и раздосадованными. А Вильвин продолжал.
– Апакин, пятьдесят тысяч семян. Мэмис, сорок тысяч двадцать пять. Бульто, тридцать тысяч девятьсот. Иргейн, пятьдесят тысяч ровно. Сицил, девяноста тысяч семян! – пошутил он и отвёл взгляд от свитка.
Сероватая бледность Бирвингии опалила его своим презрением.
– Шутить будешь в лапах карателя, – произнесла она сквозь зубы, сложив на столе свои опухшие персты.
Вильвин, посмотрев на неё с пренебрежением, огрызнулся.
– Тебе сложнее будет от него убежать.
– Хватит! – остановила их Вессанэсс. – Оставьте свои склоки за дверьми этого зала. А здесь я хотела бы узнать у рихта Фитбутского наш результат.
Мирдо, подняв на неё соболезнующий взгляд, вздохнул.
– С того момента, когда я покинул Батур в прошлый раз, с Гурдобаном, – напомнил он, – наши показатели выросли ненамного.
– Не тяни, старик, – поторопил его Эбус.
– Двадцать тысяч восемьсот, – выдавил Мирдо, не обращая внимания на раздражённого Гарпина.
Бирвингия, закипев от злости, прикрыла дряхлой рукой рот.
– И это называется работой! – возмутилась она. – Мои фермеры не покладая рук кормят вас! – она уставилась на Мирдо. – Поят вас самой лучшей медовухой! А в итоге!? Ты, старик, швыряешь нам эти показатели, как кости псам.
– Не нужно, – попыталась её остановить Вессанэсс.
– Но госпожа! – продолжила Бирвингия. – В прошлый раз показатели по сбору Эку Вэй были намного больше! Мирдо распустил их! Распустил колонию! И они расслабились! А теперь я должна переживать за детей Салкса?
Ферта Гиз рассмеялась.
– Все знают, что ты их ненавидишь. Я имею в виду детей, – произнесла мэйса. – Они же называют тебя паттапой – черепахой.
– Возмутительно! – рявкнула Бирвингия. – Уберите её из совета! Она ведь отвечает всего лишь за прибрежные баржи!
– Хватит! – возгласил рихт Сайленский. – С таким советом врагов не надо! Время ещё есть, не так ли, Мирдо? – он коснулся руки старика.
– Да, есть, – ответил Мирдо. – Но у нас проблемы. Серьёзные проблемы.
Армахи́л, словно проснувшись ото сна, круглыми глазами уставился на рихта Фитбутского.
– Проблемы? – покривил дряхлыми губами, но Хилес, заботливо положив руку на бессильные старческие персты, успокоил его.
– Мы собрали всё это с четырёх гротов, – продолжил Мирдо. – Нижние гроты, пятый, шестой и седьмой, пусты. На корнях нет семян.
– Не выспели? – проскулил Вильвин.
– Быть может, вы забыли запечатать гроты? – поинтересовалась мэйса Ги́з. – После прошлого сбора. Ведь всем известно, что для вызревания семян на корнях необходим полный покой.
– Мы закрыли их, как и всегда, – посетовал Мирдо. – Возможно, причины кроются в том, что деревьев стало больше.
Вессанэсс, прикоснувшись дрогнувшими пальчиками к вискам, попыталась усмирить подступившую головную боль.
– Ты думаешь, что деревьям не хватает питания? – спросила она, не поднимая взгляда от полированной глади стола.
– Возможно, – ответил Мирдо. – Но не всё потеряно. Мы спустимся ниже, в те гроты, что затоплены водой.
– Это опасно, – оборвала его Вессанэсс. – Рисковать кэрунами мне не хочется.
– Мы и так ими рискуем, – подметила Ферта Гиз. – Так или иначе, не уложимся в срок, и Рэхо не простит нам этого. Сколько жизней унесут карательные дни? Сколько? Только ответьте!
– Запустим всех в Батур, – дрогнула Вессанэсс, уставившись на рихта Сайленского.
– Замок не может всех вместить, а уж прокормить тем более, – ответил ей Гарпин. – Да и это озлобит карателей ещё больше.
– Точно! – добавил Армахил. – Я не могу рисковать своими мальчиками, их духовное воспитание в самом расцвете.
Хилес, бросив на него милейший взгляд, погладил его руку.
Вессанэсс, осмотрев всех за столом тяжёлым, удручённым взглядом, попыталась увидеть хоть в ком-то благоразумие или же услышать нужное ей предложение, но в этот момент все оказались немы.
– Тогда я даю добро на затопленные гроты! – подтвердила она. – Хоть бы там было то, что нам нужно.
– Там есть, что нам нужно, – заключил Мирдо. – Под водой они светятся тысячей огней.
– Вот и отлично, – равнодушно произнесла мэйса Гиз и добавила: – Моей общине нужна прочная древесина, предпочтительно дерево шырис, на латание барж, – улыбнулась она. – Подпишете, госпожа? Вот здесь, – в её руках был лист бумаги с алеющим перечнем прибрежных нужд. – И желательно до конца тридцатой ночи.
– У вас утечка? – осведомилась Вессанэсс.
– Да, – кивнула мэйса Гиз. – Шторма дырявят не только ваши корабли, госпожа, но и мои баржи.
– Давайте бумаги, – опечалилась Вессанэсс.
И белокурая Ферта Гиз, прищурив глаза не то от умиления, не то от подступившей зевоты, протянула их ей.
Затем Вильвин каллиграфическим почерком вписал в свиток гуту статистику сбора острова Салкс и, раздув щёки, подул на ещё свежие посеревшие чернила.
– Что же, – ответил он, – можно посылать нашу почту.
– После шторма, – сказала Вессанэсс.
На том собрание совета закончилось. Теперь всем оставалось только одно – готовиться к предстоящему шторму, посылая слуг закрывать ставни Батурских стен. Закрывать свои спальни, за дверьми в которых рождались новые секреты, скользкие и противные тайны.
В лесах Кро́бо острова Сици́л шторм был практически не ощутим. Могущественные алые кроны деревьев шырис щитами противостояли сильному ветру, скреплённому дождём, и не пропускали его в свои заповедные земли. Под ними многочисленным семейством обитали лиловые полнощёкие обезьяны туру, что лакомились склизкими червями, вылезающими из земли от перенасыщения её влагой. Именно по бордовым стволам деревьев шырис небесная вода и стекала потоками к корявым, вздыбленным корням, где и трапезничали полнощёкие туру. Эти обезьяны ели практически всё, кроме красных плодов деревьев Эку, что находились в центральной части острова, ближе к поселению зирданцев, увенчанному глубокими пещерами. А своим домом туру считали, несомненно, лес Кробо, что в обилии зелёных трав выглядел поистине чудесно и волшебно.
Помимо лиловых обезьян, в лесу обитало большое множество невеликих птичек как разных окрасок, так и разных семейств. Они так же лакомились червями в этот час, как и лиловые туру, устроив в лесу, в пересвистах, стозвучный гомон, заполняющий собой всю осязаемую ширь этих просторов. Именно в этом лесу любили уединяться ненасытные любовники острова Сицил. А в этот час именно здесь неспешно прогуливались, утопая в заговорщической беседе, Пестов сын Билту и отступница Савистин.
Она была облачена в чёрную мантию с капюшоном до пят, а он, как всегда, обошёлся без одежды, стесняющей движения.
Вокруг них, кроме животного мира, не было никого, да и гомон стоял такой, что вряд ли кто-нибудь мог их подслушать.
Савистин, неся перед собой зажжённый огнём светильник, напоминающий стеклянный куб, шла первой, а Билту, возвышающийся великаном над ней, позади. Их вела протоптанная тропа, уходящая в глубь леса, туда, где находился паучий ареал, туда, где даже гомон пернатых затихал.
– Я получила послание с Салкса о местонахождении девушки, – произнесла Савистин. – Она в камере для особо опасных заключённых, под крышей Гастэрота, в той самой, где ты нашёл меня. Помнишь?
Билту, положив свою большую руку на её плечико, словно предлагая ей остановиться, незатейливо агакнул. Но Савистин было недостаточно такого краткого ответа. Она, сняв капюшон, повернулась к нему и, задрав голову, переспросила:
– Это очень важно. Ты помнишь?
Нервная дрожь проскользнула по её мраморному лицу, округлив глаза с особой, зловещей выразительностью.
– Конечно, я помню, – ответил Билту. – Я сам вызволил тебя оттуда.
Они стояли тёмными фигурами в лесу, подсвеченные лишь тусклым ночным светильником, и, казалось, были готовы насладиться друг другом, если бы свет не падал на их лица, озирающиеся по сторонам, и не говорил совсем об обратном.
– Этому доносчику с Салкса можно доверять? – осведомился Билту.
На что Савистин, облизнув обветренные губы, ответила:
– Как мне. Ей можно доверять, как мне. Иначе она не стала бы рисковать, посылая ко мне в шторм почтового амиса.
– Там больше нет твоей власти, – подметил Билту, – и всё, что предпринимается на Салксе, может оказаться западнёй для тебя.
Савистин, фыркнув, отвернулась от зирданца, повысив голос:
– Не говори больше мне об этом! Я и без того знаю, что потеряла всё! Но мой доносчик не подведёт меня! Жизнью клянусь!
На её шее подёргивалась от нервных переживаний кожа, а Билту был, как удав, спокоен.
– Ну и как же нам подобраться к Гастэроту, когда они, изучив допущенную ошибку, усилили стражу каменной тюрьмы?
– Очень просто, – ответила Савистин, вновь повернувшись к уравновешенному самоконтролем любовнику. – В этом нам поможет обрушившийся на Са́лкс шторм. Только в эти дни, когда погода будет бушевать, Гастэрот останется без должного присмотра. Так было всегда, так и будет сейчас. А значит, именно в эти дни мы навестим мою дорогую Вессанэсс и заберём то, что причитается мне по праву крови.
Билту рассмеялся, встав перед своей избранницей на колено.
– Ни один корабль не подплывёт в шторм и на один архин к острову. Крушение, вот что ждёт нас.
Савистин помотала головой, давая понять, что корабль и не входил в её план.
– Я не глупая, Билту, я и об этом подумала. Видишь ли, в этот сезон Салкс примечателен тем, что является местом гнездования океанских паттап. Эти гигантские черепахи мигрируют с незнакомых нам мест стаями, и путь их миграции протекает в трёх архинах от Сицила. Им шторм никогда не был помехой, а песчаные пляжи южного Салкса всегда приманивали их. Именно на их панцирных спинах мы доберёмся до Салкса, именно на их спинах мы и покинем Салкс. Надеюсь, ты умеешь задерживать дыхание?
Билту рассмеялся ещё громче, оскорбив этим свою возлюбленную, что смотрела на него ненавидящими глазами.
– Туда мы, может, и доберёмся, – закатился он, – а обратно что, будем ждать, когда они закончат на Салксе свои черепашьи дела?
– Не глупи, зирданец, – прошипела Савистин. – Для того, чтобы паттапам отложить яйца в песок, достаточно тридцати минут. А после они уплывают тем же маршрутом в океан. И весь этот нескончаемый черепаший поток от острова к острову будет длиться до ночи Рэхо, ночи подношения.
– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Билту.
– Жизнь королевских особ и их наследников бывает довольно скучной, мой дорогой Билту, и мы часто занимаем себя наблюдением за животным миром. Именно так я приметила и тебя когда-то, в тот день, когда вы попытались ограбить наш остров.
Билту, почесав бровь, призадумался обо всём, что сказала ему Савистин. Он не знал о миграции черепах совсем ничего, так как его народ, снабдив берега Сицила ловушками, был словно отгорожен от всего. Черепахи никогда и не предпринимали попыток отложить яйца на Сициле. Но всё же у него назрела парочка вопросов, касающихся безопасности их плана.
– И что же, этих черепах не едят подводные твари? – спросил он, взглянув на Савистин недоумённо.
– Вот именно, – ответила она. – Не едят. Их панцирь не проломить даже самыми мощными и острыми зубами. Они их вообще не трогают. Лишь проплывают мимо и тут же уплывают прочь.
– Всё же интересуются, – подметил Билту.
– Я выбрала тебя, зирданец, потому что ты не трус. И если твоя женщина не боится отправиться в путь, так будь же и ты смел.
Сависти́н, положив ладони на щеки Билту, поцеловала его в нос.
– Пожалуйста, помоги мне. И мы завоюем этот мир.
Билту, шмыгнув носом, обнял её за талию, немного опасаясь мыслей, возникающих в голове его возлюбленной Савистин.
– Даже если я соглашусь на это рискованное дело, ты останешься здесь. Ведь ты всё, что у меня есть.
Она поймала в его крупных глазах своё отражение и поняла, насколько глубоко засела в его большом сердце.
– Не выйдет, любимый, – прошептала едва слышно Савистин. – Тотемы не пропустят тебя, – она отвела смиренный взгляд в сторону. – В прошлый раз нам помогла Калин, заговорив их, в этот раз я усмирю их пыл. А значит, мы вместе, вместе и до конца.
Билту, насупившись, вздохнул полной грудью.
– Как же нам добраться до пути миграции черепах, не вызвав подозрение у моих собратьев? Да к тому же где мы будем прятать пленницу? – обеспокоился он.
– Уж точно не на Сициле, – ответила Савистин. – Мне нужно будет попасть на Сэйланж, – она, вздёрнув подбородок, встала перед Билту, как владычица одиннадцати земель. – У меня там свой человек. И в этом нам поможет твоя пылающая страстью Альфента.
Билту, чуть отстранившись от своей избранницы, поперхнулся от услышанного, а Савистин всё продолжала говорить:
– Она ловко управляется с мужчинами, теми, что из числа её команды тугодумов.
– Порвулами, – добавил к её рассуждениям зирданец.
– А, вот как вы их называете, – улыбнулась она. – Неважно, главное, чтобы сабитка[55] согласилась услужить нам. И на своём китобое подвезти до черепашьего потока, а после подобрать, когда мы покинем Салкс.
– Альфента ничего не будет делать за просто так, – сказал Билту, титаном привстав с мощных колен.
– Так возлежи с ней на ложе, – будто между прочим, обронила Савистин. – Она же этого хочет. Пусть побудет в твоей власти.
Билту удивился её предложению вступить в связь с другой женщиной, но промолчал. Он знал, что статус Альфенты, статус воина, капитана корабля и сильного лидера, гарантирует им анонимность. Что ни один из членов её команды даже и рта не посмеет открыть, чтобы выдать их. А ещё он знал, что покидать остров Сицил надолго ему нельзя, потому что зирд Пест, его отец, не простит ему этого. Должность надсмотрщика по добыче семян Эку связывала его по рукам и ногам, и он не мог с этим ничего поделать. Но Савистин решила и этот вопрос.
– Ты, конечно же, понимаешь, Билту, что на Сэйланж с пленницей должна отправиться я одна. Тебе же нужно остаться на Сициле. Ведь наши планы не ограничиваются похищением короны. Ты должен найти путь до Пестирия, найти зирда и наконец занять его трон.
– Я знаю, малютка, – ответил он, словно обиженное на что-то дитя.
– Не называй меня так, – попросила Савистин. – Мои идеи приведут нас к всемирному господству, к тому, что мы заслуживаем, – она улыбнулась. – Я посажу тебя на трон рядом с собой. Только найди этот чёртов Пестирий.
– Я близок к этому, – выдавил Билту, сорвав зелёную маковку с цветущего рядом растения.
– И да, ещё я считаю, что наша вылазка должна произойти завтра ночью. А это значит, что посетить Альфенту ты должен уже сегодня. И, пожалуйста, не думай, что я не люблю тебя. Я очень люблю тебя, просто мы порой должны идти на незначительные жертвы, – она погладила его мускулистую ногу. – А теперь продолжим наш путь.
Сказав последнее слово, Савистин, отвернувшись от Билту, отправилась дальше, выставив перед собой мерцающий светильник. Билту, конечно же, последовал за ней.
В глубине леса Кробо деревья шырис были оплетены довольно плотной паутиной, что наводило на прежде властную Савистин неподдельный ужас. Именно здесь обитали ядовитые арахниды, которые так привлекли её внимание. Их яд был конечной её целью, но в извлечении яда из челюстей прыгучих монстров она полностью полагалась на Билту. Билту же не понимал, для чего ей был более необходим этот паучий яд, нежели другая отрава растительного происхождения, чья добыча была более безопасной. Хотя Савистин как-то говорила ему, что яд растительного происхождения не впечатлил её. Неужели, думалось Билту, эти маленькие ручки держали в своих пальчиках что-то настолько пагубное, как яд. Да, Савистин таила в себе много тайн, которые не спешила открывать простодушному Билту.
Заколоть арахнида размером с пять лиловых обезьян зирданцу не составило труда. Он воткнул в него кинжал и провернул рукоять пару раз. И уже через минуту, когда паук перестал дёргать лапами и осел на своём брюхе, возбуждённая Савистин, подставив флакончик к его челюсти, следила за тем, как капля паучьего яда тягуче капает на стеклянное прозрачное донце. Мерцание от светильника привлекало арахнидов, но они не осмеливались нападать на непрошеных гостей. Они, затаившись в отдалении, в тени травы, всматривались в фигуры своих палачей.
Ну а после, когда флакончик был полон, возлюбленные покинули паучий ареал, покинули лес Кробо, оставив весь его птичий гомон лиловым обезьянам.
Коснувшись тонкими пальцами решётчатого оконца тюремной камеры, Сэл вздрогнула и прослезилась. Позади неё была тьма, место, откуда она пришла, больше не хранило её тепло, а впереди, за оконцем, тёмными тучами надвигалось грохочущее ненастье. Силы давно покинули её тело, и ей казалось, что вот-вот наступит предрекаемый Вессанэсс финал. Финал, которого она никак не заслуживала.
Никто более не заходил в её камеру, и она, высушенная голодом и жаждой, потеряла все надежды на спасение. Это был уже второй день её заключения, и всё это время, текущее неспешным болезненным потоком, предоставило ей только одну возможность – возможность осознать свою никчёмность и ущербность. Она уже не верила в то, что кто-то из тех, кого она знала, спасётся и вернётся домой. И эта мысль о том, что её жизнь прервётся вот так, в одиночестве и бессилии, ранила до глубины души. Глаза больше не увидят ничего, кроме этого народа, живущего вне её времени.
Гастэрот полнился звуками из соседних камер, которые так же внезапно затихали, как и возникали. У подножия башни кэруны готовились к шторму, закрывая оконные проёмы деревянными щитами, убирая прилавки и загоняя по домам бесившихся малышей. Сэл же наблюдала за ними раздосадованно, в её глазах более не было никакой веры.
Там, на земле, поникшему взгляду показалась и Вессанэсс, одетая в чёрный камзол. Она спешно расхаживала по своим владениям с пятью стражниками и разговаривала с подданными. В её руках была котомка, забитая какими-то свёртками, которые она раздавала мужчинам из домов с символом на двери в виде красной длани. Но Сэл совсем не верилось в её благочестие. Неужели женщина, обрёкшая её на голодную смерть, может быть столь внимательной к своему народу?
«Наверняка всё это она делает для того, чтобы народ принял её грядущую власть», – думалось Сэл.
Изредка Вессанэсс посматривала в сторону Гастэрота, словно знала, что девушка наблюдает за ней. И если бы в руках заключённой был бы хоть какой-нибудь камень, то она бы с удовольствием использовала его, чтобы разбить голову своей поработительнице.
– Какая обходительная тварь! – внезапно раздался голос из левого соседнего оконца.
Этот голос принадлежал черноволосому кудрявому мужчине средних лет, что то и дело сплёвывал наружу всю свою накопившуюся ненависть.
– И не говори, Кэмбис, – отозвался старческим голосом пленник из камеры, находящейся чуть ниже камеры Сэл. – Раздаёт самолично довольствие многодетным, а мы подыхаем голодной смертью.
– Собственную дочь сгубила, – вступил в разговор третий пленник из правого соседнего оконца.
– Не удивительно, – ухмыльнулся Кэмбис. – Власть меняет всех.
– Наша госпожа Савистин бог знает где, но, я думаю, она помнит о нас, – посетовал старик.
– Помнит, но не спешит вызволять своих друзей и подданных, – произнёс пленник справа.
– Может, ты вступишь в разговор, главная пленница Гастэрота? – обратился Кэмбис, и это обращение явно было адресовано Сэл.
Она, немного отстранившись от оконца, затаилась, но чуть погодя решила всё-таки вступить в разговор.
– Меня зовут Сэл, – обронила она. – И я не из этих мест.
– Я Кэмбис, – поприветствовал её пленник слева. – По правую сторону от тебя юный Пикто, ну и в нижней камере, под тобой, старик Фирс. И нам очень приятно познакомиться с тобой, Сэл, что не из этих мест.
– Мне тоже очень приятно, – отозвалась Сэл и, проглотив ком, стоящий в горле, продолжила: – За что вас посадили сюда?
Мужчины, скрытые за стенами в сырой полутьме, рассмеялись все вместе, разом, как будто с её уст слетело что-то глупое.
– За что, за что – за правду, острый язык и веру в свою королеву, – заявил Кэмбис. – Разве в твоих краях сажают не за это же?
Сэл ничего не ответила, но заключила, что, скорей всего, он прав.
– Наша королева Савистин, – продолжил его разговор Пикто.
– Хотя ей бы уже не мешало появиться на Салксе и свергнуть этот чёртов совет, – произнёс опечаленно Фирс.
– Так что же она это не сделает? – спросила Сэл, вытирая мокрые от льющихся сами собой слёз щёки.
– Сделает, – изрёк Кэмбис. – Просто это вопрос времени. Понимаешь, её посадили в тюрьму так же, как нас, всего лишь за одно желание – освободить свой народ от рабства. Но она сбежала с зирданцем Билту, что, конечно же, было рискованным и опасным шагом.
– Чёртова любовь, – рассмеялся юный Пикто. – Надеюсь, он не обидит её.
А Фирс добавил:
– С учётом того, что Калин уже мертва, ничего хорошего от зирданца ждать не стоит. Наверняка их зирд уже пленил её.
– Нет! – оборвал их Кэмбис. – Она придёт за нами. Верьте.
– Кто такая Калин? – спросила Сэл, упёршись бледным лбом в шероховатую стену своей камеры.
– Погибшая дочь Вессанэсс, – ответил Кэмбис и вздохнул от подступившей боли. – Одна из наших союзниц, что жила здесь, – он немного замешкался, – и моя любимая.
– Прости, – жалобно прошептала Сэл.
– Ничего, – ответил Кэмбис. – Она знала, на какой риск шла, но всё же сделала это. Если бы не она, Сависти́н вообще бы не посчастливилось сбежать.
– Затем псы ри́хта Са́йленского пришли за нами, – обронил Фи́рс.
– В одну ночь стражники Вессанэсс разыскали всех сторонников Савистин, – припомнил Кэмбис. – И пленили их здесь, в Гастэроте.
– Ну не всех, – саркастически произнёс Пикто. – Ведь ещё были те, кому не довелось пережить ночь.
– Расскажите мне о вашей королеве, – попросила их Сэл, словно из последних сил пытаясь устоять на ногах.
– Наша королева, – начал Кэмбис, – это Савистин. Вессанэсс же – погибель нашего народа.
– Они сёстры, – продолжил Пикто. – Дочери погибшей королевы Лении, что утратила вместе со своей властью реликвию всех кэрунов.
– Реликвию? – переспросила Сэл.
– Ага, – кивнул Пикто. – Корону высшей власти, дом пельтуанов и единственное место, куда попадают наши души после смерти.
– А! Вы об этой отвратительной штуке? – с досадой произнесла Сэл.
– О какой? – воодушевился Кэмбис. – Тебе она знакома?
– О, да, – ответила ему Сэл. – Дело в том, что она сейчас на моей голове и поедает меня без остатка.
Кэмбис, вздрогнув, подавился от услышанного, а другие пленники, раскрыв рты от удивления, припали к своим оконцам.
– Корона Салкса на твоей голове? – не поверил сказанному Кэмбис. – Как же тебе повезло.
– Засуньте ваше везение себе куда подальше! – выругалась Сэл.
– Что? – переспросил Кэмбис.
А Пикто и Фирс уже смеялись от услышанного.
– Ещё пару дней, и я буду мертва, и это всё из-за того, что мне, по вашим словам, повезло? – вопросила Сэл.
– Корону носит только тот, кого корона выбрала сама, – сказал Кэмбис. – И если она на тебе и ещё не убила тебя, значит, ты и есть королева Салкса.
– Королева не только Салкса, – подхватил его Пикто, – но и всей народности кэрунов.
– Я сейчас заплачу от счастья, – огрызнулась Сэл. – Я лишилась всей своей жизни, а вы говорите мне о каких-то призрачных перспективах.
– Перспектив тут нет, – удручённо сказал Кэмбис. – Ты, как и мы, умрёшь здесь с голоду. И корона займёт своё место на голове наследницы.
– Почему же ваша королева не может сразу отрубить мне голову и забрать её? – поинтересовалась Сэл, не рассчитывая на то, что они ответят.
– Ха! – воскликнул Кэмбис. – Всё потому, что корона не только защищает своего носителя, но и хранит всю его боль. Вот представь, что тебе всё-таки удалось отрубить голову, что в принципе вполне осуществимо, тогда Вессанэсс, надев корону на себя, испытает ту же нестерпимую боль, что испытала при обезглавливании ты. И не факт, что её сердце сможет это вынести. Все манипуляции с тобой влияют на мир, сокрытый в кристаллах этой реликвии. Причиняя тебе боль, она причиняет боль всем своим умершим предкам, которые из-за этого могут озлобиться на неё и не принять её как королеву.