Czytaj książkę: «Путешествие Лао Цаня», strona 3
Глава вторая. О том, как у подножия горы Лишань14 герой увидел следы деяний древних императоров и как на берегу озера Muнxy15 он услыхал последние слова песни красавицы
Итак, лодка была разбита и Лао Цань стал погружаться в море. Чувствуя, что ему не спастись, он закрыл глаза и с трепетом ощущал, как тело его, колеблемое, словно опавший листок, поглощается пучиной и стремительно несется на дно. Вдруг он услышал, как кто-то кричит у него над самым ухом:
– Господин, вставайте! Господин, вставайте! Уже стемнело. В столовой давно подано на стол!..
Лао Цань в смятении открыл глаза, с минуту смотрел непонимающим взором и потом промолвил: «А! Оказывается, это был только сон!»
Прошло несколько дней, и Лао Цань сказал управляющему:
– Погода становится все холоднее. Болезнь хозяина больше не повторится. А на следующий год, если я смогу быть чем-нибудь полезен, то снова приду и приложу все свои старания, чтобы вылечить хозяина. А сейчас я хочу отправиться в окружной город Цзинань, полюбоваться видом на озеро Даминху!
Управляющий всячески пытался удержать его, но это ему не удалось. Оставалось лишь устроить вечером в честь Лао Цаня прощальный пир и дать ему тысячу лянов серебра в виде вознаграждения за труды.
Лао Цань поблагодарил, собрал вещи и, распрощавшись, тронулся в путь. На протяжении всей дороги он видел осенние горы, стоящие в красной листве, желтые цветы на старых огородах и совершенно не ощущал скуки или одиночества. Добравшись до Цзинани, он въехал в город. У каждого дома был источник, над крышами склонялись развесистые тополя – все это показалось Лао Цаню еще более прелестным, чем родные картины юга. Доехав до улицы Сяобучжэнсы, он обнаружил постоялый двор под названием «Блестящая карьера». Лао Цань снял с коляски свои вещи, расплатился с возчиком, быстро поужинал и тотчас заснул.
На следующий день он встал рано, поел немного и, позванивая колокольчиком16, начал лениво бродить по улицам. К полудню он дошел до моста Цюехуацяо, нанял маленькую лодку и, с силой налегая на весла, поплыл к северу. Вскоре он оказался перед беседкой Лисятин. Лао Цань причалил к берегу и направился к беседке. Войдя в большие ворота, он очутился перед самим сооружением. На беседке, с которой наполовину уже слез лак, висели две вертикальные надписи:
«Сколь много лет стоит здесь беседка Лися,
Столь много в Цзинани знаменитых ученых».
Сверху было добавлено: «Изречение Ду Гунбу»17, а внизу: «Начертал Хэ Шаоцзи18 из Даочжоу».
Рядом с беседкой находилось еще несколько домов, но они уже не представляли собой ничего интересного. Лао Цань возвратился в лодку и стал грести на запад. Вскоре он достиг берега, на котором виднелся буддийский храм князя Те. Как вы думаете, кем был этот князь Те? Это был тот самый Те Сюань19 («Железный посох»), который в начале эпохи Мин20 причинил столько неприятностей князю Яньвану! Потомки глубоко чтят его за верность и справедливость. До сих пор во время весенних и осенних праздников жители приходят сюда и зажигают в честь него ароматные курения.
Когда стоишь перед храмом князя Те, достаточно бросить взгляд на юг, чтобы увидеть на другой стороне озера буддийские храмы и монастыри, разбросанные по склону горы Тысячи Будд21 среди иссиня-зеленых сосен и изумрудных кипарисов. Здесь каждый цвет приобретает особый оттенок: красный – огненно-красен, белый сверкает снежной белизной, синий напоминает о голубом небе, зеленый отливает бирюзой. И посреди них местами вкраплены ярко-красные клены: как будто перед вами на несколько десятков ли ширмой встала огромная панорама, написанная художником сунской эпохи Чжао Босюнем22. Лао Цань постоял так некоторое время, вздыхая от восхищения, и вдруг услышал звуки рыбацкой песни. Он взглянул вниз, но поверхность озера была прозрачно блестящей, точно зеркало, и в нем отчетливо отражалась гора Тысячи Будд. Впрочем, и храмы, и деревья на берегу выглядели особенно красочно и казались еще более прекрасными, нежели те, что находились на горе. От южного берега вверх шла городская улица, но ее не было видно – она заслонялась сплошной стеной камыша.
Стояла пора цветения, и масса белых лепестков, отражавших косые пробивавшиеся сквозь легкий туман лучи восходящего солнца, казалась мягким розоватым ковром, устилающим склоны обеих гор. Зрелище было поистине изумительным!
«Здесь такой прекрасный пейзаж, почему же нет гуляющих?» – подумал Лао Цань. Полюбовавшись еще немного, он повернулся и пошел к воротам храма. На колоннах он снова увидел параллельные надписи:
«С четырех сторон – лотосы, с трех сторон – ивы,
Весь город на горах, полгорода – озеро!»
«Да, действительно!» – невольно кивнул головой Лао Цань. Он вошел в ворота. Прямо перед ним возвышался храм князя Те, а на востоке виднелся пруд, покрытый лотосовыми цветами. Пройдя извилистую галерею, он подошел к восточному берегу пруда. Здесь были небольшие круглые ворота. К востоку от них стояло старое здание. На нем красовалась ветхая надпись: «Храм феи вод». На истрепанных вертикальных свитках внутри кумирни было написано:
«Холодный источник отражает осенние хризантемы.
Глубокой ночью нарядная лодка плывет сквозь цветы лотоса».
Миновав храм феи вод, Лао Цань снова спустился к лодке и поплыл назад, к беседке Лисятин. Лодка плыла меж листьев и цветов лотоса. Высохшие стебли, шелестя, терлись о борта, с криком улетела спугнутая птица. Крупные коробочки с семенами лотоса непрерывно заглядывали в окна каюты. Лао Цань машинально сорвал несколько штук и, разжевывая семена, продолжал грести к мосту Цюехуацяо.
Добравшись до моста, он почувствовал близость человеческого жилья – появились носильщики, торговцы с ручными тележками, чиновники в маленьких паланкинах, крытых синим сукном. За одним из паланкинов, наклонив голову и тяжело дыша, бежал слуга в шапке с красной кисточкой. Он держал под мышкой папку с бумагами, а свободной рукой утирал пот с лица.
На улице играли ребятишки. Пробегая мимо, носильщик задел одного из них ногой, и тот заревел во все горло. На крик выбежала мать, спрашивая: «Кто тебя ушиб? Кто тебя ушиб?» Но тот заливался пуще прежнего и не отвечал. Мать долго приставала к нему с расспросами. Наконец ребенок сквозь слезы выдавил: «Носильщик!..» Мать посмотрела на дорогу, но того уже и след простыл. Женщина взяла ребенка за руку и, проворчав про себя ругательство, возвратилась в дом.
От моста Цюехуацяо Лао Цань медленно побрел на юг, к улице Сяобучжэнсы. Подняв голову, он вдруг увидел, что на стене приклеен небольшой листок желтой бумаги. На нем крупными иероглифами было написано: «Исполнение сказов под барабан», а рядом строчка мелких иероглифов: «24 число, сад озера Минху». Листок еще не совсем просох, и Лао Цань подумал, что его, вероятно, только что приклеили. В чем тут дело, он не знал, так как в других местах ничего подобного не видел. Он шел и раздумывал, что бы это могло значить, как вдруг до него донесся разговор двух разносчиков:
– Завтра выступает Белая красавица. Пожалуй, нам не стоит заниматься торговлей. Пойдем послушаем ее!
Через некоторое время он снова услышал, как в магазине один приказчик сказал другому:
– В прошлый раз, когда выступала Белая красавица, ты отпрашивался у хозяина, а завтра мой черед!
Итак, пока Лао Цань шел, он все время слышал разговоры, касающиеся этой темы. Он изумился: «Что это за Белая красавица? Неужели она так хорошо исполняет сказы? Любопытно, что крошечное объявление всколыхнуло весь город».
Погруженный в свои мысли, он дошел до ворот гостиницы «Блестящая карьера». Едва Лао Цань показался в дверях, как к нему подскочил слуга.
– Что прикажете подать на ужин, господин? – спросил он.
Лао Цань коротко ответил на вопрос и, воспользовавшись случаем, добавил:
– Что это у вас здесь за «сказы под барабан»? Почему они всех так взбудоражили?
– Ну да, господин, конечно, не в курсе дела! – воскликнул слуга. – «Сказы под барабан» – это шаньдунские деревенские мелодии. Они исполняются под аккомпанемент барабана и кастаньет, поэтому иногда носят название «песни под барабан и кастаньеты». В них рассказываются древние предания, так что удивительного здесь, собственно говоря, ничего нет. Но поражает другое: две сестры – Белая и Черная девушки из семьи Ван. Эта Белая девушка – подлинное имя ее Ван Сяоюй23 – настоящий самородок, чудо! Она уже двенадцати или тринадцати лет научилась исполнять сказы, но ей не нравились деревенские мелодии, в них она не находила ничего интересного. Тогда она стала посещать театр, слушала классическую оперу и теперь с первого раза может воспроизвести любой мотив. Даже арии, исполнявшиеся великими актерами Юй Саньшэном, Чэн Чжангэном, Чжан Эркуем24, она запоминает с первого раза! Голос у нее сильный – сколько угодно может тянуть и какую хочешь высокую ноту споет. Возьмет, бывало, южную песню – из Кунынаня или другого места, да так ловко переделает на сказ под барабан!.. В общем, не прошло и двух-трех лет, как она сама стала сочинять мелодии, и люди, слушавшие, как она исполняет сказы, были тронуты до глубины души. Сегодня уже вывешено объявление о том, что завтра она будет выступать. Если не верите мне, сходите послушайте – и сами все узнаете. Только приходите пораньше: хоть она и начинает петь в час дня, мест не будет уже к десяти!
Лао Цань выслушал его без особого доверия. На следующий день он встал в шесть часов утра, но не пошел сразу в сад, а сперва отправился к южным воротам посмотреть на колодец Шуня25. Потом вышел через южные ворота и повернул к подножию горы Лишань, чтобы посмотреть на место, где, по преданию, пахал сам великий Шунь. Когда он наконец возвратился в гостиницу, было уже около девяти часов. Он быстро позавтракал и направился к озеру Минху – в это время было только десять часов утра.
«Сад озера Минху» представлял собой просторное помещение. Перед сценой стояло больше сотни столиков. Лао Цань вошел внутрь, там было уже полно людей. Лишь в середине оставалось несколько столиков, за которыми никто не сидел, но и на них были наклеены аккуратные бумажные полоски с надписями: «Забронировано за инспектором», «Забронировано за экзаменатором» и т. д. Лао Цань долго высматривал свободное местечко, но некуда было даже ногу поставить. Ему ничего не оставалось, как вынуть двести монет, вручить их распорядителю и получить от него маленькую скамеечку. Примостившись между рядами, Лао Цань уселся. На сцену вынесли небольшой столик, на котором лежали барабан и две железные пластинки. Лао Цань подумал, что это, вероятно, и есть кастаньеты. Рядом лежал трехструнный инструмент саньсяньцзы. Из-за стола виднелись два стула. Больше ничего не было – огромная сцена казалась совершенно пустой. Лао Цань невольно улыбнулся.
По залу протискивалось добрых полтора десятка торговцев с корзинами на голове, продававших печеные лепешки тем, кто не успел как следует поесть дома.
К одиннадцати часам у дверей постепенно стали скапливаться паланкины. Множество чиновников, уже переодевшихся в обычное платье, с семьями входили в театр. Еще не было двенадцати часов, а все передние столы были уже заняты. Но время от времени входили новые зрители. Бросив взгляд на занятые места, возвращались за скамеечками, а затем устраивались между рядами. Входящие приветствовали друг друга: одни кланялись, другие почтительно складывали руки, но чаще все-таки раскланивались. Все громко и непринужденно разговаривали и смеялись. Значительная часть зрителей – не считая тех, кто сидел за передними столиками, – принадлежала, судя по всему, к торговому сословию. Другие напоминали провинциальных ученых. Люди громко шептались между собой, кругом стоял несмолкаемый гул голосов. Невозможно было понять, кто о чем говорит, да Лао Цань и не хотел в этом разбираться.
В половине первого на сцене показался мужчина, одетый в длинный синий халат, с длинным прыщавым лицом, похожим на сморщенную корку большого фучжоуского мандарина. Вид у него был отталкивающий. Двигался он почти неслышно и, не произнеся ни слова, сел на крайний стул, стоявший слева за столиком. Не спеша взял инструмент, настроил его и сыграл несколько коротких мелодий. Присутствующие слушали его без особого внимания. Потом он стал играть большую вещь, названия которой Лао Цань не знал. И только под конец все вдруг увидели, как пальцы музыканта быстрее забегали по струнам, и мелодия, то высокая, то низкая, то быстрая, то медленная, лилась, проникая в душу, будя самые сокровенные чувства. Казалось, не пять, а сотни подвижных ловких пальцев перебегают по десяткам струн. В зале раздались громкие крики одобрения, к счастью не заглушавшие музыки.
Но вот мелодия оборвалась, музыкант кончил играть. Кто-то поднес Лао Цаню чай.
Прошло несколько минут, и из-за занавеси вдруг выпорхнула девушка лет шестнадцати-семнадцати, с белым овальным личиком и волосами, собранными в пучок. В ушах блестели серебряные сережки. На ней была синяя курточка и синие штаны с черной оторочкой. Платье ее, сшитое из грубой материи, поражало аккуратностью и чистотой. Она тоже села на стул. Музыкант поднял инструмент и начал тихонько наигрывать. Девушка встала, взяла в левую руку кастаньеты и, зажав их между пальцами, стала легонько постукивать в такт музыке. В правой руке она держала барабанную палочку. Все, затаив дыхание, прислушивались к звукам инструмента, как вдруг ударил барабан, и полилась песня. Звуки переливались, чистые и хрупкие, они, казалось, набирали высоту, словно молодая иволга, вырвавшаяся на волю, или ласточка, возвращающаяся в свое гнездо. Мелодия то плавно лилась, то стремительно летела, то взмывала к небу, то опускалась на землю. Временами казалось, что вот он – предел совершенства, в этом вся песня, но каждое изменение несло с собой что-то новое, своеобразное и неожиданное.
Один из сидевших рядом тихонько спросил у своего соседа:
– Это, вероятно, и есть Белая красавица?
Тот отвечал:
– Нет! Это Черная красавица, ее младшая сестра. Всем песням она научилась у своей сестры – Белой красавицы. Но ни в какое сравнение с той она, конечно, не идет! Достоинства ее пения можно описать, а вот обаяние Белой красавицы невозможно даже выразить словами. Если искусству Черной еще можно научиться, то искусство Белой красавицы непостижимо! Вспомните только, кто из мечтавших сделаться настоящим артистом не пытался учиться у них? Девушки из увеселительных заведений пытались подражать им, но научились исполнять не больше одного-двух куплетов, и то лишь так, как поет Черная красавица. Ни одна из них не могла достичь и десятой доли искусства Белой!
Пока они беседовали, Черная девушка давно уже кончила петь и ушла за кулисы. В театре, переполненном людьми, снова поднялся гомон и смех. Продавцы тыквенных семечек, земляных и грецких орехов и боярышника громко предлагали свой товар.
В этот момент в глубине сцены снова появилась девушка. На вид ей можно было дать не более восемнадцати-девятнадцати лет, одета она была так же, как и предыдущая. У нее было овальное личико и белая чистая кожа, красота ее мало чем отличалась от обычной девичьей красоты. Но в ее изяществе не было ни капли жеманства, чувствовалось, что чистота ее не холодна. Она вышла, чуть наклонив головку, встала за столиком и щелкнула несколько раз кастаньетами. И о чудо! Пластинки в ее руках зазвенели так, словно в них была сосредоточена целая гамма звуков. Затем она легонько тронула палочками барабан и только после этого подняла голову и окинула взглядом зал. Глаза ее были прозрачны, словно осенние воды, они горели, как звезды, как драгоценные жемчужины, и напоминали черные бусинки на сверкающем белом фоне. Она окинула всех взглядом – и даже люди, сидевшие в самых дальних углах, вдруг почувствовали: «Ван Сяоюй увидела меня!» А о тех, кто сидел близко, нечего и говорить. В театре стало совсем тихо, такой тишины не бывало даже при появлении императора! Если бы в этот момент на пол упала иголка, все бы услышали это.
Ван Сяоюй приоткрыла алые губы и, блеснув зубками, пропела несколько куплетов. Вначале голос ее звучал не очень твердо, но, несмотря на это, в нем слышалась какая-то неизъяснимая прелесть, ласкающая слух, от него становилось теплее на душе. Людям казалось, что в каждую частицу их тела проникает животворная влага плода жизни26, и все их существо наслаждалось и ликовало. Девушка пропела несколько куплетов. Голос ее звучал все выше и сильнее и вдруг зазвенел, словно стальная нить, пущенная в небо, вызвав единодушное восхищение слушателей. Кто мог подумать, что на такой головокружительной высоте голос может еще переливаться? Звук метался, точно поднимаясь с запада пика Аолаофын на священную гору Тайшань. Вначале казалось, будто он парит над пропастью страшной глубины, прорезая небо; но потом он опускался на пик и снова взмывал на скалу Шаньцзыяй, которая еще выше, чем Аолаофын; затем – на Наньтяньмынь, и чем выше, тем круче и опаснее, а чем опаснее, тем удивительнее!
Вдруг голос оборвался. Но вскоре с удвоенной силой снова стал подниматься ввысь, словно летящая змейка, извивающаяся между тридцатью шестью пиками гор Хуаныпань, которая может в одно мгновение пролететь их все.
С этого момента голос начал постепенно затихать, все удаляясь и удаляясь, и наконец замер. Люди сидели затаив дыхание, боясь шелохнуться. Еле слышные звуки песни доносились как будто из-под земли. Но неожиданно песня ракетой взвилась в небо и, меняя миллионы раз свою окраску, металась там огненным пламенем, переплетаясь с какой-то широкой, раздольной мелодией. Пальцы музыканта напряженно бегали по струнам, извлекая то высокие, то низкие звуки, гармонировавшие с голосом. Казалось, что это поют птицы среди весенних цветов. Слушатели не успевали уловить всех звуков и не знали, что прекраснее – голос или звук инструмента. Как раз в этот момент прозвучал неожиданный странный аккорд, и человек и инструмент замолкли. В тот же миг в театре поднялась буря криков восторга и одобрения.
Наконец шум стих, и все услышали, как один молодой человек, сидевший у самой сцены, – на вид ему можно было дать не больше тридцати лет – проговорил с хунаньским акцентом:
– В свое время я читал в одной из книг мысли древних о достоинствах музыки. Там были такие слова: «Три дня царит эхо их песен под сводами дома»27. Я никак не мог поверить и все думал, как же песня может царить под сводами целых три дня? Но когда я в первый раз услышал, как поет Ван Сяоюй, я понял всю мудрость изречения древних. Всякий раз после того как я слышал ее пение, в ушах у меня несколько дней подряд звучала ее песня. О занятиях и говорить нечего – душа не лежала ни к чему, и я чувствовал только, что «три дня» – сказано слишком слабо. Вот в словах «три месяца мяса в рот не брал», сказанных о Конфуции28, глубже передано подобное состояние!
И все окружающие заговорили:
– Господин Мын Сян сказал очень правильно. Он выразил наши собственные чувства!
Через некоторое время вновь вышла Черная красавица и спела один куплет, а под конец еще раз показалась на сцене Белая. На этот раз она пела песню, которая, как говорили окружающие, называлась «Песней о черном осле». Лао Цань внимательно слушал. Это была история о том, как один молодой человек увидел прекрасную девушку на черном осле. Впрочем, в песне говорилось в основном о том, как был прекрасен осел, а когда дело дошло до описания красавицы, было сказано всего несколько слов, и песня окончилась. Песенка исполнялась под кастаньеты, причем к концу темп становился все быстрее. Всю ее прелесть можно было выразить словами Бай Сяншаня29: «Словно крупные и мелкие жемчужины падают на блюдо из яшмы». Когда темп достигал предельной быстроты, казалось, невозможно было уловить смысл. Но Белая красавица пела, отчетливо произнося каждое слово, и эти слова глубоко проникали в душу людей. Только она одна могла добиться этого. Впрочем, ничто не могло сравниться с той, первой песней.
Было около пяти часов, и все надеялись, что Ван Сяоюй споет еще. Уж на этот раз она, безусловно, исполнит настоящий шедевр!
Но если вы хотите знать, чем все это кончилось, прочтите следующую главу.
Глава третья. О том, как Лао Цань поехал к роднику Золотая Нить искать источник Черного Тигра и как одинокий парус направился на запад, чтобы навестить обитель Сизого Коршуна
Итак, все решили, что еще рано и Ван Сяоюй споет еще. Никто не ожидал, что вместо нее выйдет ее младшая сестра, споет несколько куплетов и на этом представление закончится. Все разом зашумели и разошлись.
На следующий день Лао Цань вспомнил, что дома у него лежит тысяча лян серебра, и забеспокоился об их судьбе. Он тотчас вышел из ворот и отправился на главную улицу в меняльную контору под названием «Процветание». Лао Цань взял из тысячи лян восемьсот и перевел их домой, в Сюйчжоу, а себе оставил лишь немногим больше сотни. В тот же день на главной улице он купил себе отрез шелка и большой кусок сукна. Возвратившись в гостиницу, он позвал портного и заказал себе стеганый халат. Стоял конец сентября, и, хотя было еще тепло, Лао Цань знал, что скоро подует северо-западный ветер и тогда придется сразу переходить на ватную одежду. Дав соответствующие указания портному, он вышел через западные ворота и направился к источнику Прыгающие струи, рассчитывая выпить там чашку чая.
Этот источник был одним из семидесяти двух знаменитых источников в округе Цзинань. Перед ним простирался большой пруд площадью в четыре или пять му30. С обеих сторон из него симметрично выходили два рукава. В пруду слышалось непрерывное журчание проточной воды; в середине били три сильных источника. Их струи поднимались над водой на два-три чи31. Старожилы говорили, будто в прежнее время высота струи достигала пяти-шести чи, а потом, когда стали очищать пруд, неизвестно отчего струи стали бить слабее, но, во всяком случае, не хуже фонтанов.
На северном берегу пруда стоял храм святого Люя32. К храму были пристроены навесы для защиты от солнца. Под ними в тени стояло несколько столиков и скамеек, где подавали чай, и путешественники часто останавливались тут передохнуть.
Выпив чая, Лао Цань вышел через задние ворота храма и повернул на восток в поисках источника Золотая Нить. Он миновал одни, затем другие ворота и увидал колодец Тоусяцзин. По преданию, на этом самом месте пировал когда-то Чэнь Цзунь33. Лао Цань снова повернул на запад, прошел в массивные двери и оказался в павильоне бабочек, впереди и позади которого находились источники. За павильоном росли бананы. На некоторых из них еще сохранились прошлогодние пожелтевшие листья, но все остальные сливались в сплошное зеленое море. В северо-западной части сада, среди банановой рощи, виднелся маленький квадратный бассейн. Это и был источник Золотая Нить, второй из четырех знаменитых источников.
«Что это за четыре знаменитых источника?» – спросите вы. А вот те самые источники, о которых я уже говорил: Прыгающие Струи, Золотая Нить, источник Черного Тигра, что находится за южными воротами, и Жемчужный источник, расположенный во дворе окружного управления, – они и называются четырьмя знаменитыми источниками.
В описываемом бассейне, по преданию, тянулась золотая нить. Как ни присматривался Лао Цань, подходя к бассейну то справа, то слева, он не увидел не только золотой нити, но даже железной проволоки. К счастью, в этот момент к источнику подошел человек на вид весьма образованный. Лао Цань с поклоном обратился к нему и спросил, есть ли здесь на самом деле золотая нить или это только игра воображения. Ученый человек подвел Лао Цаня к самой воде, наклонился, повернул голову набок и стал глядеть в воду.
– Смотрите! – промолвил он. – На воде виднеется нить, кажется, будто она плавает на поверхности и испускает золотые лучи. Видите?
Лао Цань склонил голову и посмотрел так же, как и его провожатый. Некоторое время он глядел молча, потом вдруг вскрикнул:
– Вижу! Вижу! А отчего это? – И, подумав, сам объяснил: – Наверное, со дна бассейна бьют два ключа, которые с силой сталкиваются друг с другом. Поэтому в центре и образуется такая нить!
– Этот источник известен уже много сот лет! – заметил ученый муж. – Неужели вы думаете, что ключи могли просуществовать столь длительное время и притом без всяких изменений?
– Нет, вы посмотрите! – запротестовал Лао Цань. – Ведь нить колеблется из стороны в сторону! Это, вероятно, происходит оттого, что силы двух ключей неравны.
После некоторого раздумья ученый согласился с ним и кивнул головой. Поговорив, они разошлись каждый своей дорогой.
Лао Цань покинул источник Золотая Нить и отправился вдоль городской стены. Обогнув башню, пошел по городской улице прямо на восток. Здесь, за южными воротами города, протекала широкая река. Ключевая вода в реке была чистой и прозрачной, так что можно было ясно разглядеть рыбок, игравших на дне. Водоросли, казалось, были длиной более сажени и плавно колыхались. Лао Цань шел вдоль берега, любуясь чистыми водами реки. Взглянув на юг, он увидел несколько больших прямоугольных прудов, на прибрежных камнях женщины колотили вальками белье. Вскоре перед ним открылся еще один большой пруд, к югу от которого стоял домик, сделанный из самана. Подойдя ближе, Лао Цань понял, что это чайная, вошел внутрь и сел у окна, выходящего на север. Слуга заварил ему чай. Чайник был местной работы, но сделанный по образцу исинских34.
Лао Цань уселся и спросил у слуги:
– Я слышал, что у вас здесь есть источник Черного Тигра. Как бы узнать, где он находится?
Слуга рассмеялся:
– Господин, взгляните в окно, и вы увидите источник Черного Тигра!
Лао Цань выглянул в окно. Внизу он увидел изваянного из камня тигра, с головой более двух чи в длину и более чи в ширину. Из пасти тигра с большой силой бил фонтан. Воды источника текли от одного берега к другому, затем расстилались и впадали в реку. Долго сидел здесь Лао Цань, наблюдая за тем, как вечернее солнце постепенно опускалось за горы, затем уплатил за чай и через южные городские ворота медленно возвратился в свое жилище.
Когда наступил следующий день, Лао Цань почувствовал, что он уже достаточно нагулялся. Он взял свой колокольчик и отправился бродить по улицам. Пройдя губернское управление, он увидел в переулке, который вел на запад, небольшой дом. На широких воротах, обращенных к югу, висела табличка: «Дом господина Гао». Тут только Лао Цань заметил, что в воротах стоит человек с длинным худым лицом, одетый в просторную фиолетовую куртку на вате, и держит в руках кальян из светлой европейской латуни. Вид у него был печальный. Завидев Лао Цаня, он крикнул:
– Господин! Господин! Вы умеете лечить горло?
– Кое-что в этом понимаю.
– Тогда прошу вас пройти в дом!
Они вошли в ворота и, свернув на запад, оказались в большой гостиной, обставленной со вкусом и украшенной свитками с надписями и картинами, большинство из которых были выполнены знаменитыми в то время художниками. Но из всех картин особенно выделялась одна, висевшая посредине и написанная с наибольшим мастерством. Она изображала человека: шапку, одежду, пояс раздувал ветер. Вероятно, это был сюжет «Лецзы35 управляет вихрем». Иероглифы в названии картины – «Буйный ветер» – были написаны великолепно.
Хозяин и гость уселись и спросили друг друга об имени и фамилии. Оказалось, что хозяин родом из провинции Цзянсу. Он носил прозвище Шаоинь и служил в канцелярии губернского управления.
– Вот уже пять дней, как у одной из моих наложниц болит горло. Сегодня она не могла даже пить. Прошу вас, господин, скажите, можно ее вылечить?
– Я ничего не могу сказать до тех пор, пока не узнаю, чем она больна! – молвил Лао Цань.
Господин Гао велел слуге сходить во внутренние покои и сказать, что пришел лекарь.
Затем они вместе миновали вторые ворота и очутились в просторных внутренних покоях, состоявших из трех комнат. Когда они вошли в прихожую, старуха-нянька откинула занавеску у дверей, ведущих в западную комнату, и произнесла:
– Прошу вас зайти!
Они зашли. У западной стены, ближе к северной ее стороне, стояла широкая деревянная кровать. Над ней свисал полог из легкой пестрой материи. Перед кроватью, у западной стены, стояли небольшой столик и две скамеечки.
Господин Гао пригласил Лао Цаня сесть. Из-под полога высунулась женская рука. Нянька торопливо подложила под нее несколько книг. Лао Цань пощупал одну руку, затем вторую.
– Пульс учащенный. Воспаление тормозится холодом, и жару некуда выйти. Поэтому положение больной становится все более тяжелым. Позвольте посмотреть горло! – сказал Лао Цань.
Господин Гао откинул полог. Взору Лао Цаня предстала молодая женщина лет двадцати. Лицо у нее было красным, воспаленным, вид измученный. Господин Гао осторожно приподнял женщину так, чтобы свет из окна падал на нее.
Лао Цань осмотрел горло больной. Бледно-красные опухоли с обеих сторон, казалось, готовы были сомкнуться.
– Болезнь в сущности не так уж тяжела! – обратился он к господину Гао. – Сначала было просто небольшое воспаление, но доктора, видимо, осложнили его своими горькими и холодными лекарствами, и жару некуда было деться. К тому же у больной, должно быть, подавленное состояние. Я думаю, сейчас ей нужно дать двойную дозу жаропонижающего, и все будет в порядке!
Он вынул из своего мешка бутылочку с какой-то жидкостью и с помощью специальной пипетки впрыснул в горло женщине немного лекарства. Затем он возвратился в гостиную и выписал рецепт: «Отвар из травы цзегэн со сладковатыми побегами». Это лекарство представляло собой вытяжку из восьми растений: шэнгань, репейника, цзинцзе, дикого копра, мяты, магнолии, фейхоа и корней свежего лотоса. Выписав рецепт, Лао Цань вручил его хозяину.
– Прекрасно, – промолвил тот. – Но скажите, сколько раз она должна принимать это лекарство?
– Сегодня пусть примет два раза. А завтра я снова приду и осмотрю ее.
– Позвольте поинтересоваться, сколько вы хотите за лечение?
– Я обычно не назначаю определенной цены, – ответил Лао Цань. – Когда буду голоден, поднесите чашку риса. Если уехать будет не на что, пожалуете на дорожные расходы, и довольно. Разумеется, все это только в том случае, если госпожа выздоровеет!
– Ну раз так, – произнес господин Гао, – лечите ее, и я непременно отблагодарю вас. Где вы живете? Если случится что-нибудь непредвиденное, хотелось бы иметь возможность послать за вами человека.
– На улице Сяобучжэнсы, в гостинице «Блестящая карьера», – отвечал Лао Цань.
На этом они расстались. Лао Цань каждый день являлся в дом Гао. Через три-четыре дня опухоль спала и женщина почувствовала себя здоровой. Господин Гао был вне себя от радости. Он послал Лао Цаню в знак благодарности восемь лянов серебра и заказал пир в ресторане «Бэйчжу-лоу», пригласив всех своих сослуживцев по гражданскому отделению. Вскоре имя Лао Цаня было у всех на устах.
