Экипаж подъехал к кованым воротам. Привратник отворил их и экипаж поехал дальше – по парковой аллеи широкого, раскинувшегося сада к дому. Дом, а точнее высокая, большого размера усадьбы располагалась на берегу реки, каменные ступени её с заднего входа спускались прямо к воде и мелкая рябь волнами тихо опрокидывалась на нижнюю ступень.
Дворецкий, по национальности француз, невысокий, худосочный человек лет пятидесяти встретил новых хозяев у входной двухстворчатой двери, склонил голову, приветствовал молодых. Михаил Григорьевич первым прошёл в холл и замер, с завидным восторгом рассматривая высокие стены. Елизавета, шедшая за супругом, так и замерла от восторга и впервые за долгое время на её красивом лице просияла искренняя, жизнерадостная улыбка. Дважды покружившись на месте, она запрокинула голову к высокому сводчатому потолку, драпированному лепниной в стиле прошлого века, окинула взором просторные, с начищенным до блеска полом залы, анфиладами уходящие вправо и влево, воскликнула:
– Это не дом, это дворец! А сколько здесь места, не хватает только веселья и чарующей музыки.
– Всё будет, моя дорогая. И если пожелает ваша душа, балы и приёмы ждут вас хоть каждый день, – ответил Михаил, коему передалась радость жены.
Елизавета Андреевна подошла к окну, дотронулась до бордовых портьер, заглянула под белый чехол, накрывавший статую, и немного свыкнувшись с мыслью о немыслимых богатствах, коими ныне обладала сполна, взяла мужа за руки, сказала:
– Могу ли я выбрать для нас опочивальню?
– Конечно, Елизавета Андреевна. С этих пор дам наш и вы в ней полноправная хозяйка: любое ваше слово ли, пожелание ли – закон.
– Ежели так, то мне хочется иметь самую красивую комнату в этом поместье, и чтобы там стояла широкая кровать с балдахином, чтобы было много места для нарядов и – главное – живописный вид из окон.
– Такая, или похожая комната уже имеется: она расположена на третьем этаже западного крыла. Если желаете, мы можем вместе подняться туда и посмотреть.
– Ах, давайте же скорее, Михаил Григорьевич! Мне не терпится всё посмотреть.
Вишевского забавляла весёлая, торопливая несдержанность жены, но иного он и не желал, тем более, что Елизавета была слишком красива и юна, чтобы строить из себя чопорную, степенную даму, которыми заполнены все удушливые салоны Санкт-Петербурга и Москвы.
Новобрачные, держа друг друга под локти, поднялись по широкой мраморной лестнице на верхний этаж, прошли длинную цепь коридора, петляющего то вправо, то влево и всюду они замечали портреты в позолоченных рамах ушедших в иной мир предков.
– В раннем детстве, лет мне было четыре-пять, я искренне ненавидел этот дом и потому каждая поездка в гости к деду казалась для меня томительной пыткой, – рассказывал Михаил, бредя по третьему этажу.
– Но почему? – удивлённо спросила Елизавета. – Это же такой прекрасный дом.
– Это сейчас, а тогда мне казалось, будто за каждым поворотом, за дверью таится что-то страшное-опасное: призрак ли, нечистый дух. Я боялся оставаться один на один в этих коридорах, может, оттого, что я несколько труслив по своей натуре, но лишь спустя много лет после смерти деда осознал, как дорог для меня здесь каждый угол, каждый клочок земли: всякая вещь таит в себе незабвенную память предков, историю их судеб и великих свершений, ибо все они – благородные, значимые, верой и правдой служили родной земле. нашей России-Матушки, вот почему я стараюсь изо всех сил, дабы не посрамить наш род.
Вскоре, после последнего поворота они подошли к своей цели: то была двухстворчатая белая дверь с резьбой, Михаил Григорьевич осторожно приоткрыл её, заглянул внутрь, словно опасаясь чего-то, но рядом с ним находилась Елизавета Андреевна: от неё одной исходила невидимая сила воли и то, как ждала она решительного шага, помогло побороть ему первичный детский страх, что многие годы скрывался где-то в тайниках души, но лишь теперь вырвался на волю. Вишевские вдвоём шагнули в комнату – ту самую роскошную опочивальню, о которой грезила молодая жена. Комната была поделена на две части: в более тёмном углу, между колоннами, стояла под сероватым альковом широкая кровать с резным изголовьем, у окна располагался стол, на противоположной стороне от кровати находился камин, выполненный в стиле ампир. Сами стены были выкрашены в белый-бежевый цвет, потолок, углы украшались барельефами причудливыми-изогнутыми узорами, а тёмно-серые портьеры с золотистыми кистями и бахромой завершали величественную-роскошную красоту.
Михаил Григорьевич искоса посмотрел на жену, поинтересовался, нравится ли ей их спальня? Елизавета Андреевна, глубоко дыша от преисполненных чувств, вся во власти необузданного восторга, со смехом закружилась по комнате, подол платья чуть приподнялся от движений, явив взору её маленькие ножки в атласных туфельках.
– Это много лучше, чем я смела надеяться! Всю жизнь я мечтала жить в такой вот роскоши, спать на царской кровати, утопая в пуховых подушках, но ныне мечты мои стали явью и мне дано больше, только за какие заслуги, коль в жизни я не сделала ещё ничего хорошего.
Михаил приблизился к супруге, взял её тонкие белые руки и поднёс к губам и, любуясь её свежей красотой, проговорил:
– Вы ещё так молоды и наивны, а впереди у вас целая жизнь, что представит вам ни один шанс добрых свершений.
– Ах, простите меня, сударь, простите мою глупость, я подчас и сама не понимаю, что говорю. А вы учите меня, учите, ведь вам не занимать в учёности и уме, коль женились вы на такой глупышке как я.
– Вы не глупышка, моя дорогая. Отныне вы – моя жена и в моих силах сделать вас самой счастливой женщиной на свете.
– Слушать вас одно удовольствие – словно мёд пить.
– Всё ради вас и только.
Они приблизились к окну: с третьего этажа виделось значительно дальше, их взору открылась водная тихая гладь полноводной реки; солнечные блики золотистым светом играли на волнах, белые речные чайки с кошачьим криком летали над рекой в поисках добычи, на противоположном берегу раскинулись-разрослись леса и склоны долины уходили далеко к горизонту: там едва различались сероватые-коричневые точки – дома и избы крестьян, а над ними, словно паря над бренным миром, возвышался золотой купол храма, крест на маковке ярко переливался на солнце.
Елизавета Андреевна как завороженная стояла у окна, разглядывала новый, прекрасный мир, о котором грезила во снах ещё с детства и только теперь сон стал явью: как скоро сбылась давнишняя мечта, так быстрее новоявленная княгиня Вишевская осознала всё величие собственного положения и того, что всё окружающее её – и этот дом, и река, и далёкий лес ныне принадлежат ей – именно она является хозяйкой обширных богатых земель.
Время то шло несказанно быстро, то медленно протекало в тихих мирных покоях. Михаил Григорьевич души не чаял в супруге. Он одаривал её драгоценностями, не жалел никаких средств на наряды и кокетливые капризы, присущие всем женщинам её возраста. Вместе молодые супруги проводили утро и вечера: завтракали на открытом балконе верхнего этажа, выходящего на живописный, ухоженный сад, а ужинали на террасе прямо у ступеней, ведущих к реке, с неизгладимым восторгом наблюдая за золотистым закатом, когда солнце, в последний раз бросив лучи на землю, скрывалось за горизонтом, а небо в это самое время становилось оранжево-розовым, отражаясь косыми бликами на тёмной поверхности воды. Иногда по реке проплывали груженные суда, но чаще рыбацкие лодки местных жителей; в сущности это было обычным явлением, но Елизавета, полная живительной энергии и юношеского задора, вскидывала правую руку вверх, со звонким смехом махала ею гребцам и морякам, а те, завидев вдалеке точёную фигурку в пышном платье, отвечали ей тем же. Михаилу всё то не нравилось, он готов был малость пожурить жену, но, вспоминая, сколько ей лет, останавливался, горя нетерпением и в то же время понимая, что через пару лет, когда Елизавета станет совсем взрослой, прежние её привычки уйдут сами по себе.
А пока дел в посольстве было много. Не прошло года со дня свадьбы, а Вишевского вместе со старым послом отправляли в Персию: шах был не против вступить в союз с великой Российской Империей, но для этого требовались время и немного дипломатических усилий. Как бы не противился в душе Михаил Григорьевич столь утомительной поездки, однако, отказаться не мог. Елизавета как законопослушная, любящая супруга самолично сложила-уложила заботливо его вещи, благословила на дорогу у крыльца дома, а Вишевский горячим поцелуем обжёг её щёку, сказал на ушко:
– Берегите себя, сударыня. Если что потребуется, сообщите нашему управляющему или же, в случае чего, отправьте письмо моему отцу.
– Спасибо, вы так добры ко мне, – ответила молодая женщина, целуя мужа на прощание.
Ровно через три месяца Вишевский Михаил Григорьевич вернулся обратно домой. Загоревший лицом под жарким солнцем Востока, уставший, но счастливый оттого, что переговоры с шахом имели успех и что дома его ждут любящие люди, он поторопился в своё родовое имение, под крышу тёплого очага. Барина у ворот встретил лакей-француз, несколько сконфужено поклонившись, с виноватым видом взглянул Вишевскому в глаза – тот знал этот взгляд, понял, что что-то стряслось такое, о чём лакей боялся обмолвиться даже словом. Но делать нечего, от раскрытия тайны его отделяла одна дверь, один шаг и, пройдя в себя, Михаил Григорьевич ступил в холл, ожидая заранее нечто страшного-непоправимого. Когда глаза привыкли к помещению после яркого солнца, он осмотрелся по сторонам, ничего не находя нового, но всё же заметил какую-то перемену, произошедшую дома, ему казалось, будто анфилады, узкие коридоры, даже комнаты как-то странно расширились-преобразились, словно волшебный свет пролился на эти старинные, тёмные стены. Михаил, не находя ответа, поднялся на второй этаж и только там увидел разобранные строительные леса, кое-где ещё оставались следы штукатурки и капли краски, а расторопные слуги ловко всё убирали, мыли, чистили. Следовавший за ним по пятам лакей, смущаясь пуще прежнего, проговорил:
– Извольте, сударь, доложить, что…
Он не договорил: Вишевский жестом приказал ему замолчать, а сам прямиком, ускоряя шаг, поднялся на третий этаж – в их с Елизаветой опочивальню. Как ни странно, спальня не изменилась с тех пор, как он уехал в Персию: всё оставалось по-прежнему, лишь в вазе на камине стояли, благоухая, свежесорванные нынешним утром цветы. Михаил Григорьевич прошёл на середину комнаты, потоптался по ковру и, глянув на лакея удивлёнными глазами, спросил:
– Я ничего не понимаю. Что, чёрт возьми, здесь происходит?
– Извольте повторно доложить, сударь, однако, вы перебили меня в первый раз…
– Говори.
– Нашей вины здесь нет. Барыня Елизавета Андреевна, ваша супруга, затеяла преобразование всего поместья в ваше отсутствие. Она сказала, что не желает оставаться в этих тёмных помещениях, ибо они гнетут её душу и не дают свободно дышать. Барыня приказала изменить цвет стен и портьеров на светлые оттенки. Поймите, мы люди подневольные, возразить не смеем.
– Твоей вины нет и ни чьей нет.
– Что передать Елизавете Андреевне?
– Где она?
– В кабинете, сударь.
– Передай, что я спущусь к ней и отблагодарю.
Лакей склонился и вышел из спальни. Елизавета Андреевна и правда находилась в кабинете – она самолично наблюдала, как слуги переставляли новую мебель, вешали светло-бежевые портьеры. Заметив мужа в дверях, Вишевская хотела было броситься ему на шею после длительной разлуки, но немного остепенившись перед слугами, лишь с приветливой улыбкой сказала:
– Добро пожаловать домой, Михаил Григорьевич. Извините, что не успели окончить все работы к вашему приезду.
– Вы как хозяйка дома решили переделать поместье на ваш вкус?
Этот вопрос смутил её, краска залила лицо, но через секунду она вновь приобрела былую уверенность, ответила:
– Ещё в детстве я слышала от художника, будто тёмные цвета подавляют волю человека, лишая его силы. С другой стороны, светлые оттенки придают больше жизнерадости, воли и здоровья, оттого человек лучше себя чувствует и, следовательно, дольше живёт.
– Получается, вы решили сделать нас бессмертными, – с лёгкой улыбкой промолвил Вишевский, поднося к губам маленькую ручку жены.
Елизавета Андреевна, озираясь воровато по сторонам, будто бы ожидая какого предательского удара, вывела мужа из кабинета и только лишь в полумраке длинного коридора, вдали от посторонних глаз и ушей, проговорила тише обычного:
– В этом имении вскоре случатся значительные перемены – более важные, нежели замена портьеров. А именно: три месяца у меня нет регул, иногда кружится голова, но в остальном как прежде. Моя сердобольная нянюшка однажды призвала старуху-повитуху – как принято было в её молодости, та осмотрела меня и сказала, что вот уж более двух месяцев я ношу под сердцем ребёнка, подтвердив тем самым и мои догадки. Вот почему затеяла перестановку в доме.
Михаил Григорьевич стоял, не веря своим ушам. Он то и дело в нервном напряжении поправлял очки, а со стен на него глядели словно сквозь века портреты предков и неживые их нарисованные глаза пронзали его насквозь. Вот так: ровно три месяца назад он оставил свою жену и не знал, живя там, на чужбине, что оставил её непраздной – как счастье и благословение на их дальнейшую жизнь.
На следующий день Вишевский пригласил доктора осмотреть жену. Врач, получивший годы практики в немецких землях и считающийся одним из лучших врачей Империи, осмотрел Елизавету Андреевну, подтвердил слова повитухи и заверил будущего отца, что с его супругой всё хорошо, никаких пороков либо проблем со здоровьем нет, а посему барыня может вести привычный образ жизни, пока не разрешится от бремени.
Сия новость облетела всех родственников Вишевских и Калугиных: к ним в имение приезжали Мария Николаевна с сыновьями. Увидев, что дочь счастлива и здорова в браке, а Михаил Григорьевич души не чает в красавице-жене, женщина со спокойным сердцем вернулась обратно на дачу под Москвой. Следом приехал Григорий Иванович – один, без супруги; на все расспросы сына он ответил так:
– Ваша мать вновь слегла, на сей раз её сразила лихорадка. А ведь предупреждал я её не единожды, чтобы она не ездила кататься на лодке со своей двоюродной сестрой – этой скверной старой девой, которая, мучаясь от одиночества, мучает своими затеями других. После того, как Елена Степановна слегла с жаром, я поклялся себе, чтобы духу, ноги не было Марфы Ивановны в нашем доме. И вам, мой сын, не след принимать её у себя.
– А если Марфа Ивановна нагрянет как снег на голову без приглашения, что вполне по ней, неужто мне придётся выгнать её?
– Если вдруг приедет, то выгонять не нужно, – в задумчивости молвил Вишевский-старший, – но, с другой стороны, вам нужно будет показать всё своё равнодушие по отношению к её персоне, иначе Марфа Ивановна и вам житья не даст.
Григорий Иванович пробыл у сына целую неделю, в конце одарив его и невестку подарками, вернулся в Санкт-Петербург.
Через две недели в имение Вишевских в собственном экипаже приехала двоюродная сестра Михаила Григорьевича по материнской линии Екатерина Олеговна Сущева со своим супругом подполковником и дворянином из старинного рода Степаном Борисовичем Сущевым. Екатерина Олеговна – женщина не столь красивая лицом, но высокая и стройная, несколько сухая обликом и манерами, сразу не понравилась Елизавете Андреевне, которая, скрывая негодование, то ходила туда-сюда, разыгрывая роль добротной хозяйки, то под предлогом недомогания покидала гостинную и удалялась в свою комнату. Михаил Григорьевич с натянутой улыбкой, стараясь выглядеть счастливым, принимал кузину с гостеприимным радушием, угощал лучшими блюдами, забавлял рассказами о своих путешествиях, дабы заполнить ту пустоту, что вот-вот обрушится на их головы. Екатерина Олеговна также делала вид, будто верит в искреннее отсутствие хозяйки дома, с долей чопорности, передавшейся ей по наследству от матери – горделивой, немногословной в обществе княгини Безальцевой, поведала брату последние события, произошедшие в столице:
– Вы, многоуважаемый Михаил Григорьевич, с той минуты, как покинули Санкт-Петербург, перебравшись в это отдалённое поместье, совсем перестали заезжать к нам в гости, позабыли всех родных, даже не навестили собственную мать, что тоскует по вам денно и нощно, оттого и хворает вот уж какое время.
– Что я могу поделать, милая сестрица, коль с одной стороны у меня семья, а с другой – неотложные дела по долгу службы? Иной раз времени не хватает на обед, а вы всё спрашиваете, почему не заезжаю в гости.
– О, кузен, в моих словах нет и нити упрёка вам лично, но в свободные часы постарайтесь хотя бы изредка наведываться к нам. К тому же, должно быть, будет интересно узнать, что месяц назад мой супруг Степан Борисович подарил мне на именины щенков английской борзой – мужского и женского пола. Великолепные щенки, чистокровной породы! А подрастут, будете с ними ходить на охоту; Степан Борисович уже подыскивает лучшие места для сего занятия. Конечно, вальдшнепы слишком неприглядны для них, им нужна дичь покрупнее.
Михаил Григорьевич обернулся к Сущеву, спросил его:
– В нужный сезон собираетесь стрелять зайцев или, может статься, кабанов?
– Какой же вы всё таки скромный в своих желаниях, Михаил Григорьевич. Мне, правда. становится за вас неудобно, – с иронической улыбкой обмолвился Степан Борисович, потягивая табачный дым.
– Вот тебе на! Право, к словесным ударам Екатерины Олеговны я привычен с отрочества, но слышать от вас упрёк – это выше моих сил, ибо такого я не ожидал.
– Много вы скромничаете в последнее время – и это-то имея такое великолепное поместье и достойную супругу! Но коль вы вызываете меня на дуэль…
– Боже правый! Да у меня и мыслей не было о дуэли!
– И всё же между нами вот-вот разгорится бой и дабы предотвратить неизгладимое, я напоминаю, что охота на зайцев, даже кабанов не по моим правилам.
– Тогда я пас!
– Вот, мы пришли к завершению, а именно: мне по сердцу больше оленина либо лосятина. Конечно, при таком раскладе ни зайчатина, ни мясо кабана и рядом не стояли.
– Всё, сударь, вы сразили меня наповал! Теперь я позабуду обо всём на свете, ибо стану лишь и думать, что об оленине.
– Получается, я выиграл нынешнюю дуэль.
– Да.
Следующим утром – едва забрезжил рассвет, Сущевы покинули родовое гнездо Вишевских и теперь Елизавета Андреевна могла не притворяясь выйти из своего заточения, показаться на глаза мужу, горя невысказанным негодованием.
– О чём вы беседовали в моё отсутствие? – спросила она, оставшись наедине с Михаилом Григорьевичем.
– Так, ни о чём, что вас могло бы заинтересовать.
– И всё же, о чём? – не унималась Вишевская, став самой собой.
– Кузина сокрушалась, что мы ни разу не наведывались к ним в гости, а её супруг Степан Борисович соблазнял меня идеей охоты на крупную дичь; ещё бы: недавно он подарил Екатерине Олеговне двух щенят английской борзой, а ныне грезит, как будет ходить с ними на оленей и лосей.
– И вы дали согласие?
– Не раньше, прежде чем подрастут щенки, а там посмотрим.
Елизавета Андреевна встала, пару раз прошлась по комнате, пряча под толстой шалью едва округлившийся живот, какое-то время постояла у окна, вглядываясь в густой зелёный сад и, собравшись с мыслями, проговорила:
– Мне не нравится ваша кузина; постарайтесь впредь не приглашать её в гости в наш дом.
Михаил Григорьевич ошеломлённо посмотрел на жену, но ничего не ответил, ибо не мог подобрать нужных слов.
Наступила поздняя осень. Деревья почти скинули жёлто-красную листву и на всех дорогах, в садах и парках лежал мягкий яркий ковёр. Вода в реке и прудах изменилась вместе со всей природой, потемнев-посерев, и волны, то и дело ударяясь о берег, привносили с собой пожухшие одинокие листья.
Елизавета Андреевна ненавидела осень, особенно теперь, когда за окном заместо привычных вечнозелёных сосен растекалась угрюмая чёрная река, наводящая больше тоску, нежели успокоение. И как хотелось ей сейчас покинуть здешнее отдалённое поместье, укутанное тишиной и одиночеством, вернуться хотя бы на время на дачу матери, где даже тоскливой осенью всегда билась живительная-энергичная жила, там никогда не было тоскливо; сосны качали кроны, переговариваясь на своём неведомом, только им понятном языке, а в комнаты вместе с холодным ветром влетал чуть горьковатый, приятный хвойный запах – он разлетался по комнатам, впитывался в каждый предмет, каждый уголок и обитатели этого небольшого уютного дома, построенного в лучших русских традициях, спускались в гостиную пить у пылающего камина душистый свежезаваренный чай. Вот такие воспоминания счастливого детства порой окутывали душу Елизаветы Андреевны, роем, в безумии кружились в голове, забираясь в самые дальние закутки её сердца, а глаза, блуждая по роскошному убранству имения, искали то и дело привычные, родные чертоги.
Михаил Григорьевич редко бывал дома. По две-три недели он оставался в Санкт-Петербурге в посольском приказе, возвращался в свою квартиру на проспекте заполночь, а ранним утром вновь приезжал на службу. Но всякий раз, когда ему удавалось в выходные дни приезжать домой, он с превеликой радостью стремился к жене, во власть её тёплых объятий и горячих поцелуев, не с пустыми руками. Елизавета Андреевна получала от супруга подарки один роскошнее другого: ткани на платья, атласные чулочки, шёлковые туфельки, ювелирные украшения, духи и румяны, шляпки, броши и многое другое из того, что предпочитает женское сердце.
Вишевская за несколько дней готовилась ко встречи с Михаилом Григорьевичем. Она давала точные распоряжения на счёт ужина. Слуги стелили новые простыни, крахмалили домашнее одеяние барина, а Елизавета Андреевна по несколько раз сбегала на кухню, зорько прослеживала, чтобы мясо было полностью прожаренным – без единой капли крови, чтобы хлеб пёкся из муки лучшего сорта, чтобы соус не был пересоленным, а пирог только с яблочной начинкой.
Когда Вишевский переступал порог дома, его ждало всё то, по чему он так скучал и о чём мечтал. Со стороны казалось, что Михаил и Елизавета несказанно счастливы, что брак их – один из немногих, где царят гармония и всеобщее понимание. Да и сами Вишевские верили в искренность своих чувств, им было хорошо и покойно вместе: ни единое облако или туча не проносились над их головами, они дополняли друг друга тем, что каждый обладал сполна. Вот и в последний приезд Михаил Григорьевич привёз для супруги тонконогого жеребчика вороной масти, несколько диковатого, с огненными злыми глазами. Его держали с двух сторон два рослых конюха, но жеребчик то и дело порывался вырваться на волю из цепких человеческих рук. Он метался из стороны в сторону, мотал головой, рвя зубами удила. Один из конюхов потерял равновесие, упал в грязь, а жеребчик, учуяв некоторую свободу, рванул вперёд, дважды ударил копытом незадачливого конюха; тот, отплёвываясь кровью, отполз в сторону, к нему подбежало несколько мужиков из дворовых, один помог бедняге встать на ноги, остальные поспешили на выручку другому. Следом выбежал Вишевский, он размахивал руками, кричал:
– Ловите, держите жеребчика… осторожно, он злой!
Их крики разлетелись по округе, добрались до стен дома и уже в комнатах и залах донеслось эхо мужских голосов. Елизавета Андреевна выглянула в окно, выходящее в сад, кинула через плечо своей няне:
– Пойди разузнай, что там произошло.
– Хорошо, барыня, – старуха накинула шаль на голову и вышла из дома. Через некоторое время она вернулась, тяжело дыша, глаза, полные ужаса широко раскрыты.
– Ну? Узнала что-нибудь? – Вишевская обернулась к ней, её замешательство передалось и ей.
– Ой, беда, барыня! Такая беда.
– Да что же, наконец, стряслось? Говори уже!
– Жеребчик, который барин купил вам в подарок, совсем ошалел. Из рук вырывается, одного конюха едва на смерть не зашиб, а теперь вот и супруг ваш пытается успокоить беса этого. А я как завидела жеребчика, так страх на меня нашёл и я бегом обратно – от греха-то подальше, – няня замолчала, вытерла слёзы с лица, – что делать будем, барыня? Так жеребчик всех покалечит.
– Что делать? – задала тихо самой себе вопрос Елизавета Андреевна и тут же нашла на него ответ. – Я знаю, что.
Она велела принести плащ и шляпу, а сама, готовая к решительным действиям, с усмешкой взглянула на няню; та всё поняла без слов и душевный холод сковал её сердце. Семеня вслед за барыней, старуха воздевала полные руки ввысь, причитала всё жалобным-слезливым голосом:
– Да как же так, барыня? Вы же расшибётесь, покалечитесь! Ежели о себе не думаете, то вспомните хотя бы о детище – ему ещё на свет рождаться.
Елизавета Андреевна резко обернулась: глаза её горели, в них то и дело вспыхивало пламя негодования. Няня уже было решила, что гнев госпожи её обрушится ей на седую голову, но лицо барыни вдруг разом посветлело-озарилось лёгкой улыбкой, уста её произнесли чуть ласковее, нежнее обычного:
– Ты утомилась, нянюшка, моя дорогая. Иди почуй, а я сама справлюсь.
Старуха так и осталась стоять в огромном полумрачном холле, руки её тряслись, не слушались, она не в силах была справиться со строптивостью своей воспитанницы, зная. что та характером пошла в отца и, не имея более силы воли противостоять ей, стала искать утешение в молитве, призывая Господа и всех святых сохранить жизнь барыни.
В это самое время жеребчика удалось изловить и обуздать немного его дикий нрав. Животное, чуя силу человеческих рук, ещё больше взрыпался, то становясь на дыбы, то вскидывая задние ноги. Всем руководил Михаил Григорьевич: увлёкшись жеребчиком, он не заметил прихода супруги и обернулся в её сторону лишь только тогда, когда услышал за спиной знакомый голос:
– Вы никак не справитесь с одной лошадью? – Елизавета Андреевна рассмеялась, поигрывая носком ботинка.
– Вам, моя милая, лучше уйти домой, ибо жеребчик напуган и неизвестно, чего ждать от него в любую минуту, – ответил Вишевский.
– Вы никогда с ним не справитесь, это под силу лишь мне.
– Боже мой, моя радость, не говорите так. Лучше возвращайтесь в комнаты, здесь опасно.
Но Елизавета Андреевна словно не слышала повеления мужа. Властным жестом приказала она конюху помочь ей взобраться на жеребчика, и не успел Михаил Григорьевич опомниться, как она, издав клич и стеганув лошадь, помчалась вглубь парка. Жеребчик кидался из стороны в сторону, норовя скинуть бесстрашную наездницу, но та была не робкого десятка: не страшась его гнева, она ещё и ещё подстёгивала жеребчика, ухватила поводья маленькими руками, гордо сидела, с прямой спиной, а прядь волос, выбившись из-под шляпы, развевалась на холодном ветру.
Михаил Григорьевич вне себя от гнева сгрёб конюха за ворот, крикнул ему в лицо:
– Если с барыней что-то случится, я с тебя кожу сдеру!
Несчастный, до смерти напуганный конюх, сам бледный, не мог найти слов в своё оправдание: сейчас он словно находился между двумя наковальнями – с одной стороны приказ барыни, с другой запрет барина. И кого слушаться попервой, он не знал.
Тем временем Елизавета Андреевна неспешной рысью возвращалась назад. Жеребчик уже не вскидывал ноги, не метался, лишь покорившись женской руке, понуро с опущенной головой трусил по парку, бока его лоснились от пота, он тяжело дышал, того гляди не выдержит и рухнет на земь. А Вишевская с победоносным видом подъехала к крыльцу, под взрыв ликования челяди легко соскочила на высохшую траву, провела рукой по мокрому лбу.
Жеребчика тут же увели в стойло, а Михаил Григорьевич, преисполненный противоречивых чувств: страха, тревоги, обиды и злости, приблизился к жене, обнял её за плечи.
– Я так боялся за вас, боялся потерять вас, – прошептал он.
– Вы же знаете, что страх перед лошадьми мне неведом. Я укрощу любого, даже самого дикого коня, – ответила также тихо Елизавета Андреевна.
– Я знаю, всё знаю. Но, прошу вас, больше не делайте так, не терзайте моё сердце, так горячо любящее вас.
Она подняла голову, снизу вверх взглянула в приветливое лицо мужа, его добрые, несколько кроткие глаза, и в миг ей стало стыдно, она почувствовала к нему томящую жалость, укоряя саму себя за поспешный, необдуманный поступок. Не зная, как загладить вину перед ним, не находя подходящих фраз, Елизавета Андреевна лёгким касанием провела рукой в перчатке по волосам супруга, сказала:
– Скоро обед, Михаил Григорьевич, пора домой.