Przejdź do audiobooka
Все это точь-в-точь происходило с экстрасенсом. Ошалело бегая среди подозреваемых, он изредка останавливался возле кого-нибудь, как бы принюхиваясь, наклонял голову, закрывал глаза, прикасался дрожащими руками, а затем оглядывал его безумно горящим взглядом.
Тут следовало быть начеку. В бессвязном бормотании экстрасенса нужно было уловить подаваемую им команду. Она звучала хотя и невнятно, но погромче и, по существу, решала судьбу задержанного.
Например: «Непричастен! Убрать!» – означало, что человека взяли напрасно и его следует освободить.
«Вывести! Мешает!»– значило двоякое. Либо он имеет косвенное отношение к расследуемому, либо повинен в каком-то другом преступлении, думая о котором, он мешает экстрасенсу…
Присутствующие сотрудники ждали, когда он устало пробормочет: «По векселю – должен этот».
Потом дело раскручивалось быстро.
После одного из таких сеансов, Мерфи велел своим сотрудникам привести экстрасенса к себе в кабинет. Векслер здесь выглядел особенно нелепо.
На пороге ёрзала нечесанная, порядком вывалявшаяся где-то, уличная шавка. Так, очевидно, казалось Мерфи издали, со своего места. От двери он тоже, наверное, смотрелся не внушительно. Ведь кабинет его был велик размерами. Метров 20 в длину и 12 – в ширину.
Сделав несколько шагов, Векслер остановился, неуклюже подергался и задумчиво почесал в затылке. Это почесывание вызвало у Боба усмешку. Поднявшись из-за стола, он крикнул:
– Проходите к журнальному столику. Располагайтесь. Нам сейчас принесут кофе,
Журнальный столик с четырьмя глубокими креслами и баром стоял неподалеку от входа, у правой стены. Векслер рассеянно кивнул.
– Сеттер!– неожиданно выпалил он.
– Что, сеттер?!– опешил Мерфи.
– Я вам напомнил. Вы мучаетесь. Никак не можете вспомнить породу охотничьей собаки, на которую я больше всего похож,– просто и без тени обиды ответил экстрасенс.
Мерфи смутился и с полуоткрытым ртом застыл на месте.
Векслер 6ыл прав. Он, действительно, лихорадочно перебирал в памяти собачьи породы, чтобы точнее сравнить их с этим странным существом. Теперь Боб старательно размышлял, как ему быть. Подыскивал варианты того, как выбраться из создавшейся ситуации. И… рассмеялся.
Векслер пожал плечами и прошел к указанному креслу. Когда Мерфи подошел к нему, на том лица не было. Вернее, лицо его было бледно, настороженно и искажено страхом. Глаза бессмысленно блуждали вокруг. Пальцы рук судорожно теребили мягкий ворс перил кресла. Боб хотел было спросить: «Что с вами?», но тот сам, вслух, не то себе, не то хозяину кабинета, сбивчиво, хотя и довольно членораздельно зачастил:
– Это у вас всегда так?.. Да. Всегда. Здесь так должно быть… На моем месте умер ваш предшественник… Конечно, именно в этом кресле… Он часто в нем отдыхал и всегда чувствовал себя плохо. У него кружилась голова. Кровь по жилам бежала быстрее обычного. Подскакивало давление. Тошнило… Когда он сел сюда в последний раз, он опять не придал значения изменившемуся самочувствию. Он взял чашку кофе. Рука не удержала ее. Чашка с кипятком упала на колени. Он вскочил… И тут же рухнул… Умер… Сердечная недостаточность… Недавно… Вчера… Нет, два дня назад здесь случился обморок с иностранцем… На этом месте все чувствуют себя плохо…
Векслер встал. Вытянув ладонями вперед руки он, как лунатик, пошел по кабинету. Ошеломленный услышанным, Боб с любопытством следил за манипуляциями экстрасенса. При других обстоятельствах он, наверное, остановил бы Векслера. Назвал бы фигляром…
Но все рассказанное им было правдой. Во всяком случае, сорокалетнему, могучему атлету, Вильямсону, из Скотланд-Ярда, приехавшему к нему по делам позавчера, здесь, на месте, где только что сидел экстрасенс, стало неожиданно плохо. Врачи диагностировали переутомление и посоветовали гостю не торопиться с отъездом, а отдохнуть.
И вообще этот внешне уютный гостевой уголок явно имел странную особенность. Каждый, оказавшийся в нем, испытывал дискомфорт. Мерфи знал это по себе. Тут, словно кто невидимый, играючи и грубо трепал всю человеческую психику, приводя в смятение инстинкты самосохранения. Здесь явственно чувствовалось, как некая чудовищная сила подхватывает тебя и, вращая волчком, несет со сверхъестественной скоростью. А сидишь ты на месте.
Тебя охватывает ощущение тягостного, животного страха. Голоса собеседников, сидящих напротив и рядом, звучат не четко. До слуха они доносятся размазанными, обрывистыми. Сознание затуманивается. Те, кто говорят с тобой этого не чувствуют. Но и им не по себе. Их что-то сковывает. От хорошего настроения, с которым они только что рассаживались, не остается и следа. Веселые, жизнерадостные люди как бы замыкаются в себе. Становятся холодными, отчужденными.
Мерфи и в голову не могло прийти, что все эти гадости проистекают от злосчастного места.
– От него… От него,– вновь прочитав его мысли, подтвердил Векслер.
Он успел обследовать весь кабинет и теперь стоял, тупо вперившись в гостиничный уголок.
– Тяжелое место,– продолжал бубнить экстрасенс.– Однако уникальное. Редчайшая аномалия. Похожее видел. Встречалось. Но такое… С такой мощной концентрацией… Недавно у одного русского читал о возможности выходов подобных очагов. Он их называет узлами Времени. И утверждает, что на нашей планете отнюдь немного подобных выходов столь мощной концентрации. Первый, на его взгляд, обнаружен давно. Это – печально известный миру Бермудский треугольник… Он, тот самый русский, рассматривает все эти явления и процессы через призму таких философских понятий, как Время и Пространство. Он полагает, что для активизации биополя живого существа, то есть, для того, чтобы оно «заговорило», необходимо возбудить индивидуальное время этого существа… Оно то здесь и происходит.
Замечание спецредактора
Подчеркиваю слово «биополе». Такого понятия наука не знает, ибо нельзя знать того, чего в природе не существует!
Комментарий Сато Кавады
Я ничего не стану доказывать и опровергать сам. Приведу лишь выдержки из работ того самого русского, которые ныне, в числе ряда других, вошли в изданный монографический трехтомник статей под общим заголовком «Пространство-Время», ставших неотъемлемой частью принципиально нового направления науки о Человеке, Человечестве и окружающем мире.
«…Разумное существо окружено весьма чувствительной биофизической эмульсией (так назовем ее для начала), выполняющей роль мембраны, которая находится в неразрывной взаимосвязи со Спиралью Пространства-Времени, и которая, при известном возбуждении, может выдать информацию о прошлом, настоящем и будущем того или иного Индивидуального поля времени…
…Следует уточнить понятие «Поле Времени человека», о котором говорилось в предыдущей главе. Многие называют его биополем. Считать так по отношению человека было бы несправедливым. Значит, отказывать ему в другой грани, делающей означенное поле гораздо богаче и активнее. Представляется, его следует назвать бихроновым полем – производным от двух слов – "биология" и "хронос". Так будет точнее, объемнее, правильнее, так как укажет на механизм индивидуальности каждого из людей. Ибо частица «би» помимо сокращённого слова «биология», несёт в себе нагрузку множественности соприкосновений физического тела с неоднородной и весьма сложной структурой среды Пространства-Времени. И тогда многие экстрасенсовские чудеса станут понятней. Механизм их действия прост и заключается в способности одного, сильного бихронова поля возбуждать и проникать в бихроновы поля других.
Чувство одиночества человека и его нездешняя тоска – тоже атрибутика «своего поля времени», оторванного от других.
А феномен гениев и вундеркиндов? Загадка их в уникальной аномалии бихронова поля, обладающего редчайшей особенностью – не до конца утраченной памятью других Времен-Пространств. Моцарт не лукавил, когда говорил, что музыку он не сочиняет, а наигрывает, услышанное им, в себе. Не преувеличивал и Пушкин, которому, по его словам, достаточно было взмахнуть рукой, чтобы заговорить стихами…
И скорость движения времени внутренних хронометров гениев тоже необычна. Она не соответствует фактическому времени. Те же самые Моцарт и Пушкин прожили соответственно 35 и 37 лет, в которых, судя по делам и невероятной плодовитости, спрессовались все 70 лет…
…Итак, каждый человек – носитель своего времени, он окружен своим бихроновым полем и представляет из себя микробихромир».
(Пространство-Время. Сб. статей в 3-х томах.– См.: М. Артамонцев, «Узлы Времени», том 1).
Дверь в кабинет открылась. За тележкой, груженной кофейником, чашками и сладостями, вплыла секретарша шефа. Женщина лет тридцати. Потрясающей красавицей она не была. Потрясающие обычно вызывают острые сексуальные желания, а от этой симпатичной и стройной женщины веяло сдержанностью, домовитостью. Рассеянно улыбаясь, она толкала тележку к журнальному столику. Заметив это, Мерфи резко остановил ее.
– Разложите все там,– он показал на свой стол.
Женщина повернулась на его голос. Но Мерфи уже не смотрел на нее. Он стоял, развернувшись спиной, размышляя обо всем только что услышанном. «Стало быть, биополе… Время, пространство… Враки!.. Пока будем пить кофе надо попросить, чтобы он подробнее рассказал об этих «зверюшках».
…Шеф Интерпола тогда не мог и подумать, что в скором времени «этот русский», о ком живописал Векслер, будет работать в его «конторе», станет одним из его любимчиков. Более того, «этот русский», по случайно сложившимся обстоятельствам, испытает на себе действие камеры, устроенной на месте гостиничного уголка. Выйдя из нее, он гневно бросит: «Ты фашист, Боб!» – и, хлопнув дверью, выйдет вон. Но часа через два русский вернется. Верх над эмоциями возьмет исследовательский интерес…
– Боб, вы хотели, чтобы я вам растолковал, что такое биополе?– спросил Векслер, когда за секретаршей закрылась дверь.
Отпив глоток кофе, Мерфи кивнул.
– Итак, биополе… В своем объяснении я пойду от конкретного. Так будет понятней… Минуту назад в вашем кабинете находилась женщина. Вы говорили с ней официально, внешне были холодны… Ее зовут Розита. Между вами существует глубокая, давняя связь. Вас влечет друг к другу.
Мерфи молчал. Он готов был разорвать сидящего перед ним плюгавого барбоса, вторгшегося в святая-святых – в его личную жизнь…
Векслер усмехнулся.
– Мне обо всем рассказали ваши биополя. Между ними пролегли, знакомые мне в сложной гамме спектра, которые излучает человек, цветные нити. Странно не то, что я их заметил, а другое. Я их вижу, а вы – нет. Каждая из сильных страстей человеческих – ненависть, испуг, страх, гнев имеет в излучении свой цвет. Чтобы увидеть все это, надо обладать восприимчивостью своего биополя и, естественно, быть настроенным. То есть, чтобы твоя биологическая эмульсия была возбуждена. А я ещё не отошёл от воздействия вашего гостинного уголка… Чтобы узнать подробности, мне пришлось незаметно пропассировать Розиту и вас. И вы оба поделились своими переживаниями…
Наличие биополя чувствуют все. На самом простом уровне – симпатичен мне этот человек или напротив. Животные и растения распознают, чего ждать от существа, приблизившегося к ним,– добра или зла?
Мерфи слушал, не перебивая. И чем больше экстрасенс говорил, тем больше поначалу возникшее в нем восхищение необычными способностями Векслера сменялось глухим раздражением.
Мерфи медленно убрал со лба ладонь. В глазах его стоял жесткий холод.
– Если я вас верно понял, то, так называемое, биополе дает,– он усмехнулся,– чудесную возможность подглядывать за человеком… Насколько это порядочно, господин Векслер?
Экстрасенс дернул плечом и, как от жгучего удара плетью, съежился.
Векслер о порядочности рассуждать не стал. А сказать ему было что. Ведь когда он работал с преступниками, Мерфи не считал его непорядочным. Об этом человеческом качестве он вспомнил, оказавшись перед экстрасенсом сам, в чем мама родила.
Конечно, одно дело снять одежды с тела, совсем другое – оголить совесть. Совесть самая уязвимая штука у человека. У всех она болит. И, вероятно, более непорядочен тот, у кого она саднит в меньшей степени, поскольку толще корка грязи…
Так теперь думал Мерфи, прокручивая в памяти тот давний эпизод. Тогда же он вел себя по-ханжески, высокомерно. И оставил на своей совести пятно…
Вексель глубоко вздохнул.
– Не подглядывать, Боб, а знать человека. И биополе ли мне помогает – не знаю. Тут все в совокупности. Что именно? Толком объяснить не могу. Я, да и многие подобные мне, идут по наитию. Как Бог на душу положил.
Экстрасенс задумался и энергично потер висок.
– Это нечто важное вокруг человека, что обволакивает его, то же естесство, как и его внутренности, чувства, мысли. Только оно менее осязаемо, не физиологично. Но оно имеет свои функции. И именно в нем хранится информация того, что было с человеком, что есть и что будет. Да, согласен, похоже на присказку гадалок…
На какой-то миг глаза Векселя снова вспыхнули светом.
– Вы, Боб, не далее как завтра с дочерью и Розитой будете ужинать в «Мистрале». В вашем с Розитой любимом ресторане… Больше я вам ничего не скажу.
Глаза его налились свинцовой наледью. Взявшись обеими руками за виски, экстрасенс встал.
– Голова. Очень болит голова,– простонал он.– После сеансов у меня всегда так. Ничего, пройдет. С полмесяца проваляюсь в постели и приду в норму. – Вексель выдавил из себя подобие улыбки, а потом, кивнув в сторону журнального столика с креслами, добавил:
– Мне туда нельзя было садиться. Жуткое место. Такого ужаса я больше нигде не испытывал. Вместо применяемых вами в дознании специальных методов обработки преступников, я бы посоветовал на этом месте сделать одиночную камеру. Она будет гораздо эффективнее. Я побыл там минуту с небольшим, а показалось, прожил год. Меня словно пронесло по остатку моей жизни. Я видел себя в сценах, которые, думаю, еще должны произойти со мной… Мне мало осталось, Боб.
Мерфи махнул рукой. Мол, пустое. В таком болезненном состоянии в голову может взбрести что угодно.
– Мы еще поживем, Векслер!– заверил он.
Лицо экстрасенса сморщилось в иронической усмешке. Позже, когда бы Мерфи не вспоминал о Векслере, перед ним всегда всплывала эта его вымученная прощальная улыбка. А вспомнив, Мерфи неизменно переживал острый приступ стыда за некогда нанесенную им обиду этому, по существу, беззащитному и замечательному человеку.
С устройством камеры пришлось помучаться. Дело растянулось на полтора месяца, хотя обещано было закончить за неделю. Рабочие, занятые ее строительством, часто болели и менялись. Не успевал Мерфи привыкнуть к именам и лицам одних, как появлялись другие. Майор, руководивший работами, смущаясь, говорил: «Не понимаю в чем дело. Не могу подобрать здоровых парней».
Наконец, после долгих неудобств и грязи, кабинет принял прежний опрятный вид. Застенок был готов. В нём, на самом деле, таилось нечто непостижимое уму. Оно, незримо, стремительно и с чудовищной силой выворачивало человека наизнанку. Вселяло в него животный страх. Внушало ужас смерти. И мозг, и барабанные перепонки, и все нутро до последней клеточки и волоска от непонятного воздействия вибрировали и гудели. Сначала тихо, а затем быстрее и громче. Пока человек не начинал чувствовать, как из орбит вылезают глаза, как сам вылезаешь из собственного тела.
Обо всех «прелестях» камеры Мерфи знал не по рассказам. Он, пожалуй, был одним из первых, кто почувствовал их на себе. Так уж вышло. В тот день незнакомый ему ни по имени, ни по наружности, рабочий парень, сдавал готовую работу. Он то и дело нажимал на белый клавиш, который приводил в движение стену, обнажавшую вход в камеру. Хитроумное устройство, очевидно, забавляло парня. Когда стена в очередной раз бесшумно и мягко тронулась с места, открыв потайное помещение, Мерфи попросил не закрывать его. Рабочий послушно отстранился. Заложив руки за спину, Боб подошел ближе. Окинув конструкцию оценивающим взглядом, он прошел внутрь. Камера напоминала небольшую кабину лифта, рассчитанную на трёх человек. Потолок ее был высок и сделан из какого-то матово-прозрачного материала, и оттуда рассеевался тусклый свет. Мерфи ощупал упругие стены и, повернувшись к парню, ожидавшему, вероятно, его одобрения, сказал:
– Вы сейчас меня закроете. Потом отойдете на два шага и что-нибудь проговорите мне. Сначала тихо, затем громко, а потом во весь голос. Понятно?!
Паренек был из сообразительных. Он сделал, как было приказано. Отсчитав два шага, он по-военному развернулся и четко проговорил: «Сэр, ваш майор скряга. Он нанял меня за гроши. Я согласился, потому что хожу без работы… Сэр, дайте мне какую-нибудь работу!» Сделав паузу, он все сказанное повторил громче. И то же самое проорал благим матом. На его крик в кабинет вбежала Розита.
– Он сам просил,– игриво подмигнув ей, сказал парень.
– С таким усердием ты и у господа Бога выпросишь работу,– улыбнулась Розита.
– Там у него мы безработными не будем,– нажав на клавиш, отозвался парень.
Он хотел еще что-то сказать, но осекся. Стена не двигалась, механизм не сработал. Он снова надавил, и снова тщетно. Рабочий нахмурился.
– Эй, – позвала Розита, – как зовут тебя?
– Стив.
– Наверное, тока нет, Стив.
– Есть. На селекторе горит огонек. И свет у вас в приемной. Видимо, что-то с автоматом.
Парень снял клавиш. Автомат был исправен. Озадаченный, он потянулся за тестером. Коснувшись щупом клеммы, Стив посмотрел на прибор и присвистнул.
– Вы правы, мисс, обесточена линия. Это все ваш майор. Ведь я предупреждал его, что уличная сеть ненадежная. Слушать не стал.
Потом, бросившись к двери, на ходу распорядился:
– Я к распределительному щиту. А вы пока поговорите с ним,– кивнул он в сторону застенка.– В общем, отвлеките.
Розита подошла к стене.
– Боб, – позвала она. – Как там тебе?
Мерфи не отзывался.
– Боб, ты меня слышишь? Не волнуйся. Сейчас откроем тебя.
В камере по-прежнему было тихо. То ли оттого, что ей стало вдруг дурно, заложило в ушах и в груди бешено заколотилось сердце, то ли от тревожного предчувствия, Розиту обуял дикий страх за Мерфи.
– Боб, отзовись! – крикнула она.– Что с тобой, миленький? Подай голос… Стукни по стене, если слышишь меня. Ну, стукни, Боб!..
В застенке стояла гробовая тишина…
Щит находился на первом этаже. Какой-то аккуратист успел его запереть. Стив поспешил за запасным ключом к дежурному. Тот после препирательств и выяснения личности парня, наконец, выдал его
Никакой технической неполадки электрик не обнаружил. Концы проводов надежно сидели в гнездах. Тестер на энергию не среагировал. Парень в сердцах сплюнул. Так и есть, бездействовала линия внешнего освещения. Она питалась от старой подстанции, снабжавшей электричеством расположенный неподалеку дачный поселок. На подстанции всегда что-нибудь не ладилось… Обругав майора «форменным» дураком, Стив перекинул концы на гудевшие от избытка энергии гнезда и поспешил наверх. По его расчетам дело заняло минут десять. Не больше. Но то, что он увидел, войдя в кабинет, ошеломило его.
Женщина, которую Стив оставил совершенно спокойной и улыбчивой, металась вдоль стены, как в клетке разъяренная пантера, истерично выкрикивая: «Проклятая стена!.. Подлая стена!…»
Парню стоило большого труда усадить ее в кресло.
– Успокойтесь, мисс. Он сейчас выйдет к вам. Сядьте. Вот так. У вас есть какой-нибудь транквилизатор?
– Да, в моем столе, справа.
О таком средстве, какое Стив обнаружил в столе секретарши, ему приходилось только слышать и читать на рекламном щите: “Одна пилюля. Одно мгновение… И благостный покой».
Розита молча запила принесенные им две таблетки
Вставив клавишу на место оголенных проводов, Стив надавил на нее и стена, дрогнув, покатилась эа шкаф.
Согнувшись в дугу, Мерфи стоял, вжавшись в угол камеры. Локти прикрывали голову. Он напоминал ушедшего в глухую защиту боксера, который уже не мог противостоять убойным ударам противника. Тело его дрожало. Иногда оно судорожно вздрагивало и Мерфи еще крепче вжимался в угол и глубже прятал голову. Розита никогда не видела его таким – измордованным и жалким. И она, и Стив, не сговариваясь, кинулись ему на помощь.
Мерфи приходил в себя долго. Как ни старалась Розита, она не могла отвести его рук, обхвативших мертвой хваткой голову. Она целовала их, гладила его по голове и, обняв, тихо, настойчиво шептала:
– Успокойся родной мой. Успокойся. Все прошло. Ты со мной.
С каждой секундой обескровленные его жилы наливались кровью. Дрожь в теле унялась. Дыхание стало ровнее, пульс полновеснее.
– Рози, это ты?– наконец прохрипел он.
– Я, Боб, я. Посмотри. Ну, посмотри на меня.
Мерфи отвел руки и в мутной поволоке его глаз отразилось смятение.
Он медленно смежил веки. Губы дрогнули в улыбке.
– Выпей, Боб.
– Что это?
– Нейролептик.
– Сколько я там пробыл?
– Четверть часа.
– А мне показалось…
Мерфи не договорил. Он приложился губами к протянутой ему открытой ладони и слизал лежавшие на ней пилюли. Потом поцеловал пальцы, державшие бокал. Розита опустила бокал ниже. И он отпил из него.
Розита повернулась, чтобы отойти, но Мерфи схватил ее за руку и совсем по-детски, горячо и умоляюще, выдохнул:
– Не уходи, Рози. Никогда не уходи от меня…
– Боб, хороший мой, я только унесу бокал.
– Дайте его мне, Рози, – предложил Стив.
Мерфи резко обернулся на неожиданно прозвучавший голос постороннего.
–Это что за тип?!. А-а-а, это ты,– узнал он.– Проваливай отсюда! И не смей показываться мне на глаза,– процедил Боб.
Парень широко улыбнулся.
– Рози, он совсем пришел в себя.
– Проваливай, проваливай. Другой за такую шутку дал бы тебе пинка под зад.
Парень насупился.
– За эту шутку, сэр,– сказал он с обидой в голосе,– благодарите своего «форменного» дурака. То есть сотрудника в форме майора.
«Сейчас он скажет: «Будьте здоровы!» Выйдет и оставит дверь открытой»,– уверенно подумал Мерфи.
Так и случилось. Все это Боб уже видел и слышал. Все уже с ним было. Он должен бросить ему вслед: «Кретин!» И тут же услышал самого себя, произнесшего это слово.
Розита положит ему на голову руку, сядет рядом, обнимет, поцелует в ухо, и, как когда-то мать, шепнет: «Тебе нужно поспать, Бобби».
Положила. Села. Обняла. Поцеловала. И шепнула.
Он согласится и они вместе поедут к нему домой. В машине Розита заговорит об электрике. Расскажет, что кричал он и как она бесновалась перед глухой стеной. Расскажет с подробностями. А Мерфи будет смеяться, переживать и недоумевать.
«Я ничего не слышал. Я находился… в будущем», – на полном серьезе скажет он.
«Знаю, Бобби», – прильнув к нему, согласится она.
Хотя, что она могла знать? Розита – по-девчоночьи, искренне и бездумно, верила ему. Она бы не подвергла сомнению любую околесицу. Какую бы Мерфи не сморозил.
«Интересно, – подумал он,– как она отреагирует, если скажу, что я только что в баре ялтинского санатория попивал коктейль из самых лучших крымских вин, беседуя о разных-разностях с Генсеком советских коммунистов… Она еще крепче прижмется ко мне. Станет гладить мою горячую голову…»
Но этого он не скажет. Он будет говорить и делать совершенно другое. И будет уверенным в том, что все его поступки и высказывания строго сообразуются с его мыслями – разумными и расчетливыми. Как, впрочем, считают все. И ошибаются. Людям нужны заблуждения. Им без иллюзий нельзя. Ну, кто ему поверит, что он в своем застенке за четверть часа прожил едва ли не год своей жизни. Той, которой в действительности еще не жил. И чем он, Роберт Мерфи, отличается от киноартиста, живущего на экране по готовому сценарию? Он в более невыгодном положении. У того хоть есть возможность импровизировать и он знает замысел режиссера. И знает в лицо режиссера.
Что оттого, что он, Мерфи, знает, что он должен сказать сию минуту? Он обязательно это скажет. Не прибавит, не убавит, ни словечка не изменит… Вот в голове его складывается фраза и он произносит: «Ты напоминаешь мне маму, Рози…» Почему именно об этом? Она сейчас главное и он думает о ней? Нет! Его вниманием целиком завладел дегенеративный затылок шофера. Ему хочется вместе с ней посмеяться над этим. Но вместо этого говорит другое…
Он знает также, что завтра вызовет к себе майора, ведающего хозяйственной службой. Распорядится разыскать электрика по имени Стив и устроить его на работу. Майор возразит ему. Видите ли, имеющуюся вакансию, он пообещал другому.
Мерфи ясно видит себя и своего сотрудника, которому слово в слово скажет: «У людей, достигших определенного возраста, в поведении появляется некоторая странность. Они полагают, что им нечего терять. Вы так, надеюсь, не думаете, майор?»
В тот же день майор отыщет электрика. Мерфи подпишет приказ о его зачислении в штат. А еще через некоторое время в числе других он пошлет его учиться на спецкурсы… И все это непременно произойдет. Потому что все это было. Как и то, что он сейчас, скинув с себя пиджак, растянется на тахте. Розита же, добродушно ворча, разует его и он попросит: «Рози, если тебе не хочется, можешь не ложиться со мной. Но не уходи. Сядь сюда и дай мне руку. Не убирай ее, если даже я усну. Хорошо?! Иначе, – по-мальчишески пригрозит он, – я проснусь».
«Я страсть как хочу спать, Бобби. Наверное, действует транквидизит», – скажет она и, не раздеваясь, ляжет рядом.
Он крепко обнимет ее. Рози ойкнет и прошелестит: «Больно, Бобби». А потом сквозь дрему, мягко улыбаясь, пробормочет: «Как чудесно жить…»
Если бы она знала, что это еще не последние, но уже прощальные лучи отпущенного ей счастья жить. Нет, она не должна об этом и догадываться. Нельзя омрачить эти ее последние радости, какими она беззаботно и самозабвенно упивается. Подумать только, нужны какие-то крохи, почти совсем ничего, чтобы человек произнес: «Как чудесно жить!» Ради этого Мерфи готов работать на неизвестного ему режиссера. Он, как попугай, станет повторять заготовленные для него реплики, которые, как он наивно полагал, являлись плодом его глубоких раздумий и тщательного анализа.
Хочет того мавр или не хочет – он сделает свое дело.
Для чего, спрашивается, ему вытягивать рабочего парня из куча-малы, называемой жизнью? Но он это сделает. Не сможет не сделать. Ради этого он уязвит майора, порушит надежды того, кому обещалась вакансия, а может, тем самым приоткроет ему другие возможности. Сколько цепочек человеческих судеб завязывается от одного слова, жеста, поступка! Боже, страшно подумать – цепная реакция!
И, все-таки, какой смысл разрывать колечко, которое в бренном мире носит имя Розита? Какому звену это нужно? И он ничем не может помочь. Даже себе. Импровизации в такой игре, как «Жизнь», исключены. Не дозволены людям. Что стало бы с величайшей и бесконечной цепью жизни, если бы в ее звеньях можно было бы заниматься перестановкой? Кто ответит на этот вопрос определенно – хорошо это или плохо? Никто, черт возьми! Никто…
А если попытаться напрячь силу воли? Сделать чуть-чуть не так и сказать не то, что в сценарии?.. Подумай. Хорошенько подумай, Итак, с Рози все должно произойти в этом году двадцатого числа. В каком месяце?.. Мерфи ругнулся. Ведь он отчетливо видел и год, и число, и месяц. «Вспомни, Боб, – упрашивал он себя.– Вспомни».
Сон не брал его. Заряд впечатлений оказался сильней нейролептиков. Он подложил под щеку спящей Розиты ладонь, в которую, доверчиво уткнувшись, она сопела. Другой рукой Боб собирал разметавшиеся по всей подушке ее густые черные волосы с редким синим отливом. Они такими были от природы. Она их никогда не красила.
«Неужели… – подумал он, коснувшись её маленького розового ушка. – Нет! Нельзя допустить. Надо попробовать переиграть… Время есть. Сегодня 13 марта… Стоп! – остановил он себя. Когда я увидел число, мне подумалось: прошло почти полгода. Нет, – засомневался Боб, – кажется полгода… Значит, если «почти» – это август, а без «почти» – сентябрь. Тут важно с какой даты я вел отсчет. С тринадцатого или двадцать шестого, когда мы обвенчались. Хоть убей, не помню… Ничего, – успокоил он себя, – буду предельно внимательным в двадцатых числах каждого месяца, вплоть до октября…»
* * *
Боинг взлетел точно по расписанию. Мерфи облегченно вздохнул. Наконец, он избавился от докучливой опеки своих канадских коллег. Наконец, домой. Сколько же он отсутствовал? Вчера Рози, с которой он говорил по телефону, жаловалась: «Боб, я умру от скуки…» Мерфи оборвал жену.
«Рози!» – крикнул он.
«Что, Боб?» – не без тревоги в голосе отозвалась она.
«Рози, слушай меня внимательно», – гораздо мягче продолжал Мерфи.
– Домой сегодня не езди. Туда далеко добираться. Заночуй в гостевом доме Интерпола. Благо дело, он находится в двух шагах от оффиса.
«Фи-и,– капризно протянула жена. – В гостевом доме… Ты убьешь меня, мой милый».
«Тебя может убить только одно – твое непослушание. Ты меня поняла?! Я даю гарантию – ты не погибнешь от жажды в пустыне, не свалишься с небоскреба, не утонешь в океане и уж подавно не умрешь от скуки».
«Но тебя же нет со мной целую вечность. Мне сегодня вдруг стало так страшно… Знаешь, показалось, что я тебя никогда-никогда не увижу».
«Не говори так, Рози. Завтра жди меня на работе. К часу я буду точно. Никуда не отлучайся».
…Мерфи смотрел в иллюминатор. Под крыльями тяжело ворочались грязные кучи туч. «Интересно, – подумал он, – сколько же на самом деле прошло, как я уехал из дому?»
Боб вытащил из нагрудного кармана календарь и машинально ручку.
«Итак, я улетел в 11 часов 35 минут 11 сентября. Возвращаюсь в 8 часов 35 минут 20 сентября».
Мерфи щелкнул кнопкой ручки и подчеркнул число 20. Снова щелкнул кнопкой. И вдруг его как ошпарило. Он снова, и более отчетливо, вспомнил все виденное им тогда в своем персональном «застенке»…
Льет дождь. Он сидит в машине. Ему скучно. Кто-то рассказывает старый анекдот. Ему не смешно, но он смеется, замечая краем глаза, как, миновав аэропортовскую автостоянку, их «роллс-ройс» выехал на поле. Вот они подкатили к трапу самолета. Он прощается и легко взбегает вверх по ступенькам. Смотрит в иллюминатор… Вытаскивает календарь и ручку… Подчеркивает число 20…
…«Это должно произойти сегодня», – в ужасе бормочет Мерфи…
Фасад его загородного дома. Беззаботно насвистывая, он садится за руль недавно купленного шикарного «форда». Машет рукой Мари, вышедшей на террасу…
Дорога отличная. На спидометре 100 миль. Отчего-то становится уныло. Его рука тянется к радиоприемнику. Салон заполняют звуки старинной шведской песни «Вечерний звон». Она ему очень нравится. Светлая песня, хотя и грустная… За поворотом что-то дымится. Из хорошо знакомого ему придорожного ресторана на дым бегут люди. «Опять катастрофа»,– равнодушно отмечает он… Сбавляя скорость, почти вплотную подъезжает к месту происшествия. И видит смятую машину Розиты. Он бежит, кричит, кого-то сваливает с ног…