Самое странное, что именно эту фразу, слово в слово, он и услышал, как только переключил канал:
– Все будто помешались на деньгах, – сказал с экрана лохматый очкастый тип в растянутом свитере, обращаясь к своему собеседнику, вертлявому пижону в клетчатой рубашке и галстуке-бабочке. И добавил: – На уме только деньги. И еще удовольствия…
Егор Иванович подивился, какие забавные совпадения иногда случаются: как будто кто-то подслушал его мысли и произнес их вслух.
Судя по затрапезному виду и хмурому, озабоченному лицу, очкарик не искал от жизни удовольствий, а вертлявый пижон, напротив, воплощал собой жизнелюбие и успешность, и между ними явно проскакивали искры неприязни. Пижон задавал вопросы, поглядывая на очкастого с тонкой усмешкой, как на упертого моралиста, прямолинейного, как оглобля, а очкастый отвечал, с нескрываемым презрением оглядывая холеное лицо пижона и его стильную прическу.
Это было ток-шоу на тему, надоевшую всем до смерти: про бездуховность современного общества потребления, про нравственную деградацию граждан, про потерю духовных среп – что-то из серии «смотрите, во что мы превратились». Егор Иванович терпеть не мог ток-шоу и никогда их не смотрел. И вчера не стал бы, если бы не «сдох» пульт – должно быть, сели батарейки – а тянуться до кнопки на телевизоре ему было лень. Им завладела приятная истома, расслабленность. Какая разница под что засыпать?
Сперва выступил какой-то нудный дед, не то писатель, не то режиссер, который вкратце описал свое видение проблемы и предложил избавить телевидение от засилия рекламы, фильмов, полных агрессии и возродить основы духовного воспитания молодежи. Егор Иванович почти задремал под его монотонный гундеж.
Потом микрофон снова оказался у очкастого типа, который бесцеремонно назвал все вышесказанное чушью и уверенно заявил, что делать ничего не нужно: Материя сама все поправит.
Его спрашивают:
– Что за материя?
А он:
– Сущность или, если уж публике нравится более расхожий темин, Высший Разум.
Он сразу отсек возможные вопросы и заверил, что к религии это не имеет никакого отношения. Существование Материи – научный факт. Он много лет занимается ее изучением и знает, о чем говорит.
Он смотрел на собеседников с мрачным спокойствием, как человек, давно привыкший к насмешкам, заранее убежденный, что его слова не воспримут всерьез, но полный решимости продолжать говорить правду. Внешне он производил отталкивающее впечатление из-за очков с толстыми линзами, которые делали его взгляд совершенно безумным. К тому же у него был чудовищно неправильный прикус – и где только откопали такого? – значительно выдвинутая вперед нижняя челюсть напоминала капкан с посаженными вкривь и вкось острыми зубцами. Тут было и неправильное смыкание зубных рядов, неправильное расположение зубов внутри зубного ряда, и еще много разного рода отклонений. Егор Иванович уставился на эту челюсть, стараясь вспомнить: где он мог видеть этого человека? Вернее, этот набор челюстно-лицевых дефектов, сосредоточенных в нижней части одного лица?
Он устремил глаза к потолку и стал мысленно перебирать знакомых, клиентов, что было довольно бессмысленно, потому что если бы они встречались, Егор Иванович вспомнил бы его сразу. Значит, просто видел что-то похожее…
Тучков закрыл глаза, собираясь отключиться, но мысль не отпускала, назойливо крутилась в голове, мешала расслабиться и задремать. Он снова уставился на экран и услышал:
– …живая система, весьма и весьма разумная, сущность которой – абсолютная гармония, совершенство, а мы с вами – всего лишь ее составляющая, довольно незначительная, надо сказать, но причинающая ей наибольший вред. Такие пороки как бездуховность, эгоизм, беспрестанный поиск удовольствий, давно бы разрушили хрупкую Материю, не обладай она способностью к самоочищению. Техногенные катастрофы, эпидемии, все, что влечет за собой множество человеческих жертв – это и есть очищение. Тут Материя действует довольно жестко и просто избавляется от человеческих ресурсов, независимо от того, причиняли ли эти люди ей вред или были полезны для нее. Но она очищается понемногу и постоянно, и это уже относится к конкретным людям. Если какая-то единица вызывает у Материи серьезное беспокойство, тогда…
– Понимаю, – тонко улыбнулся ведущий. – Какой-нибудь несчастный случай или болезнь…
– Болезнь – следствие неправильного образа жизни или генетической предрасположенности! – ни с того ни с сего психанул очкастый и сердито поправил очки. – Это знает любой дурак! Информируете население, а не в курсе таких элементарных вещей! Можно быть прекрасным человеком, но питаться фастфудом и умереть в тридцать лет от инфаркта. Материя здесь не при чем. Ее интересует другое. – он посмотрел в глаза ведущему и поинтересовался:
– Вы женаты, молодой человек?
– Допустим, – осторожно ответил ведущий.
– Не «допустим», а женаты. Причем, в третий раз. И насколько мне известно, намереваетесь жениться в четвертый. Это просто безобразие. Не пора ли остановиться?
Ведущий слегка смутился, а потом ответил, что это его личное дело, а даже если это и так, то никаких законов он не нарушает…
– Законы – ерунда! – нервно перебил очкарик. – Материи на них наплевать. Никто не станет судить вас за то, что вы день изо дня мысленно желаете кому-то смерти или живете, руководствуясь исключительно своими желаниями, малодушничаете, лжете, потакаете собственным низменным инстинктам. Для Материи же это сигнал, что вы разрушаете ее изнутри, и что от вас пора избавляться. И у нее есть средства. Например, агенты.
– Как вы сказали? – живо переспросил ведущий, прикидываясь дурачком, и широко улыбнулся. – Агенты?
«Голову даю на отсечение: если сейчас этот кретин улыбнется в ответ, станет видно, что верхний центральный резец повернут вокруг своей оси и сильно заходит на соседний слева…» – подумал Тучков и нетерпеливо уставился на челюсть-капкан. Но псих и не думал улыбаться.
– Агенты, посредники, проводники – существа, которые переводят объект в иное состояние для дальнейшего использования Материей. Скажем, живет человек, – тут этот чокнутый поискал глазами камеру и уставился в объектив, из-за чего создалось неприятное впечатление, что он обращается непосредственно к Егору Ивановичу, – спивается, деградирует потихоньку, все больше замыкается на собственных низменных потребностях, утрачивает тончайшие связи с другими людьми, элементарную способность к общению, одновременно чувствуя на себе чье-то пристальное внимание, которое доставляет ему крайний дискомфорт. Затем с ним происходят странные вещи: в один прекрасный день окружающие начинают относиться к нему, как к чему-то чужеродному, отталкивающему, потому что Материя уже уничтожила его на ментальном уровне. Но на физическом уровне он еще существует, дышит, думает, испытывает различные эмоции, и вот тут появляются агенты, задача которых – покончить с его, так сказать, земным существованием. Сопротивляться агентам – глупо. Они не ведают жалости, с ними невозможно договориться. Они отделяют объект от остальных – а сделать это довольно легко, потому что никто уже не воспринимает его как живого человека – доставляют его в безлюдное место и переводят в иное состояние.
– И что же они делают? Убивают что ли?
И в тот момент, когда Егор Иванович уже перестал ждать, очкастый снисходительно улыбнулся, обнажились верхние зубы, и Тучков убедился в своей блестящей профессиональной памяти: он видел именно этого человека и никого другого, потому что центральный верхний зуб у него почти наполовину закрывал соседний, с левой стороны. Но где? Где он мог его видеть?
– Дело не в этом. А в том, что для объекта начинается сущий ад и уже ничего нельзя поправить… Но, если вас интересует, то да, тело будет найдено. В последнее время таких тел находят все больше, повидимому из-за того что вы называете падением нравов, духовной деградацией современного человека. Правоохранительные органы замалчивают информацию об этих страшных находках, чтобы не сеять панику. Но лично я молчать не собираюсь.
Глубоко вздохнув, очкастый сообщил, что только в этом месяце в городе обнаружены шесть тел без видимых признаков насильственной смерти – четверо мужчин и две женщины – причем лишь одно тело найдено в городе, остальные – в пригороде, в таких отдаленных, безлюдных местах, в которых эти граждане ни по роду своей деятельности, ни по личным мотивам находиться не могли. При них нашли документы и нетронутые ценные вещи. Что это, как не работа агентов? И это только те случаи, о которых ему известно, и только в одном городе, а сколько их в масштабе целой страны? А планеты? Даже представить страшно.
Затем с таким видом, будто делает важное политическое заявление, он объявил, что имеются граждане, которым по чистой случайности удалось избежать расправы – агентам помешали свидетели, – но они находятся сейчас в специализированных медицинских учереждениях и не могут прийти на передачу, чтобы подтвердить его слова.
«И тебе, видать, туда прямая дорога, – усмехнулся Тучков, слушая этот бред и вглядываясь в безумные глаза за толстыми линзами. Он широко зевнул и подумал о том, что телевизионщики – ушлые ребята и могут из любого дерьма сделать шоу, и еще о том, как причудливо устроен человеческий мозг: даже бред сумасшедшего подчинен логике, стройным умозаключениям, хотя с первого взгляда понятно, что этот бедолага давно не дружит с головой. «Ишь! Целую теорию сплел, филосов хренов». Должно быть, аудитория придерживалась такого же мнения: в студии раздались сдержанные смешки, ассистентка подлетела к очкастому и попыталась забрать у него микрофон. Какое-то время он настырно отводил ее протянутую руку, говорил возмущенно: «Но я же не договорил! Дайте мне еще минуту. Люди должны знать, что происходит!»
Последнее, что услышал Егор Иванович перед тем как заснуть – слова ведущего: «… вот такой, весьма необычный, взгляд на вещи. А теперь послушаем звоночки в студию. Итак, у нас есть первый дозвонившийся. Алло!…»
От того ли, что Тучков уснул в неудобной позе, от того ли, что подушка, в которую он, засыпая, уткнулся лицом, источала удушающий цветочный запах, сон был тяжелый. Снилась ему какая-то дрянь: будто он лежит у себя в кабинете на полу, скорчившись от боли, потому что пижон-ведущий и очкастый тип с челюстью-капканом, под демонический хохот стервы усердно пинают его ногами, норовят попасть под ребра, а вокруг стоят его коллеги с суровыми лицами и поощряют это избиение апплодисментами. Проснулся Егор Иванович с тяжелой головой, мокрый от пота, держась рукой за правый бок, в первую секунду с трудом соображая, где находится. Он посидел на кровати, ожидая, когда утихнет боль, а потом потащился на кухню, где долго рылся в аптечке в поисках обезболивающего. Все-таки нужно было пойти к врачу!
Остаток дня он слонялся по квартире, решительно не зная чем заняться. Попил чай, два раза покурил в форточку. Попробовал почитать книгу, но уже на второй странице его одолела зевота, а спать Егор Иванович больше не хотел. Хватит с него сновидений. Ему захотелось пообщаться с кем-нибудь по-дружески: побухтеть на правительство, пожаловаться на здоровье, попенять на бабскую глупость… Он просмотрел в телефоне список контаков, довольно многочисленный, но не нашел никого, с кем можно было бы потрепаться, не испытывая раздражения и не вызывая подобные чувства у собеседника. Стыдно признаться, но часам к шести он стал нетерпеливо поглядывать на дверь: жена должна была вот-вот вернуться с работы. Он, разумеется, не рассчитывал, что они мило, по-семейному проведут вечер – у него, слава богу, проблемы с печенью, а не с головой! – но хоть какое-то общение! Вчера она вернулась позже обычного и надолго заперлась в ванной. Минут сорок он ждал ее на кухне, а когда она, наконец, появилась, в том самом розовом халате, с чалмой из полотенца на голове, молча поставил перед ней чашку мятного чая, который она всегда пила по вечерам. Усевшись на табуретку, она задумчиво уставилась в окно и с таким видом, как будто делала Тучкову величайшее одолжение, объявила, что сегодня на работе у всех было такое странное настроение, так надоело все: шум, гам, ученики-тупицы, они с коллегами решили посидеть в кафешке, расслабиться. Пришлось скинуться, и теперь она осталась без копейки. Короче, ей нужны деньги.
Перед Егором Ивановичем встал непростой выбор: отказать ей и получить скандал в ее стиле, с визгом, истерикой, выдиранием волос (ее спокойствие, даже вялость не могли его обмануть – она легко выходила из себя) или же откупиться и спокойно поговорить. Тучков не боялся скандалов, поскольку давно к ним привык, и даже, когда у него бывало подходящее настроение, нарочно капал ей на мозги. Но вчера ему хотелось пообщаться, поэтому он вздохнул и пошел в комнату за портфелем. Протягивая ей пятьсот рублей, – сначала он хотел дать больше, но потом вспомнил, что в этом месяце уже выдал ей триста рублей, и ограничился пятисоткой, – он позволил себе поворчать, совсем немного, что, мол, у людей завелась странная привычка таскаться по заведениям. А ведь можно купить бутылочку хорошего вина, фруктов и посидеть в узком кругу на работе. Удовольствие то же, а стоит в разы дешевле! Но заметив, что она нахмурилась, замолчал. Поскольку стерве не пришлось, как обычно, тянуть из него деньги клещами, она сразу поняла, что сегодня ему тоже что-то нужно, и, сунув пятисотку в карман, сказала усталым голосом: «Ну что там у тебя? Только давай покороче, я хочу спать». Все-таки, чтобы там не говорили, а в семейной жизни есть свои плюсы. Вон как они с женой понимают друг друга, можно сказать, без лишних слов! Егор Иванович уселся напротив и стал торопливо рассказывать про печень, про боли в боку. Скорей всего у него что-то серьезное – сегодня его так скрутило, что он не смог пойти к врачу, пришлось весь день провести дома. Пока он говорил, жена пила чай, явно думая о чем-то своем, а когда он замолчал, безразлично пожала пухлыми плечами: «Выпей таблетку». На его язвительное замечание: «Надо же! Какой ценный совет! Выпить таблетку. И как это я сам не догадался?» она изумленно подняла брови, сказала, что она не врач, ничего в этом не понимает и не знает, чем ему помочь, и посчитав, что за пятьсот рублей уделила ему достаточно внимания, встала и направилась в свою комнату, воняющую кладбищенским запахом пожухлых, сваленных в кучу цветов. Тучкову так не хотелось оставаться одному, что он потащился за ней следом. Перед тем, как закрыть дверь у него перед носом, она обернулась, и у него мелькнула надежда, что сейчас она скажет что-нибудь ободряющее, хотя бы из благодарности, но она напомнила, что завтра пятница, попросила его утром не топать и греметь посудой – ей нужно отоспаться. А больше она ничего не сказала.
Егор Иванович постоял перед закрытой дверью, дурак дураком! Потом плюнул, пошел на кухню и напился.
Он сидел за столом, опрокидывая стопку за стопкой, и думал о всякой ерунде: о ценах, что росли день ото дня, о том, что если бы все не дорожало такими темпами, он, с его зарплатой и умением экономить, давно бы стал состоятельным человеком; корил себя за деньги, что так легко отдал жене: вот такие вот глупые траты – триста рублей, пятьсот рублей – и образуют существенную брешь в его накоплениях. Если так швыряться деньгами, то можно корячиться лет до восьмидесяти и все равно под конец остаться с голым задом. А все потому что ему, видите ли, захотелось поговорить! Нашел собеседницу.
Допив бутылку, он прошел к себе в комнату, бросил на старый, продавленный диван подушку и лег спать. А закрывая глаза, вспомнил почему-то слова очкастого типа из телепередачи об отчуждении. «Отчуждение – на лицо» – равнодушно отметил Тучков и снова задался вопросом, где он мог видеть этого болвана? Он отлично знал, что даже когда перестанет думать об этом, мозг будет перебирать отложенную в голове информацию, и в конце концов, возможно, в самый неподходящий момент, выдаст ответ. Еще он подумал, что согласно этой странной теории, стерву давно пора перевести в иное состояние. Егор Иванович представил, как агенты, похожие словно близнецы, в элегентных черных костюмах и темных шпионских очках, гоняют стерву по заброшенному заводу, а потом бросают ее в кипящую плавильную печь, и улыбнулся в темноте. Минут сорок он ворочался с боку на бок, кряхтел и думал: «Какой длинный, противный день! Не выходной, а каторга какая-то…» После такого выходного, лет с тридцати мечтавший выйти на пенсию Тучков, решил, что, пожалуй, не прочь еще немного поработать. На работе некогда думать о всякой ерунде, работай и все. А если выпадет свободная минутка, можно понаблюдать за сотрудниками, послушать чужие разговоры, поиграть у кого-нибудь на нервах…
Вот почему сегодня утром настроение у него было отличное, и, если не считать легкой головной боли после вчерашних возлияний, самочувствие – вполне сносное. От головной боли Тучков избавился привычным способом – похмелившись на кухне, перед тем как идти умываться.
Когда же это началось? Дома? В сквере? В маршрутке?
Дома еще ничего не было. Он это хорошо помнил, но чтобы не упустить какую-то важную деталь – а именно ее-то он и хотел обнаружить – мысль, слово, действие, после которого обычный, ничем не примечательный день свернул в какую-то злосчастную колею, он стал вспоминать, как утром умывался, брился, одевался, пил на кухне крепкий, несладкий чай… Все это он проделал, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не разбудить жену. И вовсе не потому что боялся потревожить сладкий утренний сон любимой женщины, а потому что по пятницам первый урок в музыкальной школе, где она работала, начинался в одиннадцать, и она всегда пользовалась возможностью поспать подольше. Так вот если ее разбудить, она начнет ворчать, потом заведется, а если она заведется – ее уже ничем не остановишь.
В коридоре он обулся, нацепил белую летнюю кепку, и посмотревшись в большое зеркало, отметил, что выглядит постаревшим и осунувшимся. Это его огорчило. Не то чтобы он придавал большое значение своей внешности – он ведь не баба! – просто сам вид показался ему нездоровым. Отражению чего-то не хватало, и он вспомнил, что забыл на кухне портфель. Пришлось вернуться, а возвращаться плохая примета, и тогда он тоже об этом подумал. Проходя мимо комнаты жены, он задержался, послушал громкое, почти мужское сопение и завистливо покачал головой: вот это сон! Будто вагоны вчера разгружала! И эта женщина жалуется на расшатанную психику, на невроз, который ей, понятное дело, обеспечил Егор Иванович.
В подъезде он никого не встретил и в лифте ехал один. И в этом не было ничего необычного. Дом был старый – с первого по девятый этаж одни пенсионеры. Наверное, они еще спали, а может, уже разбежались по своим глупым хлопотам. Он не знал, что делают пенсионеры в восьмом часу утра.
Тучков вышел из подъезда, поежился от прохладного утреннего ветерка и бодро зашагал на остановку.
Ему предстояло пройти старый сквер, сесть на маршрутку и проехав четыре остановки, выйти у большого торгового комплекса с симпатичной двухэтажной пристройкой с правой стороны. Собственно, эта пристройка с броской вывеской «Улыбка на все сто» и была местом назначения. И хотя каждый раз, завидев это строение, Егор Иванович бормотал: «Что б тебя конкуренты взорвали к чертям собачим!», он рассчитывал работать там еще очень и очень долго, потому что ему хорошо платили, а у него имелись планы. Три года он проделывал этот путь – от дома до клиники и обратно, и за три года с ним не случилось ничего не то что страшного, но даже мало мальски запоминающегося. И за все три года ему ни разу не понадобилось на дорогу больше двадцати минут.
Вспоминая, как сегодня утром шагал по безлюдному скверу, Егор Иванович замер и сказал себе «стоп». Как будто нащупал болезненную точку. Именно в сквере все и началось. Сперва исчезло бодрое, приподнятое настроение. Потом появилось беспокойство, легкое, едва ощутимое. Егор Иванович почти не обратил на него внимания, зато обратил внимание на тошноту и учащенный пульс. Он остановился, поставил на землю портфель и вытянул руки перед собой: «Дрожат ручонки. Трясутся… – с досадой отметил Егор Иванович и списал мандраж, потливость и трясучку на похмельный синдром. Но через минуту беспокойство усилилось и переросло в тревогу, а тревога вызывала постоянное желание оглянуться. Тучкову все время казалось, что кто-то идет за ним след в след, противно шуршит опавшей листвой, злобно кривляется у него за спиной. Он не выдержал, оглянулся и, конечно, никого не увидел. «Какой-то я психованный сегодня». – усмехнулся Егор Иванович, но вздохнул с облегчением, только когда вышел на оживленный проспект.
Он было расслабился, но тут с ним приключилась новая странность.
В небольшом торговом павильоне, куда он зашел, чтобы купить сигарет, шла бойкая торговля, но стоило Тучкову появиться, как очередь мгновенно испарилась, и он остался один на один с продавщицей, которая вдруг, ни с того ни с сего, заявила, что у нее переучет, и попросила его покинуть помещение. Причем Егору Ивановичу показалось, что она лжет, ляпнула первое, что пришло в голову, лишь бы не оставаться с ним наедине.
– Ну какие там еще переучеты? – раздраженно буркнул Егор Иванович, внимательно всматриваясь в ее лицо. – Дурью маешься!
Продавщица, прыщавая девчонка в синем фартуке с кружавчиками на плечах, ничего не ответила и посмотрела на него с жалостью и некоторым отвращением, как смотрят на покойников. От ее взгляда ему стало не по себе. В отместку за то, что она отказалась его обслужить, Егор Иванович сказал ей какую-то гадость про прыщи, но покинул павильон со смущенным сердцем.
Не успел он дойти до остановки, как на него налетела дамочка с чемоданом, лет сорока, а может быть, чуть страше.
Егор Иванович мысленно назвал ее стервой, так же как всегда называл жену, потому что согласно его собственной теории, все женщины делились на три категории: девки – до двадцати, бабы – до сорока, стервы – после сорока. И эта, последняя – самая жалкая, самая никчемная категория, уже не представляющая интереса ни для противоположного пола, ни для общества в целом. Стервы эта знают и вымещают зло на окружающих, за то что стареют с каждым днем, с каждой минутой. Однажды за ужином, глотая холодные, скользкие макароны, Егор Иванович поделился этой теорией со своей супругой. Ей было за сорок, стало быть, она попадала в категорию «стервы». Он знал, чем ее зацепить. Не смотря на возраст, лишний вес и оплывшее лицо, жена считала себя молодой, сексуально привлекательной женщиной и даже надеялась благодаря этим качествам кардинально изменить свою жизнь. Она тогда нехорошо прищурилась и ответила холодно, что мужчины тоже делятся на категории, но он не подходит ни под одну из них. Потому что не мужчина, а так… бесполое недоразумение. «Жуй молча и не смей приставать ко мне со своими глупостями, болван!», но сама, конечно, завелась, наговорила ему гадостей, а потом, очевидно, посмотревшись в зеркало, долго рыдала в ванной.
И та, с чемоданом, была такая же – начинающая стареть, высокомерная стерва, с такими же как у его жены светлыми волосами и маленьким капризным ртом, и наверное, так же как и его жена, она считала, что по сравнению с ней остальные люди – мусор, потому что толкнув его довольно сильно, даже не подумала извиниться и как ни в чем не бывало покатила свой чемодан дальше. Егор Иванович догнал ее и ухватил за руку. Он не собирался грубить. Он только хотел сказать, что если она не видит людей у себя на пути, пусть носит очки, что, мол, в ее пожилом возрасте это вполне естественно. Но когда она обернулась и взглянула на него, то почему-то так перепугалась, словно перед ней стоял оживший мертвец, и стала нервно выдергивать руку. Не ожидавший такой реакции Егор Иванович сразу выпустил ее. Эта идиотка медленно побрела дальше, изумленно оглядываясь, и в ее глазах, так же как у девчонки из магазина, стояла брезгливая жалость. Когда она обернулась в очередной раз, Егор Иванович презрительно помахал ей рукой, мол, давай, давай, топай, нечего на меня пялиться, и высокомерно вздернув подбородок, отвернулся. Но в душе задергался, и проходя мимо витрины магазина, остановился, чтобы рассмотреть свое отражение: что в нем такого особенно, что они так смотрят? В темном, пыльном стекле он увидел то же, что видел сегодня в зеркале, перед тем как выйти из дома: белую кепку, светлую, мятую рубашку и черные, видавшие виды брюки с вытянутыми коленками. Видок у него, конечно, потрепанный, но это же не повод, чтобы смотреть на него как на больного!
Больше для самоуспокоения, чем по необходимости, Егор Иванович отряхнул брюки, завязал болтающийся шнурок на кроссовке, пригладил светлые редеющие волосы под кепкой и направился к остановке. Но ожидая маршрутку, он сделал новое неприятное открытие: не только мадам с чемоданом и солплячка-продавщица, но и другие люди почему-то сторонились его, избегали. Стоило сделать шаг навстречу какому-нибудь прохожему, как тот опускал глаза, норовил свернуть в сторону. «Что они сегодня, сговорились что ли?» – еще больше занервничал Тучков, обнаружив, что стоит в центре остановки в гордом одиночестве, а остальные граждане сбились в кучку и настороженно косятся в его сторону. Тут Егор Иванович окончательно утратил покой и стал уже серьезно волноваться. Помимо странного поведения окружающих, его нервировало появившееся невесть откуда назойливое предчувствие несчастья – почти убежденность – растущее с каждой минутой. Как будто вокруг Егора Ивановича очертили некий магический круг, внутри которого другие люди чувствовали себя не комфортно и они избегали этого круга, а следовательно, избегали Егора Ивановича. Но более всех не комфортно в этом кругу было самому Егору Ивановичу: сердце у него то прыгало, то замирало, пот градом катился со лба. Он беспрестанно снимал с головы кепку и вытирал ею шею и лицо.
Нужно было тагда же развернуться и пойти домой. Но разве он мог предположить, что с этих неприятных, но в общем-то незначительных событий, начнется настоящий кошмар? Конечно, не мог, а потому, не взирая на эти странности, нетерпеливо ожидал маршрутку, чтобы как можно скорее приехать на работу и оказаться среди знакомых ему людей. Те тоже всегда смотрели на него косо, но по крайней мере, по понятным ему причинам.
Подкатила маршрутка, и Егор Иванович устремился к машине, отметив краем глаза, что никто не последовал его примеру. Он оказался единственным пассажиром. Егор Иванович плюхнулся на сидение и долго рылся в кармане в поисках мелочи. Водитель, крепкий, плечистый парень молча взял у него деньги. Судя по нахмуренному лицу, парень был не в духе и на какое-то глупое замечание Егора Ивановича не ответил. Егор Иванович спросил его о чем-то, и снова не получил ответа. «Странный какой-то, – подумал Тучков и на всякий случай пересел на другое место, подальше от шофера. Разглядывая широченные плечи и мощный бритый затылок, Тучков решил, что с таким детиной лучше в темной подворотне не встречаться. Когда парень поворачивал голову вправо, Тучков видел его крупный нос, презрительно сжатые губы и квадратную челюсть, мерно гоняющую жевачку. «Черт меня дернул сесть в эту маршрутку! – подумал Тучков, психуя все больше. – Не нравится мне этот парень. Почему он не взял бабку, голосовавшую на перекрестке? Почему все время молчит? Куда он так гонит?» Тучков посмотрел в зеркало заднего вида и встретился взглядом с водителем. Светло голубые, какого-то странного водянистого оттенка глаза, пронзили его насквозь, обдали ледяным холодом, и от этого взгляда у Егора Ивановича перехватило дыхание. Он вжался в сидение и покрепче прижал к себе портфель. «Ишь, какие ручищи! – подумал Тучков, глядя на сильные руки, крепко сжимавшие руль, и вдруг отчетливо представил себе толстые пальцы с грязными, обломанными ногтями у себя на горле. Впившись глазами в бритый затылок, Тучков сторожил каждое движение шофера и чем меньше находил оснований для подозрений, тем более подозрительным казался ему этот парень. Он вел себя так, будто вез куда-то именно Тучкова, его одного, а потому не останавливался на остановках и не подбирал пассажиров. Магический круг, который Егор Иванович теперь четко ощущал и в границах которого ему было так тревожно, вдруг раздвинулся и заполнил собой весь салон. Тучкову отчаянно захотелось открыть дверь и выпрыгнуть из маршрутки прямо на ходу. Он робко попросил водителя остановиться, но тот не отреагировал и продолжал гнать как сумасшедший. Егор Иванович повторил просьбу – водитель поддал газу. Тучков запаниковал, заметался между сидениями и, зажимая под мышкой портфель, принялся нервно дергать ручку двери, которая почему-то не поддавалась. Привлеченный этой возней водитель обернулся и посмотрел на Тучкова злобно. Машина вильнула к обочине и затормозила так резко, что Тучков качнулся вперед и ударился лбом о черную пластиковую панель, обклеенную стикерами с указанием платы за проезд и рекомендациями на случай аварийной ситуации. Дверь отъехала автоматически, без всякий усилий со стороны Егора Ивановича, и он выскочил наружу, тяжело дыша и чертыхаясь.
Белым пятном маршрутка пронеслась у него перед глазами и открыла ему обзор. Тучков посмотрел перед собой и обомлел, потому что вместо центральной улицы с высотными зданиями, яркими рекламными щитами и фонтанами, увидел редкие, убогие домишки городской окраины. «Однако! – изумился Тучков, разглядывая грязные малоэтажки с облупившейся штукатуркой и покосившиеся деревянные балконы с вывешенными для просушки цветастым бельем. Он стоял, наморщив лоб, с трудом узнавая этот район.
Лет пятьдесят назад, а может быть и больше, здесь был рабочий поселок для строителей, возводивших этот город. Он так и назывался «Строитель». Потом, когда работяги получили жилье и разъехались, в «Строителе» осел всякий хлам: лица без определенных занятий, осовободившиеся из мест заключения, цыгане, бомжи… Долгое время поселок славился своей криминальной средой и был изрядной головной болью для городских властей. Здесь часто совершались грабежи, убийства на бытовой почве, цыгане сутки напролет торговали анашой и паленым спиртом… Разгуливать по поселку даже днем считалось небезопасным. Тучков бывал здесь один раз, еще в молодости, провожал разбитную девчонку, которая бог знает как – этого он уже не помнил – оказалась в их студенческой компании. Она была пьяна, откровенно висла на Тучкове, и поверив ее двусмысленным намекам, он поперся ее провожать. Тогда его поразила страшная нищета и ощущение опасности, буквально витавшее вокруг. Очутившись здесь, он уже не думал о любовных приключениях, а поспешил поскорее убраться в город.