Czytaj książkę: «Семейная драма провинциального журналиста»
Глава 1 Настя
На звонок долго никто не откликался. Коробкин уж было подумал, что оказался прав, жена действительно куда-то уехала.
«... с сыном, - подумал он. – Что ж Сын принадлежит ей...»
Сын принадлежит...
Разве может человек принадлежать кому-то одному, принадлежать как вещь, как кукла, как машина, как дача?
Отчего на ум прищло именно: кукла, машина, дача? Почему мысль от сына перебросилась на эти символы мещанского благополучия? Он что – против машин, дач? Против чего он? Что его покоробило? Разве не он когда-то сам стремился и исподволь приучал жену к мысли о необходимости приобретения этих машин, дач, то есть машины и дачи? Да при чем здесь, наконец , сын – не сын? Ну, Вик действительно не его сын, не родной сын
Когда впервые увидел его крохотныем шестилетним мальчишкой, белобрысого, по-детски деловитого, когда он снял его с верхних ступенек вагона и, прижав на мгновение к себе, поставил на землю, испугавшись той доверчивой теплоты, которая дохнула на него от этого недоверчивого, но вдруг ставшего для него таким родным, человеком. Испугался ли он той ответственности, которая с этого мгновения ложилась на него?
Вряд ли. Нет, не испугался. Хоть и мелькнула мысль, вспомнился свой отчим, который вошел в его жизнь, когда он был примерно такого же возраста, как и Вик.
Своего отчима Коробкин называл папой. Он верил, что это его роной отец. Верил до тех пор, пока кто-то открыл ему, что человек этот не кго родной отец, что он ему чужой.
« Чужой! Чужой!» - прозвучало как взрыв бомбы.
Чужой!
Он тогда не понимал, что значит это слово – « чужой», не чувствовал различия между « родным» и « чужим», между папой и отчимом, потому что в отношениях между ним и « папой» все было так, как вдругих семьях. Разве только то, не поднимал на него руки, даже когда он этого заслужил. Только однажды, играя в войнушку с мальчишками, он кинул гранату – тяжелый ком высохшей глины – и убил курицу дяди Саши, всеми уважаемого плотника, у которого был единственный на всю улицу телевизор с водяной линзой, перед которым каждый вечер собирался весь двор смотреть все от начало до конца. В наказание отчим запер его в кладовке и, на всякий случай и, на всякий случай, чтобы не сбежал, снял с него шорты. Там он простоял до темноты. Не присел, не прилег, а простоял и проревел. Он звал родного отца, который никогда бы не поступил со своим сыном.
Отношение же Вика к нему было не по годам очень ровное, почтительно-сдержанное, уважительно-холодное.
Возможно потому, что и сам Коробкин постоянно контролировал свое поведение по отношению к Вику, контролировал тембр голоса, его оттенки, старался быть справедливым. Именно старался. Делал то, что никогда бы не делал родной отец.
Нельзя – это он понял только сейчас – быть искусственно справедливым, справедливым по расчету.
А ведь он был именно таким.
За дверью послышались шаги. Коробкин снова нажал на звонок.
- Кто там?
- Открывай.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась на длину стальной цепочки.
- Слава!
Дверь захлопнулась и через несколько секунд снова открылась.
Настя стояла на пороге, закутанная в пуховой платок, растерянная, сонная.
- Ты как в анекдоте- муж вернулся из командировки. Ты самолетом?
- Поездом.
Они прошли в комнату.
- Что это за поезд? Дополнительный, что ли?
- Не знаю. Наверно
Коробкин прошел в ванную. Надо бы умыться после поездки в поезде..
- Есть хочешь? – Настя подошла к плите, зажгла конфорку. – Могу сварить сосиски. Яйца сварить или... яичницу?
Пока варились сосиски, Настя вынула из буфета бутылку водки «Московская», поставила две рюмки, тарелочку сыра.
Потом принесла газету и поставила на нее сковородку с яичницей , выложила сосиски в тарелку. Оглядела стол и развела руками.
- Все ! Есть еще бутылка фруктового сока!
Он прошел в комнату, открыл свой «кейс» и вскоре вернулся, неся в руках бутылку самаркандского коньяка и коробку шоколадных конфет.
- Ты как всегда в своем репертуаре!- хихикнула Настя. – Мне немного. – Она слегка прикоснулась к рюмке.
Коробкин разлил коньяк.
- Ну, за встречу!
Настя кивнула. Пригубила. Коробкин выпил залпом, поискал глазами, чем бы закусить. Настя зацепила вилкой сыр, протянула ему, но он отказался, налил себе чашку сока.
Закусил сосиской.
- А ты что не пьешь?
- Не могу пить сейчас, - ответила она.
- Для кого же тогда водка?
Вопрос смутил Настю, щеки ее порозовели.
- На всякий случай, - сказала она. – Не коньяк е мне покупать.
- Когда-то ты считала, что гостю ставят на стол лучшее, что имеется в доме.
Коробкин сжал пальцами лоб, чувствуя в висках болевые уколы.
- Твоя школа, - как –то мерзковато усмехнулась Настя.
- Моя? Ой ли!
Глава 2 " Помолчав одну минуту осторожный журналист..."
Удивительно устроен человек. Когда ему хорошо в одиночестве, он ударяется в воспоминания. И какими бы они ни были, те картины –веселые, печальные – он одинаково спокойно перелистывает страницы жизни- и ему хорошо.
Впрочем, то же происходит, когда человеку плохо. Только теперь он оказывает в одиночестве даже в толпе, даже в компании близких. Он вновь блуждает в лабиринтах памяти и получает допинг, который помогает ему преодолеть тоску, обрести душевное равновесие.
Для Коробкина всесильные допингом была Настя. Ее смех, тихий, многозначительный, он любил, мог им любоваться бесконечно.
В ее глазах – умных, глубоких, как озера ее родных мест в Карелии, к которым она постоянно возвращалась в своих рассказах и стихах – он тонул. Глядя в них, он чувствовал себя то маленьких и беспомощных, то сильным, готовым не преодоление любых преград.
А голос ее Спокойный, уверенный. Он обладал необъяснимой силой и мог опустошить Коробкина. И тогда жизнь ему казалось тяжелым непосильным бременем. Но изменялся тембр, и Коробкин восставал из праха и обретал крылья
И потому верил ей безгранично, привязывался душой сильнее и сильнее, из месяца в месяц, из года в год. Забывая поговорку, которую сам же повторял в кругу друзей: « Если хочешь, чтобы тебя разлюбили, чтобы ты до смерти надоел любимому человеку, донимай его своими признаниями, следуй по пятам , не оставляй одного ни на минуту, и ты с лихвой добьешься желаемого». И затем Коробкин всем советовал почитать рассказ Альберто Моравио « Не пытайся понять» из сборника « Римские рассказы».
Он забыл свои слова. Когда же почувствовал, что между ним и Настей возникла пленка отчуждения – пока еще тонкая, едва ощутимая – испугался. И совершил следующую глупость – стал ревновать. Ревновал, боясь в том признаться даже себе. Ревновал молча, в отдалении, молил избавить его от мучений, приносимые любовью. Любовью ли?
Ударялся в разгулы-загулы
Но облегчение не было. Новые разочарования и опустошение
И тогда он бросал все и летел к ней. И не находил того, что искал. Не было в этих встречах той радости, которую оба испытывали раньше.
