И аль-Амин не смог удержать сияющей ненавистью, злой ухмылки.
Вечер того же дня
– …Мой повелитель – зерцало мудрости и свет добродетели, – улыбаясь, точил мед ибн Дурайд, – но пусть он не прогневается на своего дурного раба за совет: в отношении нерегиля здесь, в Фейсале, было бы благоразумно проявить осторожность…
Аль-Амин лишь презрительно хмыкнул, подставляя стоявшему за спиной кравчему большую чашку.
Вино ударило в полукруглое дно пиалы тугой струей и вишнево вспенилось. Шамс ибн Микал приставил к халифу собственного виночерпия, и аль-Амин, поглядывая на разрумянившегося мальчика, чувствовал – его гнев тает, как шербет под лучами солнца. Воистину, наместник Фейсалы заслуживал прощения, и даже награды – ибо щедрость похвальна между людьми и угодна Всевышнему.
Юный невольник поймал взгляд Мухаммада и зарделся еще больше. Мальчика звали Экбал – что на фарси значило «счастье». Аль-Амин не сомневался, что его счастье близко, а имя пахнущего розовым маслом красавца обещает ему роскошную ночь.
– Воистину, этой ночью эмиру верующих не понадобится жаровня, – расплываясь в сахарнейшей из улыбок, закивал наместник со своей подушки.
Аль-Амин кивнул Шамсу – и милостиво улыбнулся.
Тот просиял.
И умело скрыл вздох облегчения – парсидский шельмец чувствовал, что халиф все еще не в духе. И правильно чувствовал! Я тебе покажу, кто здесь настоящий хозяин, лизоблюд ты парсидский.
Отхлебнув из чаши, аль-Амин снова повернулся к своему надиму:
– Ты говоришь туманными намеками, о Шамс. Объясни же мне, чем так опасен нерегиль именно в Фейсале?
Ибн Дурайд замялся – и стрельнул хитрыми глазенками в сторону Шамса, развалившегося на ковре среди подушек. Их разделяло не менее пяти шагов, но аль-Амин понял намек и склонил голову поближе.
– Здешние жители боготворят Тарика, – заговорщически придвигаясь к уху халифа, забормотал знаток ашшари.
– Хм, – протянул аль-Амин.
Похоже, грамматист собирался поведать ему черствые новости.
Ибн Дурайд был уже в изрядном подпитии – впрочем, Мухаммад тоже. Но все равно старика следовало послушать – мало ли, может, выяснится еще что-нибудь.
– Так что ж ты мне плел, что хорасанцы его ненавидят? – громко ответил он на дурацкий шепот надима.
– Хорасанец хорасанцу рознь, – важно поднял палец ибн Дурайд. – Нерегиль сжег и разорил Нису и Харат, но Фейсалу он спас от джунгарского набега!
– Тьфу ты пропасть, – начал сердиться аль-Амин. – Ты путаешь меня, о Шамс! Кто как не джунгары шли в его войске?
– Это потом! – отмахнулся рукавом старый грамматист. – А сначала он защитил Хорасан от их набега – а главное сражение случилось как раз у стен Фейсалы!
– Тьфу на вас и вашу путаную историю, – зевнул аль-Амин. – Ну так и что с того?
– Ну как же, о мой халиф, – всплеснул руками ибн Дурайд. – Они теперь называют его спасителем города, – и, понизив голос, добавил: – И беспрекословно исполняют все его приказы.
– Угу… – прищурился халиф.
– А еще… – Тут ибн Дурайд и вовсе перешел на шепот. – …Они называют его новым Афшином.
– Кем? – округлил глаза аль-Амин.
Вот это новости!
– Афшином. Афшином ибн Кавусом. Парсы шепчутся, что в нерегиле возродился его дух. Мстительный, о мой халиф…
И старый грамматист сделал страшные глаза и прикрыл ладонью морщинистый рот.
Ах, вот оно что… Мстительный дух Афшина. Что ж, это имя Мухаммад знал. Знал очень хорошо. Да и поискать нужно было человека в халифате, который ничего не знал бы о величайшем из полководцев аш-Шарийа – и о том, как закатилась звезда его славной – и страшной – судьбы. Воистину, правильно сказал поэт:
Никто не властен спастись от того, что будет:
Смерть и днем придет, и ночью разбудит.[6]
Со дня смерти Афшина прошло больше века, но его помнили – и каждый раз, когда его имя начинало передаваться из уст в уста, это было сродни явлению кометы на окровавленном небе.
Говорили, что халиф Умар ибн Фарис – да будет доволен им Всевышний! – казнил Афшина по ложному обвинению: князь Ушрусана не участвовал в заговоре принца Аббаса. И уж тем более не изменял истинной вере – потому что был и оставался язычником. Еще говорили, что, умирая в темнице – Афшина по приказу халифа уморили голодом, – полководец проклял своих палачей, и то проклятие десятилетиями тяготело над Аббасидами, пока последний из них не сошел в могилу. Рассказывали, что при дворе халифов имя Афшина находилось под запретом – знать, не хотели будить спящее лихо… Впрочем, эти предосторожности не слишком Аббасидам помогли.
И вот теперь призрак из темного прошлого вновь тревожит покой верующих. А ведь они и впрямь похожи – нерегиль и Афшин. И тот и другой язычники, чужаки для всех. И так же, как Афшин, нерегиль либо плетет заговор – либо превращается в орудие заговорщиков: уж больно парсы вокруг него суетятся. А парсам лишь дай волю – они тут же отыграются за все прошлые обиды. В Ушрусане до сих пор ашшариты не селятся – после казни Афшина местные такие погромы устраивали, что пришлось армию посылать. А последний бунт – кстати, горцы подняли мятеж под кличем «Смерть убийцам!» – и вовсе удалось подавить всего несколько десятилетий назад, причем ценой большой крови…
Но как бы там ни было, даже если никакого заговора нет и в помине, нерегиль заслужил наказание по другой причине – причем по той же, что и Афшин. И тот и другой взяли слишком много воли и… слишком много власти. А такая власть может быть только у эмира верующих. Как правильно говорят парсы, «иль шах убивает – иль сам он убит».
– Новый Афшин, говоришь… – усмехнулся аль-Амин, поглаживая бородку.
Ибн Дурайд скорбно покивал – мол, такие языки у здешних твоих подданных, о мой халиф, метут как помело, незнамо что говорят и Всевышнего не боятся…
Ну что ж, настало время проучить гадину. Аль-Амин хлопнул в ладоши:
– Эй, Буга!
Начальник отряда его охраны, огромный тюрок по кличке Бык, вдвинулся в широкие двери зала. Разговоры стихли. Гости заерзали на подушках, испуганно поглядывая то в сторону аль-Амина, то на чудовищных размеров тушу гуляма.
Буга, красуясь, сложил на груди здоровенные, бугрящиеся мускулами ручищи.
– Приведите сюда Тарика, – сладко улыбнувшись, приказал аль-Амин.
– На голове и на глазах! – проревел гигант, неловко склоняя толстенную шею.
На самом деле шея у Буги не гнулась – слишком коротка была для поклона – и тюрку пришлось нелепо присесть. Махнув рукой воинам, он выпятился из дверей.
В пиршественном зале стало очень тихо. Даже певички съежились и сидели испуганной стайкой, прижимая к себе лютни.
Аль-Амин с удовлетворением оглядел умолкших гостей. Люди отводили глаза, неловко поигрывая чашками или концами поясов. Шамс ибн Микал сидел теперь прямо, очень прямо, опустив враз осунувшееся лицо и ни на кого не глядя. Ага, боитесь, суки… Боии-иитесь… И правильно делаете. Он им сейчас покажет «господина». Он им сейчас покажет, кого они должны слушаться, чьи приказы исполнять.
И заодно покажет, что совсем не боится! Не боится чудовища, от одного имени которого они обмирают!
– Играйте! – крикнул он лютнисткам.
Те испуганно застреляли густо подведенными глазами. Жалобно тренькнула случайно задетая струна.
– Я сказал, играйте! – рявкнул аль-Амин.
Музыкантши робко потянулись к инструментам.
Тут со стороны галереи раздался топот подкованных сапог. Певички пискнули и сбились в пеструю кучку.
Буга вперся в арку, наполовину заполнив ее собой:
– Исполнено, мой повелитель!
И сдвинулся в сторону. Нерегиль стоял у него за спиной, в длинной белой накидке-биште, безоружный и на вид совершенно спокойный. Он смотрел прямо перед собой – и ни на кого в отдельности. Даже на него, аль-Амина, не смотрел. Ну-ну…
– Подойди, – аль-Амин придал голосу суровость и легонько пошевелил пальцами, словно бы подманивая нерегиля к себе.
Не дойдя до ковра, на котором сидел халиф, пяти этикетных шагов, Страж опустился на пол и склонил голову в полном церемониальном поклоне.
Развалившись на подушках, Мухаммад снова лениво пошевелил перстнями:
– Я смотрю, тебе нужно особое приглашение, Тарик. Что ж, разве не возникло у тебя желания почтить нас своим присутствием?
Нерегиль молчал, все так же не отнимая лба от пола и положив на мрамор обе ладони. Впрочем, а что ему было отвечать? Что он, аль-Амин, сам приказал ему не покидать комнат и ждать приказаний? Глупое вышло бы оправдание, что уж тут говорить.
– Что молчишь, Тарик? Тебя спрашивает твой господин – отвечай!
Нерегиль молчал, не поднимая головы и оставаясь совершенно неподвижным. Широкие белые рукава и длинный «хвост» бишта лежали на полу, и ни единая складка не шевелилась.
– Я смотрю, ты не расположен с нами разговаривать сегодня вечером, Тарик, – лениво потянулся аль-Амин, не переставая улыбаться.
И резко встал с подушек. В голове чуть-чуть плеснуло мутью – но боль не прорезалась. Хмель приятно кружил голову, наступало излюбленное состояние – куража, веселья и бесшабашных выходок.
Обойдя низкий столик, аль-Амин прошел по ковру. И через пять шагов остановился прямо перед склоненной черноволосой головой.
Постукивая загнутым носком изящного башмака, он некоторое время смотрел на застывшее у его ног существо. Мрамор по-зимнему холодил подошвы ног сквозь тонкую ткань туфель.
Аль-Амин поднял ногу и легонько пихнул нерегиля в белое плечо:
– Почему ты надел одежды этого цвета, о нечестивец? Тебе что, неизвестно, что перед халифом положено являться в цветах его дома и рода? Цвет Умейя – черный, слышишь, ты, подлая, наглая тварь!
В зале висела мертвая тишина, только фонтан шлепал струями где-то в ночном дворе.
– Отвечай, когда тебя спрашивают, ты, неверная собака!
Откуда-то справа все-таки донесся тихий вздох ужаса. Аль-Амин улыбнулся еще шире и снова пихнул нерегиля ногой – уже почувствительнее.
И тихо проговорил:
– За то, что ты сделал в… пещере, еще заплатишь. А это тебе за заботу о моем хрупком здоровье, сволочь. И за то, что в городе похозяйничал без моего дозволения. Я тебе покажу-ууу…
И во всеуслышание объявил:
– Подобное нарушений приличий неслыханно!
Простертый у его ног нерегиль сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
Гости сидели, не шевелясь и даже не дыша. Торжествующе обведя глазами застывший в ужасе зал, аль-Амин с показным вздохом смирения покачал головой:
– Но так и быть, Тарик, я прощу тебя – на первый раз. Хотя, по совести, тебя следовало бы наказать палками за подобную наглость.
Ему показалось, что белые-белые руки под белой-белой тканью задрожали. Подожди, это еще не все, сучий сын.
И аль-Амин пододвинул расшитую золотом туфлю к самому лбу самийа. И громко объявил:
– Во имя Всевышнего, милостивого, прощающего, я извиню тебе эту оплошность. Целуй в благодарность туфлю, Тарик.
Он не ошибся – нерегиля трясло, и весьма ощутимо.
– Целуй туфлю, сволочь… – прошептал аль-Амин, глядя на униженно распростертую на полу, дрожащую от бессильной злобы тварь. – Я приказываю, Тарик, – ласково улыбнулся он – и снова легонько пихнул белое костлявое плечо. – Ну?..
С довольной улыбкой он пронаблюдал, как нерегиль оторвал лоб от пола. Крупная дрожь била его с ног до головы, намертво сжавшиеся кулаки пристукивали о мрамор. Аль-Амин спокойно ждал, улыбаясь.
Тарик немного подался вперед – и черные волосы накрыли сафьян чуть выставленной вперед туфли халифа. Почувствовав, как к затянутой в тонкую ткань ступне прикоснулось что-то ледяное, аль-Амин вздрогнул и едва не отдернул ногу – тьфу ты, гадость какая, у него губы холоднее, чем у покойника… Ш-шайтан…
Нерегиль тем временем снова уткнулся лбом в мрамор. Злорадно ухмыльнувшись, аль-Амин сказал:
– Хватит тебе бездельничать в Фейсале. Отправляйся заниматься делом, ради которого тебя разбудили, ты, старый ленивый кот. Думай, как разбить нечестивых карматов. Поезжай в Харат – там тебя будут ждать военачальники. Через месяц мы туда пожалуем сами, и ты отчитаешься во всех предпринятых действиях! Ты понял меня, самийа?
Тарик, не поднимая головы, кивнул. Аль-Амин, хмыкнув, снова пихнул его ногой в плечо:
– А теперь – вон отсюда, сволочь. Не хватало мне на пиру твоей гадкой бледной морды!..
Зал отозвался тихим стоном. Аль-Амин заметил, что некоторые из гостей отвернулись и закрыли ладонями лица. Крутанувшись на каблуках, халиф повернулся и пошел на свое место. Когда он, плюхнувшись на подушку, снова посмотрел на голый серый мрамор перед коврами, там уже никого не было.
– Играйте! – рявкнул аль-Амин лютнисткам. – Или вы не рады, что эмир верующих сидит с вами в собрании?!
Спавшие с лица рабыни схватились за инструменты. Зазвучала музыка – и через несколько мгновений зал оттаял. Люди встряхнулись, как ото сна, потянулись к блюдам и к вину, зашушукались.
Аль-Амин удовлетворенно улыбнулся. Вот так, сукины дети. Вот кто у вас господин, понятно? Встретившись взглядом с Шамсом ибн Микалом, Мухаммад прищурился. Наместник тут же ныркнул глазами в блюдо с пловом. Ему все было понятно. Ну и прекрасно.
Фонтана на площади у Ибрагимовых ворот почти не было видно: праздничные огни погасили, и город ушел во тьму, как в черный омут.
Только с высоты замкового утеса что-то помигивало – там еще дергались под ветром огоньки факелов. Гулкие порывы доносили нежные звуки кануна. Халиф-пропойца все никак не унимался – ему и невдомек было, почему приветственные огни затушили. Впрочем, он этого наверняка не заметил – слишком занят был либо вином, либо мальчишками.
А горожане заливали водой костры, сливали горящее масло из ковшей, опрокидывали жаровни, задували и прихватывали пальцами фитильки ламп и свечей – все до единого. Сейчас Фейсала тонула в ночи, показывая скалам джиннов и пустыне, что получила страшное известие: варвар, ашшаритское отродье, оскорбил бессмертного. Прогнал и унизил духа-хранителя, отплатив черной неблагодарностью за помощь и верную службу. И словно этого было мало – приказал схватить и казнить невинные души, чудом вырванные из пасти аждахака, – об этом только что объявили на площади. Воистину, над городом смыкалась ночь Ахримана, ночь духа тьмы и злобы.
На площадь перед Ибрагимовыми воротами выходили белеными фасадами десятки домишек – но за частыми решетками балконов глухо чернели ставни.
Часто и несуразно громко булькал фонтан. За хлопаньем ветра и плеском струи почти не слышно было других звуков – тех, что производили некие… существа, приткнувшиеся к вымерзшему парапету фонтанной чаши.
– Ну давай, давай, поплачь еще, как кухонная рабыня, которую побил хозяин, – подзуживал один – хриплым низким голосом.
– Вином, вином надо было губы-то споласкивать, а не водой, – ласково мурлыкал другой. – Как вы там на западе делали? В рот вина набрать, да и плюнуть потом на порог…
– Ну и какой прок руку в воду пихать? – не унимался сипло урчащий первый голос. – Дай облизнуть ладонь-то, не жадничай, дай лизнуть, немножко хоть дай…
– Ну и что такого? – снова вступил мурлыка. – Что такого произошло, чего ты раньше не видел? Просвещенный старец, пока вез, сколько раз тебя палкой лупил? И как лупил – один раз об спину обломал, два ребра рассадил. И что? Страдал ты? Нет! Ты орал и кусался. Ну так что ж за мучения на нас сейчас навалились, а?
В ответ долгое время слышны были лишь шлепки зачерпываемой – и расплескиваемой обратно воды. Наконец третий голос, сдавленный и злой, ответил:
– Видишь ли, Имруулькайс, когда орешь и кусаешься, палка переносится легче. А тут – я бы с удовольствием укусил выродка, но, увы, Клятва за горло придержала…
Тут голос придушенно сошел на нет – и сорвался в надсадный кашель.
Дождавшись, пока кашель закончится, и собеседник переведет дух, мурлыкающий голос заметил:
– А мы говорили тебе, предупреждали – тебе, княже, просто повезло с первым… хм… владельцем. Он тебя лишь раз за волосья оттаскал – всего-то делов. А эти смертные здешние твари таковы, что лучше к ним в руки не попадать – измываться будут, сил и изобретательности не жалея. Мы же предлагали – ну давай хоть этого гаденыша мы придавим, всего-то делов. Он и так еле дышит, у него в легких вот-вот по дырке образуется, а вместо сосудов в голове уже трубочки жесткие, стеклянные, передавленные. Так нет же, ты решил быть благородным, ты же у нас кня-азь…
В ответ снова раскашлялись – сухо и мучительно.
– Ох, извини, извини… Я совсем забыл, – примирительно мурлыкнул голос, – ты не можешь желать зла своему хозяину, извини…
– Замолчи, Имруулькайс, горлу больно, – выдавил из себя, наконец, нерегиль – ибо это был, конечно же, он. – И благородство тут совершенно ни при чем, – добавил он, продышавшись. – Я лишь выполнял Договор, и ты это прекрасно знаешь.
В ответ джинн, расхаживавший по широкому парапету в облике черной кошки, повернул голову:
– Братец его, говорят, поприличнее будет. Чуть-чуть тебе осталось потерпеть, Тарег. А то – давай?..
Нерегиль опять перегнулся пополам, кашляя и судорожно цепляясь за распахнутый ворот – словно ему и впрямь перехватили тетивой горло.
– Ну хватит, сказано же тебе! – рыкнул сиплый голос.
И тут же просительно заканючил:
– Хозяин, ну хоть капельку лизнуть, ну пожалуйста!
– Н-на, – все еще держась одной рукой за шею, в сердцах ответил Тарег.
И протянул ладонь к рукояти лежавшего на парапете меча. Тигр Митамы радостно осклабился и извернулся на спину. Стальное тело вылезло из ножен, золотые лапы прихватили ладонь, а морда с сопением приникла к следам ногтей – те еще сочились сукровицей.
– Щекотно, – фыркнул нерегиль.
И тут же, почувствовав острые клыки, прикрикнул:
– Не кусаться! Ты просил лизнуть, не укусить!
– Прощения просим, – заурчали из-под ладони.
Джинн сел на забрызганный водой мрамор и обмотал хвост вокруг передних лап. Светлое пятнышко носа жадно подергивалось – Имруулькайс тоже принюхивался к запаху крови Тарега. Наконец, с усилием оторвав глаза от кормящегося тигра, кот проговорил:
– Будь осторожнее, Тарег. Особенно в Харате. Это тебе не Фейсала. Там нас не любят – одни ашшаритские переселенцы в городе, почитай что, живут.
– Да, Имру, там бы тебе не миску с молоком выставили, а сразу сигилу на задницу припечатали, – оторвавшись от вылизывания ладони, злорадно пророкотал тигр.
И с блаженным урчанием разинул пасть пошире.
– Эй! – вскрикнул нерегиль, дернувшись всем телом. – Не смей ку… Ах ты ж…
Шипя от боли, Тарег выдернул руку. И в сердцах шлепнул Митаму рукавом по морде. Тигр обиженно вякнул, нерегиль шлепнул еще.
Потом холодно сказал коту:
– Подлец ты, Имру. Я бы даже сказал – негодяй. И трус к тому же.
Джинн свирепо вздыбил шерсть на лопатках:
– Но-но-но! Попрошу без оскорблений!
– Кто нагло врал мне в лицо, что на Мухсине больше нет аждахаков? – ледяным голосом осведомился Тарег.
Кот поник головой:
– Прости, Полдореа. Буду должен.
– Будешь должен, Имруулькайс, – безжалостно подтвердил нерегиль. – Зачем врал, дурень? Я все равно узнал бы!
Кот обиженно мяукнул:
– Полдореа! Это ты у нас князь! Бесстрашный и храбрый! А я джинн! Мне дорога моя шкура! Выслеживать змеюку – себе дороже, Полдореа, аждахак – тварь серьезная, я даже маленькому, который сейчас под камнями отлеживается, все равно что муха, на один зуб только! Пастью клацнет – и нет поэта! Я даже стихи по этому поводу написал…
– Не надо, – строго выставил ладонь Тарег. – Я не в настроении слушать мувашшахи, извини.
– Это касыда, – еще больше оскорбился кот.
– Все равно не надо, – отрезал нерегиль.
Тут под аркой Ибрагимовых ворот зацокали копыта:
– Господин! Сейид! – жалобно выкликнул женский голос.
Эхо от ударов множества копыт вырвалось на площадь.
В черном проеме замелькали желтые огоньки.
Кот прижал уши и текуче спрыгнул в чернильный сумрак под парапетом. И оттуда прошипел:
– Подлюки, сучье племя предателей, чтоб им пусто было, ублюдкам… Мало ты их убивал, Полдореа, надо больше, как тараканов их морить надо, мразей…
Тарег зло скривился, взял меч и поднялся на ноги.
– О господин! Мы вас ищем по всему городу! – Цокот копыт сменился щелканьем каблучков по булыжнику.
С мулов, шелестя шепотками и ахая, слезали женщины в белой длинной одежде. У каждой в руке теплился маленький огонек – у кого в каганце, у кого на прикрываемой раковинкой ладони свечке.
– Мой супруг умоляет вас о прощении, сейид…
Высокая полноватая женщина – тоже в белом, но в золотистой головной повязке верховной жрицы Ахура-мазды – подняла длинную остроносую лампу. Госпожа Марида, супруга наместника Фейсалы, напряженно всматривалась в темноту. Слабо светящийся силуэт у фонтана внушал ей страх.
– Шамсу ибн Микалу не хватило храбрости прийти самому, и он посылает женщин, – спокойно отозвался Тарег.
Женщины переглянулись и опустились на колени. Супруга наместника поставила лампу на булыжник и отдала земной поклон:
– О князь сумерек! Прошу тебя, забери жизнь моего супруга, но пощади город. Жители Фейсалы благодарны тебе за избавление от дракона, господин.
Тарег молчал.
– Господин… – пробормотала женщина, все еще не решаясь поднять глаза. – Мы…
– Поздно, – холодно ответил нерегиль. – Все прощается, но предательство не прощается никогда. Над этим городом более нет моего покровительства. Твой супруг, женщина, погибнет одним из первых – не сомневайся.
Госпожа Марида разрыдалась. Следом принялись всхлипывать женщины ее свиты.
– Что же нам делать… Что же нам делать… – бормотала она, глотая слезы.
Из темноты раздалось хихиканье, и к свету вышел Имруулькайс – злорадно скалясь и сверкая глазищами.
Женщины поперхнулись всхлипами и прижались друг к другу.
Кот злобно рявкнул:
– Теперь вы в нашей власти! Все, все до единого! От мала до велика! Твой муж, о женщина, оклеветал силат! Глупец! Сказал, что мы убиваем людей в скалах, а вы приносите нам кровавые жертвы! Ха! Я засуну Шамсу в рот его собственное сердце!!!
Женщина скорбно закрыла лицо рукавом:
– Я не знала об этом, о джинн. Прошу тебя, о благородный дух огня, не простирай свою ненависть на моих детей! Они не имеют части в злодеяниях отца…
– Хорошо, – сверкнул глазами джинн. – Хорошо. Я не убью твоих детей, о женщина. Не убью – при одном условии!
Госпожа Марида испуганно вскинулась:
– Каком, о благородный господин?
– Та женщина, которую спас князь, а также ее дети – они не должны пострадать!
– Это меньшее, что мы можем сделать ради искупления нашей вины перед князем сумерек! – закланялась женщина, ломая руки.
Имруулькайс рявкнул:
– Дура! Как смеешь говорить об искуплении! То, что я делаю, я делаю ради чести князя, обещавшего женщине безопасность!
А Тарег холодно сказал:
– Вы переправите женщину Аматуллу в безопасное место, снабдите всем необходимым и будете содержать ее и ее потомство до конца жизни. Тогда, возможно, твои дети не пострадают.
Госпожа Марида покорно склонила голову. Нерегиль продолжил:
– Я поручил ваш город новому хранителю. Отныне над вами власть духа реки Герируд – почтеннейшего мирзы Масту-Хумара. Хотя, по справедливости, следовало оставить вас на милость аждахака, уцелевшего в скалах.
– Господин, о милостивый господин, мы несказанно благодарны тебе, господин… – Женщина поползла по булыжнику, пытаясь ухватить Тарега за край накидки.
Нерегиль брезгливо отодвинулся, и тут все дружно задрали головы. Над площадью послышался свист очень больших крыльев, а рассветное небо на миг перекрыла здоровенная извивающаяся тень.
Пригибая большую рогатую голову, почтеннейший мирза Масту-Хумар приземлился на все четыре мощные лапы – длинные когти металлически брякнули о булыжник.
С шумом выпустив из ноздрей воздух, водяной дракон сел и подвернул хвост. И начал вытягивать длинную шею по направлению к фонтану.
Женщины задрожали и упали на свои лица.
– Дрянные у тебя подданные, Тарег, – сурово заметил господин Масту-Хумар.
– Теперь это твои подданные, почтенный мирза, – усмехнулся нерегиль.
Дух Герируда поднял пушистую башку к самому верху фонтанного столбика и принялся жадно лакать воду. Длинные как кинжалы зубы взблескивали и разбивали струю.
Джинн почтительно сидел у ног Тарега. Жрицы тоже сохраняли испуганное молчание все то время, пока старый седой дракон пил воду. Оторвавшись, наконец, от тугой струйки, господин Масту-Хумар повернулся в их сторону. Большие голубые глаза с поперечным зрачком моргнули.
Дракон сказал:
– Глупые смертные! Ждите новолуния. В ночь убывающей луны я приду на эту площадь, и вы поднесете мне дары и поклонитесь как духу-покровителю города.
– На голове и на глазах, господин! – согласно выдохнули женщины.
Потом дух развернулся к Тарегу:
– Я решил, что сам отвезу тебя в Харат.
– Не стоит беспокоиться, почтеннейший, – вежливо поклонился нерегиль.
– Не спорь со мной, о юноша, – сердито отозвался господин Масту-Хумар.
Тарег снова поклонился – на этот раз молча.
– Нечего тебе пылить по дорогам, когда выше по течению у меня есть дела, – степенно покивал громадной головой дракон. – Плотину они вздумали ставить на одном из притоков, поди ж ты… Жадные, безмозглые глупцы!
И с шумом выпустил воздух из ноздрей.
…Через несколько мгновений над площадью свистнуло, и рассветное небо на миг стемнело – как будто в этот миг боги вернули на землю ночь.
Женщины в белом не решались распрямиться и лежали лицами вниз, пока силуэт дракона не превратился в крохотную точку на небесах. Черный кот проводил ее задумчивым взглядом.
Из-за темных оконных ставен так никто и не выглянул.
Джинн огляделся, бодро заперебирал лапами к фонтану и, добежав, мягко вскинул хвостатое тело на бортик. Оглядевшись еще раз, он рявкнул:
– Ну что, дурищи! Время и нам посмеяться, не находите?!
Женщины испуганно повскакивали на ноги, а джинн выдал в темноту протяжную кошачью руладу.
Через мгновение площадь и ближайшие проулки отозвались мяуканьем, пронзительным воем и визгом. На зов Имруулькайса собралось не менее дюжины котов-джиннов – они хихикали и разглядывали сбившихся в стайку жриц.
Золотистая кошечка примостилась рядом с Имруулькайсом и принялась вылизывать лапку.
– Что скажешь, Умейма? – ласково боднул ее в плечо черный котяра.
– Ну хоть встряхнулся немного наш князь, – степенно ответствовала она – и сменила облизываемую лапу. – А то все сидел и в стенку глядел, смотреть было противно. Он бы еще слезу пустил… И ведь было бы из-за чего! – И она снова выпустила розовый, лодочкой сложенный язык.
– Любо-овь, – мечтательно отозвался Имруулькайс, потягивая и перекатывая спинной хребет.
– К человечке… – с невероятным презрением выплюнула, как комок шерсти, джинния. – Эта Айша не стоила его мизинца! Предательница, чтоб ей огонь после смерти не светил! Смертная, что с нее взять… – Голос Умеймы просто сочился ядом.
– А он все страдаа-аает… – ехидно мурлыкнул черный кот. – И попомни мои слова, еще наворотит дел! Наш князь сейчас хуже быка по весне, прет мимо борозды, рогами упершись, клянусь Хварной…
Вокруг захихикали.
Наконец, Имруулькайс закончил потягиваться – и принял боевую стойку на влажном мраморе фонтана.
– Эй, вы! Настало время глупцов и шутов! Выходите из домов, предатели! – во всю глотку заорал джинн на хорошем фарси.
Над ним хлопнула ставня, и в окно сунулась заспанная и широкая, как дыня, рожа:
– А ну брысь отседова, это тебе не Мухсин, я тебе покажу, как позорить почтенных граждан древнего царства Хосрова!
Тут рожа рассмотрела, кто стоит на площади в окружении кошек, – и тихо охнула. Госпожа Марида и женщины закрыли голые лица рукавами.
А кошки разразились нестерпимым пронзительным мявом. «Аааа!» – верещали они, вздыбливая шерсть и скаля задранные морды, мяаааа!!!..
– А ну-ка, подавайте сюда ваших музыкантов, предатели священного огня! – рявкнул поверх общего воя Имруулькайс.
– Неправда! – заорала рожа, нежданно являя мужество. – Мы честные огнепоклонники!
«Вяаааа!!» – грянули кошки на площади. Злобно сгорбившись и встопорщив шерсть на загривке, Имруулькайс выкрикнул в ответ:
– Честные?! Вы по подвалам, трусы толстые, дрожите! Деньги считаете, двоедушники, лицемеры! Налог как зиммии платить не желаете, правоверными для виду заделались! Хварну не почитают из-под полы, вы, позорники и предатели! Отступники! Кошелек и ашрафи вы почитаете, а не священный огонь!!! А ваш наместник – оклеветал силат и предал Тарика! Тарик от вас отказался, мерзавцы! А мы, джинны, будем взыскивать с вас долг! Вылезайте, твари, я спою для вас песню!!!
– Вот ужас-то, – обреченно пробормотала рожа и улезла за ставни.
Вскоре на площадь, позевывая и потягиваясь, потянулись люди в наспех запоясанных халатах: кто с наем, кто с дарабуккой. Они проходили сквозь волнующийся ковер кошачьих спин и задранных хвостов – а коты, надо сказать, все прибывали, пестрой рекой втекая в город через раззявленные ворота, – кланялись важно сидевшим на бортике Имруулькайсу с Умеймой и становились рядом с растерянными жрицами. Когда музыкантов набралось не меньше десятка, джинн поднял морду к небу и заорал:
– Начинаем!
Зазудел най, застучали барабанчики. Мелодия кружилась, как на свадебных торжествах, – люууу, люууу, слушайте, люди, слушайте. И Имруулькайс принялся декламировать:
Халифат был развален злым вазира гением,
Фадлом ибн Раби – имя запомним надолго!..
Дааа! – мощным хором отозвались коты.
Имама Амина распущенностью и ленью,
Невежеством Бакра-советника без чувства долга!
Фадл и Бакр хотели того, что смертельно халифу,
Но заблуждения – наихудшая из дорог!..
Дааа! – заулюлюкало кошачье воинство.
Мужеложство халифа – грязь и опасные рифы,
Но продажность Фадла в делах – наихудший порок!
Один мужеложец другого трясет, и лишь в этом —
Разница между двумя содомитами!
Уууууу! – верещали на тысячу голосов джинны.
Но оба мужчины, скрываясь, друг друга лелеют,
Не развлекаясь перед глазами чужими.
С евнухом связь у Амина, в него он ныряет,
Его ж самого два осла постоянно имеют —
Вот что на свете, представьте, открыто бывает!
Ууууу, йаааа! – бесновались коты.
Господь справедливый, возьми их к себе поскорее!
Ты накажи их огнем очищающим ада,
Чтоб судьба Фадла была для потомков примером,
И на мостах через Тиджр раскидай эту падаль:
Лишь укрепляет возмездие правую веру![7]
Даааа!! – грянула последняя кошачья здравица – и джинны бросились врассыпную.
Занимающийся над Фейсалой день был базарным. Имруулькайс, восторженно созерцавший роскошные желто-малиновые перья рассветных облаков, знал: к вечеру весь город узнает страшные новости, а его стишок будут распевать все – и горожане, и возвращающиеся в долину феллахи с опустевшими тележками.
А еще через пару недель его беспощадные бейты зазвенят там, куда он и метил, – в столице, у ворот Баб-аз-Захаба, посреди растянутой канители на рынке прядильщиков, да и на всех других столичных рынках тоже. А потом – и в самом халифском дворце. Там как раз проживал его племянник…
Фархад, приложив ладонь ко лбу, проводил взглядом свистнувшую в рассветном небе тень.