– Он в ларьке у меня пиво покупал, «Забота Крепкое Похмельное».
– На свидания куда приглашал?
– Да он, жлобина, никуда не приглашал! Он, Вы видели, – Аннушка злобно указала в экран телевизора сигаретой. – Он же всех на работе прямо трахает!
– И тебя прямо в ларьке трахал? – без тени эмоций спросил Штатский.
– Да нет… Да Вы что?! Да… – начала возмущённо заикаться Аннушка.
– Так в ларьке или в другом месте? – сухо перебил следователь.
– Ну, было пару раз… В ларьке, – с выражением детской обиды на лице Аннушка отвернулась.
– Особые приметы Ферзя? – продолжил допрос Семён Борисович.
– Приметы? – Аннушка глубоко затянулась, выдохнула дым в потолок и похотливо улыбнулась. – «Примета» у него большая и крепкая! – скабрёзно захохотала она.
– Я тебя спрашиваю о родимых пятнах, шрамах, татуировках…
– Шрам на щеке! – с гордостью за приятеля произнесла Аннушка. – Говорил, что пером где-то в кабаке пописали. Но Вы же сами смотрели… – она указала на видеодвойку. – А вот родимых пятен я как бы не заметила. И татуировок типа… Во всяком случае, на тех местах, которые я видела. А видела я практически всё, – с достоинством завершила Килькина интимное описание Ферзя.
– Ферзь что о себе рассказывал?
– Рассказывал, что типа водителем как его… ну вот этой хреновины, – она снова указал сигаретой в экран, – на складе где-то работает… Работа сменная, два через два… А в выходные два он бухал реально. Так что ко мне в основном похмеляться приходил… Перегаром от него всегда шмонило – жесть! – лицо Аннушки брезгливо скривилось. – Но пёр меня, зараза, как жеребец! – она восхищённо цокнула языком.
– И анашой угощал, – тихо дополнил её повествование Семён Борисович.
– Какой анашой?! – чуть не подпрыгнула на стуле Аннушка. – Да я и обычные сигареты курю только на нервяке! – она тут же расплющила свою сигарету в пепельнице.
– А откуда знаешь, что Ферзь косячки забивал, как ты выражаешься, для настроения?
– Он иногда и после работы ко мне заходил, – нехотя призналась продавщица. – Когда я в ночь работала. У нас палатка как бы круглосуточная… После работы Миша мог дунуть. Мне, по ходу, предлагал, но я всегда в отказ шла.
– Какая правильная девушка! – саркастически покачал головой Штатский.
– А чего? – не поняла его сарказма Аннушка. – Я не наркоманка какая-нибудь, я курсы продавцов на «отлично» окончила. С деньгами работать умею. Да и в людях, короче, разбираюсь.
– Это точно! – не сдержал смеха Штатский. – С Ферзём так разобралась, что он тебе весь ларёк разнёс!
– А пусть не держит меня за шалаву! – сквозь зубы процедила продавщица. – Захотел трахаться и припёрся. А я чего? Всем, по ходу, давать должна?
– Ты для начала не должна была его пускать внутрь павильона, – нравоучительно проговорил Штатский. – И не устраивать альков на своём рабочем месте!
– Чего-чего не устраивать? – вызывающе протянула Аннушка.
– Ладно, – махнул рукой следователь. – Кого-либо из своих знакомых Ферзь во время свиданий с тобой упоминал?
– Пускай бы только попробовал! – побагровела Аннушка. – Я бы ему за этих шалав…
– Да при чём тут шалавы? – Семён Борисович бросил авторучку на стол. – Про дружков своих он что-нибудь рассказывал? Может, приходил вместе с ними?
– Что?!.. – Килькина на секунду потеряла дар речи. – Чтоб я на групповуху подписалась?!
«Вот озабоченная!» Штатский закатил глаза к потолку.
– Почему ты все разговоры к сексу сводишь? – с миролюбивой улыбкой спросил он у девушки. – Я тебя спрашиваю, видела ли ты собственными глазами кого-либо из приятелей Ферзя, знаешь ли их имена, можешь ли описать внешность…
– Миша всегда один приходил… – Аннушка ностальгически посмотрела куда-то в бесконечность. – Ни о ком не базарил, а только красивые слова говорил, нежные… Рассказывал, какая я типа клёвая, сексуальная… Он, вообще, временами очень складно так бухтел… Прям, как писатель.
– Как писатель? – удивлённо вскинул брови Штатский.
– Да, – кивнула Аннушка, возвращаясь из нирваны. – Заумное что-то гнал. Я слушала, хоть и не врубалась в эти темы. Только разок сказала: «Ты, Мишаня реально академик».
– Академик… – машинально повторил Семён Борисович.
– А он, – грустно усмехнулась Аннушка, – обиделся и отматерил меня. Говорит: «Может, ты на ботанов западаешь? Так я отвалю!» Ну, я, конечно, его успокоила, говорю: «Нет, Миха, настоящий мужик – это, типа, ты»…
– Настоящий мужик и академик… – прищурив глаза, Штатский постучал авторучкой по столу.
– Да, настоящий! – Аннушка снова эротично закинула ногу на ногу. – Не то, что вот этот… – она кивнула на экран телевизора.
Штатский обернулся вслед за её взглядом и увидел на экране… Михаила Шахова! Журналист Шахов с испуганным выражением лица наклонился к своей универсамовской тележке.
– И опять он тут как тут! – Семён Борисович повернулся к телевизору и снял видеомагнитофон с «паузы».
Экранный Шахов поднял опрокинутую тележку и начал собирать с пола покупки.
– Да типичный ботан! – Аннушка с презрением сложила руки на груди. – Приссал, наверное, когда Ферзь там такого шухера наделал.
– Вот что, гражданка Килькина… – Штатский снова поставил видеомагнитофон на «паузу». – Читай протокол, подписывай… «С моих слов записано верно» и подпись с расшифровкой – он повернул ей заполненный лист и положил сверху ручку. – А я пока подпишу тебе повестку, и мы распрощаемся.
– Типа, всё что ли? – по выражению лица Аннушки было непонятно, рада она или огорчена окончанию допроса.
– А тебе понравилось? – глянул на неё Штатский, делая росчерк в повестке. – Так у нас это не последняя встреча.
– Не последняя?
– Ты читай и подписывай! – ткнул пальцем в текст протокола Штатский.
Аннушка взяла лист в руки и, помахивая закинутой на ногу ногой, приступила к знакомству с протоколом. Через минуту она его подписала.
Штатский отдал Килькиной повестку, но та уходить не торопилась.
– Семён Борисович… – в нерешительности затеребила молнию куртки Аннушка. – А можно, короче, спросить?
– Спрашивай, – следователь подошёл к видеодвойке, горя желанием ещё раз просмотреть запись.
– А Михе большой срок за палатку мою светит?
– А сама как думаешь? – усмехнулся Штатский.
– Я просто, короче, сказать хотела… – Аннушка потупила взор. – Я ведь как бы в том, что случилось, тоже виновата, по ходу…
– Так это ты ларёк разнесла, а после ящики с пивом оттуда метала? – следователь сделал большие глаза. – Сильна, мать, сильна! Ты не культуристка случайно?
– Фигуристка! – огрызнулась Килькина. – Просто Ферзь в тот день пустой был и с бодуна… Короче, я ему в долг не дала, – добавила она тихо.
– А он что, тебе деньги платил? – Штатский окинул Аннушку высокомерным взглядом. – А я-то, наивный, полагал, у вас всё по любви происходило…
– Да Вы чё? – лицо Аннушки окрасилось праведным гневом. – Озабоченный что ли, в натуре? Я ему пива в долг не дала!
– Пива? – почесал затылок Семён Борисович. – Ну, тогда, извини. А что касается твоей вины, то, насколько мне известно, в кредит вы не торговали, так что отпускать в долг, как я понимаю, продавцам было запрещено.
– Запрещено-то запрещено… – Килькина вздохнула. – Только я, короче, раньше отоваривала Миху в долг, а тут реально в отказ пошла…
– И по причине отказа в бутылке пива некто Миха Ферзь разгромил торговую палатку, уничтожил находящийся в ней товар и угрожал продавцу физической расправой. Да ты представь, что будет, если все вокруг так реагировать начнут? – следователь посмотрел на девушку, как на ненормальную.
– Почему все? – не смутилась Аннушки. – Все – это одно, а Миха – совсем другое.
– Вот это «другое» за свои дела и сядет на скамью подсудимых. Ты свободна. Пока, – Семён Борисович нажал на пульте кнопку воспроизведения.
С почти скорбной печалью на лице Анна Килькина вышла из кабинета Штатского.
Следователь ещё несколько раз просмотрел видеокассету. Он увидел, как один из грузчиков случайно сбил тележку Михаила Шахова, но самого Шахова в тот момент рядом не было. Куда он, интересно, делся? Неужели спрятался? Нет, профессиональное любопытство этого «ботана», как назвала его Килькина, наверняка взяло верх, и Шахов следил за перемещениями Ферзя. Он должен быть недалеко от своего тёзки… Но видеокамеры, запечатлевшие рядом с хулиганом многих покупателей, Михаила Шахова поблизости от него не зафиксировали.
***
– Вы?.. Ты?!… – от неожиданности Штрих уронил кисти на ламинатный пол коридора «Радио Фокс».
– Я, – спокойно улыбнулся Алик. – Здравствуй, Григорий.
– Здравствуй…те, – продолжая глядеть на Лунца широкими глазами, пролепетал художник.
– Я стал таким страшным? – усмехнулся Алик.
– Да не… Просто… Вы же это самое…
– Я уже давно ушёл из музея и работаю на радиостанции, – спокойно пояснил Алик.
– А, – кивнул Штрих и, наконец, обратил внимание на упавшие кисти.
– Давай-ка я тебе помогу, – Лунц присел на корточки и начал собирать валявшиеся кисточки. – Надо бы тряпку принести, а то Маргарита Павловна увидит запачканный пол…
– Да-да-да, – Штрих наклонился и начал испуганно помогать Алику.
– А ты-то как здесь оказался? – спросил Алик, когда сбор упавших принадлежностей закончился.
– Я… – Гриша боязливо оглянулся на дверь главбуха. – Я портрет Маргариты Павловны пишу, – со значением прошептал он. – Три недели уже работаю.
– Маргариты Павловны? Три недели? – Алик задумчиво достал из кармана пиджака пачку сигарет.
– Для художественной галереи. «1000 лучших людей современной России». Времени у неё позировать нет, так что решили, как говорится, без отрыва от производства… – художник повторил внушённую ему Васнецовым легенду. – Её производства, – на всякий случай уточнил Штрих.
– Вот как! – лицо Алика выразило удивление. – Кстати, ты куришь?
– Курю, когда перерывы делаю… – Штрих снова покосился на открытую дверь кабинета Нечетовой.
– Так может, выйдем на лестницу? – Лунц показал сигаретой в направлении лестничной площадки.
– Нет-нет! – художник вновь понизил голос. – Маргарита Павловна меня только кисти помыть отпустила, а перекур позже разрешит.
– Да, с ней лучше не спорить, – Алик улыбнулся. – Ну, тогда, как получишь разрешение, подходи на перекур ко мне, – он показал рукой на дверь информационного отдела. – Я шеф-редактор новостей.
– А мне Маргарита Павловна курить у себя разрешает, – как об особой заслуге, сообщил Штрих. – Она сама дама курящая, так что мы вместе иногда дымим.
Он явно не желал предаваться воспоминаниям в компании бывшего музейного знакомого.
– Большая честь! – с едва уловимой иронией заметил Алик. – Ладно, – Лунц посмотрел на испачканный краской ламинат. – Пойдём, покажу тебе, где лежит половая тряпка. А то Маргарита Павловна так прикурить даст, что мигом бросишь.
Он двинулся в направлении туалета. Штрих, стараясь ступать неслышно, молча последовал за ним.
– Ты что же пакостишь-то, а?! – Алик уже сидел в своём кабинете, когда до него из коридора донеслись раскаты гнева госпожи Нечетовой. – Тебя зачем сюда звали? Портреты писать или новый ламинат краской гадить? Какой ты портретист, к чёртовой матери?! Маляр ты дешёвый! Кисточку в руках удержать не способен, пьянчуга! Принтер новый принёс, так теперь пол новый нам сделаешь?!..
Оправданий художника Лунц не слышал: то ли Штрих не осмелился нарушать грозный монолог Маргариты Павловны, то ли вставлял свои реплики слишком тихо. Впрочем, тихо на радиостанции он делал всё: приходил, передвигался, здоровался с сотрудниками, на глаза которым старался не попадаться, помешивал ложкой кофе, ну а процесс курения само собой никакого шума вызвать не мог.
«Не хочешь, значит, со мной разговаривать? – мысленно обратился к портретисту дымящий сигаретой Алик. – Ну и не надо! Обойдёмся без задушевных бесед. Дел и без того по горло! Соревнования маршрутных такси на носу. К ним надо подготовиться так, чтобы эта самая подготовка никак не чувствовалась».
Лунц вспомнил старое актёрское правило: трудность роли, изматывающие репетиции не должны быть видны зрителю. Зритель смотрит результат, лёгкий, непринуждённый, на первый взгляд, простой. Вот и прославленный гонщик, Михаэль Шумандер, ничего заметить не должен. Пусть гоняет в своё удовольствие, пусть выигрывает шуточную для него гонку. На самом деле, Шумандер здесь даже не актёр. Он всего лишь зритель спектакля, режиссёры которого останутся за кулисами.
«И почему они предложили вести прямые репортажи именно мне? – в очередной раз задумался Лунц. – Странно это, если не сказать – подозрительно». Он прикурил вторую сигарету и углубился в чтение пресс-релизов.
***
Заметив в предвечерних сумерках три мужских силуэта, Аннушка решила перейти на другую сторону, но другого тротуара на улице, по которой она шла, просто не было. Вместо территории для пешеходов там были трамвайные пути. Не идти же на каблуках по мощёным булыжником трамвайным рельсам! Да и чего она испугалась? Мужики эти, скорее всего, кумекают, где бы вечерок провести, пивка попить, тёлок снять… Правда, такой классной тёлки, как она, они нигде не снимут. И чего бояться? Ну, окликнут, кобелиться начнут… Лапать вряд ли решаться. А она гордо мимо пройдёт, бёдрами покачивая. В первый раз что ли? Кстати, ведь именно так с Аннушкой познакомился Миша Ферзь. Пристал в парке, когда Аня на работу в свой, теперь уже бывший, ларёк шла, и склеил. Аннушка тогда открытие торговли на целый час задержала: уединилась с практически незнакомым мужчиной среди продуктовых материальных ценностей. Нет, конечно, интим с первого взгляда случался в её жизни и до этого, но чтобы допускать посторонних к кассовому аппарату! Такое произошло с ней впервые. В тот день Мишка из её ларька ничего не спёр, да он, вообще, у неё не воровал. Он просто в один непрекрасный, хотя и солнечный день, разнёс её ларёк, уничтожив и товар, и рабочее место девушки, которая нежно и бескорыстно дарила ему свою любовь. Гад он!
После допроса Килькина испытывала к Ферзю смешанное чувство. С одной стороны, убить его мало, а с другой – перспектива попадания Михи на срок Аннушку тоже не радовала. Если бы не эта чувиха универсамовская, хрен бы чего Килькина следаку сказала. А так Мишаня сам виноват: довёл Аннушку до припадка ревности, вот и делай ноги, чтоб не закрыли.
Размышляя таким образом, Анна Килькина приблизилась к трём подозрительным мужчинам. Однако при ближайшем рассмотрении, которое Аннушка теперь могла осуществлять, опасность представляли только двое из трёх. Именно от этих двух личностей быковатой внешности исходило угроза, адресованная третьему, «ботанику» в очках.
Несмотря на то, что среди Аннушкиных приятелей «ботанов» не водилось, лицо очкарика показалось ей реально знакомым. Так бы выразилась Аннушка, если бы в тот момент говорила. Но она молча замедлила шаг и остановилась.
– Те чё, в натуре? Пацанам на пиво отстегнуть западло? – один из «быков» взял «ботаника» за ворот куртки.
Очки последнего при этом съехали на нос, и Аннушке стали видны его затравленно хлопающие глаза. От испуга «ботаник» даже выронил свой портфель.
– Да чё с ним базарить? – второй грабитель, по-видимому сильно пьяный, качнулся в направлении жертвы. – Вдарь ему в бубен, чтоб, б…, не возбухал, сука!
Первый, собираясь последовать совету товарища, уже замахнулся кулаком, как вдруг жалкий интеллигент отточенным спортивным движением перехватил руку нападавшего и нанёс ему резкий удар сначала под дых, а потом, схватив за уши, приложил лицо обидчика к своему правому колену. Левой ногой он в ту же секунду ударил между ног пьяного. Пьяный, завопив от боли, согнулся и упал на асфальт. Очкарик, словно герой боевика, подпрыгнул, крутанулся в воздухе, и каблуком в челюсть нокаутировал пришедшего в себя «просителя» пятихатки. Через мгновение силу ног интеллигента ощутил на себе лежащий на асфальте пьяный: очкарик стал пинать его методично и безжалостно. Избиваемый попытался прикрыть свой бритый череп, но вскоре, видимо, потеряв сознание, обмяк. «Ботан» остановился, смачно сплюнул на окровавленную голову жертвы, и поправил очки. Его взгляд встретился со взглядом Аннушки, и девушка заметила в глазах отважного лоха некое подобие удивления. Правда, назвать лохом и «ботаником» этого человека теперь было невозможно. Лицо интеллигента преобразилось, приобрело свинцовое, бандитское выражение, и оттого показалось Аннушке ещё более знакомым.
Их визуальный контакт нарушил вой милицейской сирены. «Когда менты реально нужны – их нет, а как человек проблему сам разрулил – они тут же рисуются», – подумала Килькина, продолжая стоять на своём месте.
А победитель уличных грабителей повёл себя и вовсе странно. Он быстро наклонился к одному из поверженных и сунул ему что-то под одежду. Затем несостоявшаяся жертва «быков» сдвинула очки на переносицу, взъерошила курчавые волосы, и, приспустив куртку, неуклюже засеменила навстречу патрульному уазику.
«Это же снова «ботан»! А где?..» Аннушка помотала головой, стремясь сбросить с глаз пелену наваждения
– Помогите, помогите! – жалостливым голосом завопил очкарик. – Меня ограбили! Вот! Эти двое! – повернувшись лицом к автомобилю ППС, он махал рукой в сторону лежащих на тротуаре «быков». – Ограбили, отняли портфель и передрались из-за моего кошелька!
Милицейский уазик остановился с включённой мигалкой, и оттуда неспешно вылезли двое милиционеров, большой и маленький. Без особого энтузиазма они направились в сторону, указанную очкариком.
– Моя зарплата!.. – продолжал причитать «ботаник». – Вырвали кошелёк из внутреннего кармана куртки!.. Посмотрите – одежду разорвали!.. – он вывернул наизнанку подкладку куртки, пытаясь привлечь внимание милиционеров. – И украли портфель.
«У меня сейчас крыша поедет! – Аннушка интенсивно потёрла виски. – А, может, у «ботана» крутой брат-близнец?.. Куда же он тогда слился?»
– Так я не понял: кто на кого напал? – кивая на бесчувственные тела, спросил большой. – А портфель – вот он, – милиционер поднял «украденное» имущество. – Ваше?
– Моё! Моё! – радостно запрыгал на месте ограбленный, судорожно протягивая к портфелю вытянутые руки.
– Девушка! Вы что-нибудь видели? – обратился к Аннушке маленький.
– Я? – Килькина, находясь под впечатлением увиденного, не сразу поняла, что обращаются к ней.
– Видела! Вы ведь видели? – внезапно подскочил к ней с портфелем «ботан». – Вы видели, как они требовали с меня деньги, ругались матом, а потом начали мутузить друг друга из-за моего кошелька?
Их взгляды снова встретились, и Аннушка узнала… Она могла поклясться самой себе, что знает этого человека и знает очень хорошо. Только не ботана, а того… Куда же делся тот?
– Да тут «скорая» нужна! – большой скорым шагом отправился обратно к патрульному уазику.
– У кого-то из них мои деньги!.. Моя зарплата за месяц!.. – «ботаник» начал нервно приплясывать вокруг лежащих грабителей. – Обыщите их! – крикнул он маленькому. – Пожалуйста, – добавил очкарик, застеснявшись собственного приказного тона.
– Девушка, будете понятой, – тоном, не допускающим возражений, сообщил милиционер Аннушке. – Подойдите ближе.
– Я боюсь… – прижав сумочку к груди, прошептала Килькина.
Лица избитых гоп-стопорщиков действительно являли собой тяжёлое зрелище.
– У кого кошелёк? – маленький строго посмотрел на «ботаника».
– Не знаю! – с придыханием воскликнул «ботан». – Вырвал у меня вот этот, – он ткнул пальцем в «просителя» пятихатки. – А потом тот, – лох перевёл палец на пьяного, – у него отнял… Долю, говорит, мою гони… А этот ему, что потом располовиним… А тот его, как ударит ногой… Я думал они убьют меня! – «ботаник» всхлипнул и схватился за голову, прикрыв лицо портфелем.
Милиционер присел и принялся обыскивать карманы человека, на которого указал очкарик.
– Здесь ещё один был, – вдруг твёрдо произнесла Аннушка. – Он их и вырубил.
«Ботаник» с вопросительным испугом посмотрел на девушку.
– Ещё один? – милиционер внимательно посмотрел на свидетельницу.
– Да… – неуверенно повторила Аннушка. – Но он свалил куда-то… Прямо, как невидимка испарился.
– Точно! Был третий! – лихорадочно затряс портфелем «ботаник». – Неужели он деньги мои унёс?
– Невидимка? Испарился? – милиционер приостановил обыск.
– Да, неизвестно откуда появился и неизвестно куда делся, – хлопая глазами, повторил ботаник. – А, может, кошелёк всё-таки здесь? – попытался вернуть он милиционера к процедуре обыска.
– Вот этот? – милиционер показал «ограбленному» только что изъятый бумажник. –
– Да! Да! – снова запрыгал «ботаник», застенчиво протягивая к бумажнику «беспортфельную» руку.
– Прямо под курткой лежал, – маленький вернул потерпевшему кошелёк. – Деньги пересчитайте.
«Ботаник» зажал портфель между коленей и, расстегнув бумажник дрожащими пальцами, тщательно промусолил каждую из трёх тысячных купюр.
– Вроде всё в порядке, – пожал он плечами, застёгивая кошелёк. – Да они и открыть его не успели, как сразу драться начали…
– Ну что у тебя здесь? – большой милиционер, вызвав по рации «скорую», вернулся к месту происшествия. – Можно раскрытие на нашу группу писать?
– Подожди… – маленький посмотрел в темноту улицы, как будто мог увидеть там скрывшегося невидимку. – Похоже, здесь опять этот призрак замешан… Помнишь, нам ориентировку давали? Позвони-ка в управление, пускай подъедут.
– Вот так всегда! – крякнул большой. – ППС преступление раскрыло, а запишут на тех, кто в кабинетах сидит. А мы им готовых обвиняемых подали, свидетелей нашли… А! – махнул он рукой и нехотя отправился обратно к уазику.
– Сейчас за Вами подъедут, – начав обыск второго тела, сообщил маленький.
– А это надолго? – нервозно поинтересовалась Аннушка.
– Девушка! – взгляд маленького милиционера выразил сомнение в умственных способностях собеседницы. – Речь идёт о поимке особо опасного преступника. На нём трупов не счесть! С Вами будут разговаривать очень серьёзные люди.
– Он убийца?! – очки потерпевшего чуть не взлетели на макушку головы.
– Вот вляпалась! – Аннушка достала из сумочки пачку сигарет. – Сходила в клуб, называется! – она несколько раз чиркнула зажигалкой, но та не срабатывала. – Прикурить дай? – обратилась девица к «ботанику».
– Я не курю, – сухо ответил потерпевший.
– Тогда что ты, вообще, здесь делал?! – сорвала на нём закипавшую злобу Аннушка.
– Вы оба здесь в живых остались, – маленький закончил обыск второго преступника и, встав, дал Аннушке прикурить. – Если б не мы – лежать вам в морге рядышком.
– Я с таким даже в морге не хочу, – Аннушка покосилась на «ботаника» и презрительно фыркнула дымом.
Очкарик поморщился и повернулся к ней спиной.
За годы службы в милиции следователь Штатский не привык удивляться ничему, но, увидев Анну Килькину и Михаила Шахова вместе, он на секунду оторопел.
– Похоже, у меня появились штатные свидетели…
– Штатные свидетели следователя Штатского, – натянуто улыбнулся Миша. – Хороший заголовок для статьи.
– Эта статья в Уголовном Кодексе по-другому именуется, – парировал его каламбур Семён Борисович. – Пройдите в мою машину, я сейчас.
Следователь начал осмотр места происшествия, где уже работали бригады скорой помощи.
– Пожалуйста, побыстрее, – попросила его немолодая врач. – Травмы очень тяжёлые, и больных надо срочно доставить в реанимацию.
Штатский глянул на пострадавших, сделал разрешительный жест врачу, и стал смотреть по сторонам, вероятно, прикидывая, куда мог смыться Ферзь. В том, что два полуживых тела – результат работы Ферзя, следователь не сомневался.
– Прошерстите квартал, – тихо приказал он милиционерам ППС. – Только без особого шума. Он не мог далеко уйти.
В досягаемость Ферзя Семён Борисович, правда, не верил. Он осветил фонариком каждый квадратный сантиметр асфальта, где ещё минуту назад лежали два тела, и, не найдя ничего интересного, вернулся к своей машине.
Аннушка восседала на переднем сидении, а Миша примостился сзади справа.
– Только не слишком быстро, пожалуйста, – попросил Шахов следователя. – Меня в автомобиле укачивает.
Лицо Аннушки при этих словах выразило очередной оттенок презрения.
Через полчаса они уже входили в хорошо известный им кабинет Штатского. Конечно, следователь должен был допрашивать свидетельницу и потерпевшего отдельно друг от друга, но Семен Борисович решил провести своеобразную очную ставку.
– Говорить будем по очереди, – объявил он, садясь за стол, и доставая бланк протокола. – И начнём с тебя, Аня.
– С меня?! – изумилась Аннушка.
Лицо Миши тоже выразило удивление.
– Да я там не всю дорогу была. Короче, мимо шла и как бы увидела.
– Вот как бы и расскажи, что ты увидела, – улыбнулся Штатский. – Ты ведь со стороны происходящее наблюдала, а со стороны – оно виднее. А Михаил, – следователь столь же дружелюбно глянул на Шахова, – потом дополнит и уточнит твой рассказ.
Миша аристократично промолчал.
– Ну, короче, – приступила к повествованию Аннушка. – Я сегодня в клубешник, в «Дегенерат» подорвалась, там девушкам до десяти вход бесплатный. Иду, смотрю, короче, два быка одного лоха обувают…
– Я бы попросил! – не поворачивая головы, перебил её Миша.
– Да успокойся, ты! – махнула на него Аннушка. – Тебе без всяких просьб в хавальник чуть не дали…
– Семён Борисович! – Миша встал с места и прижал к груди портфель. – Я требую, чтобы эта… особа, – слово «особа» он произнёс с нарочитым пренебрежением, – не использовала оскорбительных выражений в отношении моей персоны.
– Ой-ой-ой! Какие мы нежные! – презрительно протянула Килькина.
Она достала из сумки пластик жевательной резинки и сунула себе в рот.
– Аня, Михаил прав, – холодно заметил следователь. – Следи за своим языком.
– А чего мне за ним следить? Вот он! – она на секунду вытащила жевачку и показала Шахову язык.
Тот брезгливо отвернулся.
– Аня! – одёрнул её Штатский. – Если ты не прекратишь, я буду допрашивать вас отдельно. Сначала – Михаила, потом – тебя. Так что уйдёшь ты отсюда нескоро!
– Ладно, – снисходительно зажевала Аннушка. – В общем, два мужика пристали к одному культурному челу. Один мужик говорит, короче: «Отстегни бабла на пиво!» А этот… – она кивнула на Шахова.
– Михаил, – подсказал следователь.
– Да, Михаил очками хлопает…
– Семён Борисович! – с укоризной воскликнул Шахов.
– Извините, извините! – выставила вперёд ладони Аннушка. – Михаил, по ходу, растерялся, а второй – он, по-моему, в хламину бухой был – стал подначивать кента своего, чтобы тот Михаилу, это самое, в табло… Ну, короче, в лицо ударил, потому что Михаил, как бы, не очень отбашлять торопился. Тот реально замахнулся, я, думала, пипец «ботану», а тут… – Аня остановилась и напряжённо потёрла лоб. – Я до сих пор не врубилась, откуда этот Бэтмен нарисовался…
– Бэтмен? – переспросил Штатский.
– Да, во время драки этот человек просто летал, размахивая ногами, – подтвердил слова Аннушки Михаил.
– Ну, и я, короче, говорю, – неуверенно поддержала потерпевшего свидетельница. – Бэтмен.
– А Вы, Михаил, видели, откуда появился этот, так называемый, Бэтмен? – обратился следователь к Шахову.
– Нет, – грустно вздохнул Шахов. – Я и так находился в состоянии сильнейшего стресса: их двое, они физически сильнее, я один… Но вдруг, откуда ни возьмись… – журналист воздел руки к потолку.
– А куда исчез этот… Бэтмен?
Миша пожал плечами.
– А Вы свидетельница, что скажете?
– Да я, короче, как сирену ментовскую, ой извините, милицейскую услышала, обернулась… А потом его как бы не стало, – Аннушка недоумённо скривила губы.
– Это был Ферзь? – глядя ей в глаза, спросил следователь.
– Д-да… – внезапно осенило Аннушку. – Это ведь Миха был… – она посмотрела на Семёна Борисовича, словно ища у него подтверждения своих слов. – Я в темноте не разглядела… Но теперь, как Вы сказали… Это же Миха! Реально Миха!
Аннушка протёрла лицо рукой, снимая остатки недавнего наваждения. Было видно, что догадка следователя потрясла её до глубины души.
– Простите, какой Ферзь? – журналист повернул голову к потрясённой Аннушке и, не найдя ответа, перевёл взгляд на следователя.
– Тот самый Ферзь, которого Вы видели в универсаме «Стольник», господин Шахов, – официальным тоном заявил Семён Борисович. – Ферзь – кличка человека, который гонял по торговому залу на штабелёре. И который ранее разгромил торговую палатку, свидетелем чего Вы также стали. Аня Килькина, – Штатский кивнул на погружённую в свои мысли Аннушку, – работала в той палатке продавцом.
– Ах, вот оно что… – Михаил медленно поправил очки. – Кстати, а Вы откуда знаете, что я в тот момент находился в универсаме? – удивился он.
– Камеры видеонаблюдения зафиксировали Вас среди покупателей, – просто ответил следователь.
– Ах, да, конечно, – приложил ладонь ко лбу Миша. – Сейчас же везде осуществляется видеомониторинг… А я этого самого Ферзя сегодня не узнал. Всё так быстро произошло…
– Возможно-возможно… – подумал о чём-то своём Штатский. – Однако о происшествии в супермаркете мы с Вами, Михаил Юрьевич, поговорим в другой раз. Вы свободны. А вот с госпожой… свидетельницей, – он сделал нарочитое ударение на последнем слове, – нам предстоит отдельный разговор.
Килькина вопрошающе посмотрела на следователя.
– Но Вы же меня ещё не выслушали! – почти возмутился Шахов.
– Михаил Юрьевич… – голос Штатского стал по-отечески мягким. – Вы пережили сегодня серьёзный стресс, подверглись невероятной опасности. Я полагаю, будет лучше, если Вы через несколько дней напишите обо всём в спокойной обстановке и принесёте мне. Ваши показания очень важны, но сейчас Вам надо отдохнуть.
– Да, конечно, Вы правы, – Миша встал со стула и взял обеими руками портфель. – Я даже чувствую, как у меня давление скакнуло… И тахикардия, похоже, даёт себя знать, – Шахов приложил ладонь к области сердца.
– Может, врача? – забеспокоился Штатский.
– Нет, спасибо, на воздухе пройдёт.
Михаил кивнул и слабыми, почти стариковскими, шагами покинул кабинет.
– Лошара… Ну и лошара! – брезгливо скривилась Аннушка, когда дверь за журналистом закрылась.
– Может быть, Вы и правы, гражданка Килькина, – враждебно посмотрел на неё следователь, – в отношении психологического портрета гражданина Шахова. Но я бы на Вашем месте сейчас не радовался.
– А я как бы не радуюсь, – Аннушка скрестила руки на груди.
– Правильно делаете, – тон Штатского сделался ледяным. – Ведь у Вас появился реальный шанс пойти соучастницей по делу о разбое и нанесении тяжких телесных повреждений.
– Чё? – округлила глаза Килькина.
– Где Ферзь? – взгляд следователя вошёл в Анну, словно сверло.
– Да откуда я…
– Хватит дурочку изображать! – ударил ладонью по столу Штатский. – Ты кому-нибудь другому рассказывай, что случайно там оказалась.
– Да я… – Аннушка едва не поперхнулась жевачкой. – По ходу, в клубешник рвала. И, вообще, не в курсе, откуда Миха там нарисовался. Я не видела его с того самого дня, как он мой ларёк разбомбил. И видеть, по ходу, не желаю! Я реальной работы из-за него, мудака, лишилась!