Czytaj książkę: «Прогулки с котом. Итальянский дневник»

Поезд остановился. Верона встретила меня жарой, запахом пыльных платанов и негромким говором, в котором я с трудом угадывал знакомые слова. Я вышел с чемоданом, постоял на вокзальной площади. Вокруг важно сновали голуби.

Улицу Сан-Назаро я нашёл не сразу. Она затерялась в лабиринте старых кварталов, где тень от домов падает на мостовую ещё до полудня. Улица оказалась узкой, как трещина в камне. Машины здесь разъезжались с трудом, а из открытого окна можно было протянуть руку соседу напротив.

Моё жильё было на втором этаже. Под окнами — китайский магазинчик. У входа, в двух глиняных вазонах, цвели рододендроны. Крупные, розовые, они казались здесь чужими, как я сам. Комната оказалась маленькой, с высоким потолком и старыми ставнями. Я поставил чемодан, отодвинул стул и сел у окна.

С улицы доносился редкий шум моторов, голоса, звон посуды из соседней траттории. Я смотрел на дома напротив. Их фасады были выцветшими, но балконы украшали цветы. Мне рассказывали, что раньше в Вероне соседи из своих окон и балкончиков поднимали тосты на праздники, поздравляли друг друга, перекидывались шутками. Теперь окна были закрыты. Только в одном, на третьем этаже, сушилось бельё.

«Осталось руку протянуть — соседу пожелать здоровья», — подумал я. Но не стал протягивать. Соседа всё равно не было видно.

Я сидел у окна, слушал город и ни о чём не думал. Венеция осталась вчера. Здесь начиналось что-то другое. Более медленное, более древнее. И улицы были каменными, а не водными.

— Ты долго будешь пялиться на пустую улицу? — раздалось с подоконника.

Я не вздрогнул. Я уже привык.

Чёрный кот сидел на краю, свесив лапу вниз, и смотрел на меня с лёгким презрением.

— Ты откуда взялся? — спросил я, всё ещё глядя на улицу.

— Я пришёл, потому что ты здесь потеряешься без меня. Язык ты так и не выучил. Тебе трудно будет самому находить дорогу, узнавать историю Вероны и её тайны. Здесь, в Вероне, тайны другие. Они не плавают, они лежат под камнями.

— И часто ты их находишь?

— Часто, — он спрыгнул с подоконника и прошёлся по комнате. — Но не выкапываю. Зачем? Пусть лежат. Когда-нибудь их найдёт какой-нибудь археолог. Или кот. Мы тоже умеем копать, но ленимся.

Я усмехнулся.

— А что ты ищешь в Вероне? — спросил кот, уставившись на меня жёлтыми глазами.

Я задумался — В Венеции время течёт, как вода. Его слышно. Здесь оно стоит. Как эти рододендроны. Они цветут, но не шевелятся. Может быть, я ищу не тишину, а неподвижность. Момент, когда можно остановиться и ничего не делать.

— Это называется сиеста, — кот усмехнулся. — Люди придумали её тысячу лет назад. Чтобы не работать в жару. А ты придумал себе философию. Но если хочешь неподвижности — смотри на стену напротив. Она старая. Она не двигалась со времён Скалигеров.

— И что она мне скажет?

— Ничего, — кот зевнул. — Стены молчат. Но иногда, если прислониться ухом, можно услышать, как внутри скребутся мыши. Это тоже история. А ты будешь сидеть у окна и смотреть, как китаец поливает рододендроны. И думать о том, почему в этом городе так мало людей на улицах.

— А почему?

— Потому что они устали от туристов, — кот усмехнулся. — И от себя тоже. Но ты не турист. Ты — странник. Это другое. Странники не фотографируют. Они смотрят. И запоминают. И потом пишут стихи. Я слышал, ты пишешь стихи?

— Иногда, — признался я.

— Про соседей? Про окна? Про то, как руку протянуть?

— Возможно.

— Тогда пиши, — кот направился к двери. — А завтра покажу тебе Папские ворота. Только не вздумай их трогать. Они старые и обидчивые. Спокойной ночи.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре пахло жасмином. Я остался сидеть у окна, глядя на тёмные окна напротив. И на розовые цветы в вазонах. Они тоже молчали. Но, кажется, слушали.

Солнце пробилось сквозь ставни рано. Я открыл глаза и услышал знакомое мурлыканье. Кот сидел на подоконнике, свесив лапу вниз, и смотрел на улицу.

— Ты что, всю ночь здесь просидел? — спросил я.

— Я здесь живу, — ответил он, не оборачиваясь. — А ты проспал самое интересное. Китаец внизу уже полил рододенроны. И соседка из дома напротив выпила свою чашечку утреннего кофе у окна. И где-то в аптеке на углу алхимик до сих пор пытается превратить воду в золото. Но у него, кажется, ничего не получается.

— Алхимик? — я приподнялся на локте.

— Был такой, — кот зевнул. — В восемнадцатом веке. Он жил вон в том доме, с зелёными ставнями. Говорят, он купил рецепт у одного странника, но вместо золота получил какую-то жёлтую жидкость. Пил её сам, а потом ходил по улице и разговаривал с фонарями. Фонари не отвечали. Тогда он обиделся и уехал в Венецию. Там и потерялся.

— Ты всё это выдумал?

— Коты не выдумывают, — усмехнулся он. — Они пересказывают. А теперь вставай. Сегодня у нас много дел.

Мы вышли на улицу Сан-Назаро, которая уже проснулась. Из пекарни тянуло свежим хлебом.

— Вот здесь, — кот указал лапой на дверь с облупившейся краской, — в девятнадцатом веке пекли хлеб для солдат Гарибальди. Сам Гарибальди, говорят, останавливался в этом доме. Нет, не в пекарне, а этажом выше. Он пил чай и смотрел в окно. А хлеб ему носили тёплый, прямо из печи. И он говорил: «Такой хлеб стоит свободы». А потом уехал. А хлеб остался.

— А ты пробовал тот хлеб?

— Я тогда ещё не родился, — вздохнул кот. — Но моя прабабка пробовала. Говорила, что вкуснее не было. Даже с маслом. Особенно с маслом.

Мы прошли мимо церкви Сан-Назаро э Чельзо. Кот остановился у невысокой ограды.

— А здесь, во дворе, есть старый колодец, — сказал он. — Видишь? Не подходи близко. Легенда гласит, что в нём утопилась девушка. Её звали Беатриче. Она ждала своего возлюбленного из крестового похода, а он не вернулся. Или вернулся, но женился на другой. История умалчивает. Говорят, в полнолуние из колодца поднимается туман, и в нём можно увидеть её лицо. Она смотрит на тех, кто стоит рядом, и спрашивает: «Ты меня любишь?» Если ответить «да», она исчезает. Если промолчать — остаётся до утра.

— Ты видел?

— Я не отвечаю на такие вопросы. Я же не влюблённый.

— А святые Назарий и Цельс? Почему они покровители рыбаков?

— А потому, — сказал кот, — что они сами были рыбаками. И однажды, когда в реке не было рыбы, они помолились, и вода наполнилась рыбой. С тех пор рыбаки их и почитают. И приносят им свечи. Или рыбу. Кто что может.

Мы вышли к мосту Сан-Назаро. Пешеходный, узкий, он перекинулся через Адидже.

— С этого моста, — сказал кот, — одна девушка бросала цветы. Её возлюбленный уплыл в Венецию и обещал вернуться. Не вернулся. Тогда она каждый день приходила сюда, бросала в воду розу и шептала: «Приплыви». Розы плыли по течению, но корабль не появлялся. Говорят, что до сих пор в ясную погоду можно увидеть, как по воде плывёт одинокий лепесток.

— А что стало с девушкой?

— Она вышла замуж за другого, — кот зевнул. — И уехала в Милан. Там у неё была кондитерская. И она пекла пирожные с розами. Так что всё кончилось хорошо. Для неё. Для роз — не очень.

— А легионер?

— Ах да, — кот оживился. — По ночам на мосту слышны шаги. Это римский легионер, который потерял свой меч. Он ходит и ищет. Говорят, если найти меч и вернуть ему, он подарит золото. Но золото никто не нашёл. Потому что меч, скорее всего, унесло течением. Или украл другой легионер. История умалчивает.

Мы подошли к Епископским воротам. Они стояли посреди дороги, как старый генерал, который вышел в отставку, но привычку командовать не бросил. Машины объезжали их справа и слева, а ворота смотрели на это с каменным спокойствием.

— Епископские ворота, — сказал кот. — Называются так потому, что пошлины с товаров, которые везли через них, шли не в городскую казну, а прямо в карман епископа. Епископ был не только священнослужителем, но и бизнесменом. Он говорил: «Бог дал, Бог взял, а я взял пошлину». И все платили. Потому что епископ, если сердился, мог отлучить от церкви. А отлучённый не мог торговать. А не торговать в Вероне, это всё равно что не дышать.

— А почему они стоят посреди дороги?

— Потому что их некому убрать, — вздохнул кот. — Венецианцы хотели, австрийцы пытались, Наполеон приказывал. А ворота стоят. Они как старые святые: их можно почитать, но нельзя сдвинуть.

Львиные ворота оказались совсем рядом. Кот указал на них лапой:

— Видишь львов? Они смотрят в сторону Венеции. Потому что когда-то здесь правили венецианцы. Они везде ставили своих львов. Как коты — метки. Только коты метят аккуратнее. И без крыльев.

— А почему они такие старые?

— Это римские ворота, — сказал кот. — Тут ещё до Христа стояли. Тогда львов не было. Были просто камни. А львов приделали потом. Для красоты. И для того, чтобы все знали: Верона не Рим, но тоже не лыком шита.

Мы прошли ещё немного, и кот остановился у высокой арки.

— А это Порта Борсари, — сказал он. — Раньше называлась Иовией. В честь Юпитера. Потому что римляне любили богов. Особенно тех, кто приносил прибыль.

— А почему теперь Борсари?

— Потому что здесь сидели менялы. Те, кто менял деньги. Борсари — от слова «биржа». Понимаешь, даже в древности люди поняли, что главное не золото, а умение его обменять.

Мы вышли к реке. Замок Скалигеров возвышался на берегу, как огромный каменный зверь. Краснокирпичный, с зубцами и башнями.

— А вот и крепость, — сказал кот. — Старый замок. Называется «старым» не потому, что он древний, а потому, что потом Скалигеры построили новый. А этот остался. И стоит до сих пор. Как напоминание о том, что власть тоже стареет. И даже камни помнят, кто их строил.

— А зачем такие мощные укрепления?

— Чтобы защищаться, — кот усмехнулся. — Скалигеры были правителями суровыми. Они боялись всех: и соседей, и родственников, и даже собственных слуг. Поэтому стены делали толстыми, а мосты — подъёмными. Говорят, под замком есть тайный ход, который ведёт к реке. По нему можно было уйти незамеченным.

— А привидения есть?

— А как же, — кот понизил голос. — Здесь бродит призрак солдата, который забыл пароль. Он пытается войти в замок, но стража его не пускает. Он кричит: «Свои!» А ему отвечают: «Назови пароль». А он забыл. И так ходит уже пятьсот лет. Говорят, если ему подсказать, он успокоится и исчезнет. Но пароль, знаешь, никто не знает. Потому что его зашифровали в карте сокровищ.

— А карта есть?

— Есть, — кот загадочно прищурился. — Её нацарапал на стене последний скалигеровский узник. Он сидел в камере и ждал казни. А чтобы скоротать время, нарисовал план. Говорят, там указано место, где зарыты золотые монеты. Но клад так и не нашли. Потому что стена, на которой нацарапана карта, теперь в музее. А музей не клад. Там всё под стеклом.

Мы подошли к мосту. Понте Скалигеро — красный, мощный, с зубцами, как у замка.

— Этот мост взорвали во время войны, — сказал кот. — Немцы отступали и решили, что им не нужен такой красивый мост. А потом его восстановили. Камень к камню. Но один камень положили не на место. И теперь по ночам он скрипит. Не от ветра, а от обиды.

— Ты слышал?

— Я, — усмехнулся кот. — Я слышу то, что люди не замечают. А теперь пойдём внутрь. Там, за этими стенами, спрятано то, ради чего люди едут в Верону, даже не зная об этом.

— Что? — удивился я.

— Не стены, — кот махнул лапой в сторону входа, — а то, что в стенах. Камни без искусства это просто камни. И искусство без камней не вечно. Идём. Я покажу тебе, как один архитектор воскресил мёртвое.

Мы вошли внутрь. В залах музея было прохладно и тихо. Кот провёл меня мимо старых кресел, мимо алтарей, мимо золотых окладов.

— Это Карло Скарпа, — сказал кот, останавливаясь у витрины. — Архитектор, который в 1950-х годах взял этот замок, разрушенный войной, и превратил его в музей. Не просто музей, а в произведение искусства. Он умел разговаривать со старыми камнями. Он не ломал, не перестраивал. Он добавлял. Немного бетона, немного стекла, немного металла. И камни ожили.

— А что здесь было раньше?

— Здесь были казармы, склады, тюрьма, — вздохнул кот. — А Скарпа сделал так, что каждый зал стал похож на театр. Свет падает на скульптуры, как будто они сами выбрали, где им стоять. Видишь, — он указал на бронзовую фигуру, — она парит над полом. Кажется, что она сейчас сойдёт и пойдёт. Это Скарпа придумал: подвесные конструкции, стеклянные витрины, которые не мешают, а помогают смотреть.

Мы подошли к коллекции средневековой скульптуры. Кот сел на пол и уставился на каменное распятие.

— Этот Христос, — сказал он, — видел, как умирали люди, как горели дома, как рушились стены. А потом пришёл Скарпа и сказал: «Ты не будешь больше плакать. Ты будешь висеть здесь и улыбаться». И повесил его на стеклянную подвеску. Камень летает. Понимаешь? Камень, который весит центнер, парит в воздухе. Это, знаешь, как чудо. Только без святых.

Мы прошли в зал с картинами. Кот остановился перед большим полотном.

— Это венецианская школа, — сказал он. — Мазочки, свет, тени. Когда-то картина висела в церкви. Потом её спрятали от солдат Наполеона. Потом нашли. Потом Скарпа придумал для неё раму из стекла. Чтобы не отвлекала, не спорила. Только помогала.

— А оружие? — спросил я.

— Оружие там, — кот махнул хвостом в сторону длинного зала. — Мечи, кинжалы, доспехи. Некоторые из них помнят, как пахнет кровь. Но Скарпа сделал так, что они стали тихими. Они висят в стеклянных витринах, и их можно рассматривать как украшения. Потому что, война когда-то кончается. А красота остаётся.

— А ювелирные изделия?

— А это, — кот понизил голос, — самое интересное. Вон там, в углу, под стеклом. Кресты, камеи, броши. Их делали монахи, мастера, ювелиры из соседних городов. Каждый камень как слеза. Каждая царапина как жизнь. Скарпа разместил их так, что они светятся. Даже в полумраке. Даже когда никто не смотрит.

Мы вышли из зала. Кот потянулся.

— Теперь ты знаешь, почему Кастельвеккьо — это не только крепость. Это храм. Храм, в котором камни молятся искусству. А искусство не стареет. Как коты. Или как хорошее вино.

— Пойдём, — сказал кот. — Нас ждёт арена.

Арена оказалась меньше римского Колизея, но не менее внушительной. Белый камень, арочные проходы, ступени, уходящие в небо.

— Здесь гладиаторы сражались, — сказал кот. — И умирали. И зрители аплодировали. А потом приходили христиане и говорили: «Это грех». Но зрителям было всё равно. Они любили кровь. И деньги.

— А почему акустика лучше, чем в Колизее?

— Потому что архитектор, — кот усмехнулся. — Он был местный. И знал, как построить, чтобы слышно было даже на последнем ряду. Говорят, он сам проверял: становился внизу и кричал, а его ученик забирался на самый верх и слушал. И если не слышал, мастер ругался. И перестраивал. Так и добились идеала.

— А привидения здесь есть?

— А как же, — кот зевнул. — В подземельях до сих пор бродят тени зверей. Тигры, львы, пантеры. Их выпускали на арену, и они рвали гладиаторов. А потом сами умирали. Их души, говорят, не уходят. Они ждут, когда снова зажгут факелы. И по ночам, особенно в полнолуние, из-под земли слышен львиный рык.