Czytaj książkę: «Последняя воля Марии Гринн»
ГЛАВА 1 Вдохновение
Штат Висконсин, Северная Америка. 2013 год, 22 января.
Голос из приёмника был слишком бодрым для такого часа.
«Сегодняшний день подарит нам спокойную, тёплую погоду. В северной части страны осадков не ожидается. Температура ночью — минус двадцать пять градусов по Цельсию, днём — минус двадцать. Спасибо за внимание. Будьте счастливы. Сорок пятая станция желает вам крепкого здоровья и не забывайте одеваться теплее!»
Алан сидел в единственном мягком кресле комнаты №6 отеля «Скай Ски Хостел» и смотрел на приёмник так, будто тот только что оскорбил его мать. Он не любил этот голос — приторно-сладкий, как дешёвый сироп, которым поливают блины в придорожных закусочных. Не любил слово «подарит» — погода не может ничего дарить, она просто есть. Не любил «минус двадцать пять» и «минус двадцать» — какая, к чёрту, разница, если за окном всё равно белое безмолвие, которое тянется до самого горизонта и, кажется, дальше, до самого края земли, где небо смыкается со снегом и уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.
«Эту чушь я больше не могу слушать», — подумал Алан, хотя знал, что будет слушать. Он всегда слушал. Приёмник был единственным голосом из мира, который остался там, за сугробами, за лесами, за сотнями миль замёрзших дорог. Иногда ему казалось, что если выключить приёмник, то внешний мир перестанет существовать вовсе — растворится, как утренний туман, оставив только отель, снег и его самого, сидящего в кресле с чашкой давно остывшего кофе.
Он переключил канал.
«— Желаете новые волосы?! Длинные и густые, даже в такую суровую погоду...»
Щелчок.
«— Новая зубная паста поможет избавиться от трещин на эмали зубов, даже при минус сорока градусах! Не жди!»
Щелчок.
«— Позвони прямо сейчас, и ты получишь нашу замечательную пуховую куртку...»
Алан резко нажал на кнопку, и голос оборвался. В комнате стало тихо. Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной. Она имела плотность, текстуру. В ней слышалось, как где-то глубоко под полом гудит генератор, как ветер облизывает стены снаружи, как снежинки ударяются о стекло и тают, превращаясь в капли, которые медленно ползут вниз, оставляя за собой мутные дорожки. Алан знал эти звуки. Он слышал их каждый день вот уже три года. Они стали его музыкой, его радио, его голосами из того мира, который он теперь называл домом.
Он откинулся на спинку кресла. Кожа под ним была старая, потрескавшаяся, но мягкая — она запомнила форму его тела, облегала его, как перчатка. Справа, на расстоянии вытянутой руки, стоял письменный стол.
«Островок счастья» — так Алан называл его про себя, и это имя прилипло к столу так крепко, что он уже почти забыл, как называл его раньше. Стол был лишён каких-либо плотницких изысков: простая столешница из светлого дуба, две тумбы по бокам, выдвижной ящик посередине. Никакой резьбы, никаких инкрустаций, никаких попыток быть красивее, чем он есть. Именно это Алан в нём и ценил. Стол не притворялся. Он был честным, прямым, надёжным. Единственным, кто за три года ни разу его не подвёл.
На столе лежали мятые листы — десятки, сотни листов, исписанных мелким, нервным почерком. Алан перечитывал их иногда по ночам, когда не мог уснуть, и каждый раз находил в них что-то новое. Мысль, которая сегодня казалась гениальной, завтра рассыпалась в прах. Идея, вчера казавшаяся бессмысленной, сегодня открывалась с неожиданной стороны. Он писал о системах. О том, как люди выстраивают их, чтобы защититься от хаоса, и как хаос всё равно прорывается сквозь любые барьеры. О том, что человек — это не продукт, как уверяют учебники социологии, а штучный товар, единственный в своём роде, неповторимый, незаменимый. И о том, что эти красивые слова разбиваются о реальность, как волны о скалы, стоит только выйти на улицу и посмотреть, как люди проходят мимо друг друга, не поднимая глаз.
Иногда ему казалось, что он пишет книгу. Иногда — что он пишет письмо самому себе. Иногда — что он просто чернит бумагу, чтобы не сойти с ума от тишины.
За окном было бело. Бело и плоско. Снег шёл уже третьи сутки, и, казалось, весь мир превратился в один огромный сугроб, в котором отель был единственным тёплым пятнышком. Алан смотрел на облака — тяжёлые, свинцовые, наполненные тоннами снега, которые всё никак не могли высыпаться до конца. Они висели над землёй, как потолок, как крышка, как последняя граница между ним и всем остальным.
Он чувствовал, как где-то в глубине, под рёбрами, начинает зарождаться тоска. Не та острая, которая сжимает горло и выжимает слёзы, а тягучая, вязкая, которая растекается по телу, как холодный сироп, и заставляет всё внутри замереть. Он знал это чувство. Оно приходило всегда, когда он слишком долго сидел без дела, когда мысли начинали ходить по кругу, когда ответы, которые он искал, ускользали, как рыбы в мутной воде.
«Нельзя так», — сказал он себе. — «Нельзя превращаться в мягкую безынициативную губку».
Губку в квадратных штанах. Он усмехнулся от собственной мысли. Эту картинку — мужчину в квадратных штанах, сидящего в кресле и медленно впитывающего в себя тишину, — он видел по телевизору, в одном из тех мультфильмов, которые крутили по вечерам, когда уже ничего лучше не оставалось. Тогда это казалось глупой шуткой. Теперь — почти пророчеством.
Он поднялся. Кресло скрипнуло, выпуская его из своих объятий.
Импровизированная кухня в углу комнаты была его второй гордостью после письменного стола. Маленькая холодильная камера, двухкомфорочная электроплита, раковина, которая вечно засорялась, и несколько полок с посудой. Алан оборудовал её сам, на свои деньги, и даже получил за это нагоняй от Питера Брука, владельца отеля.
«Скоро все захотят по кухне в номер, — говорил тогда Питер, нервно теребя галстук. — Что мне теперь, поваров разогнать?»
Алан не спорил. Он вообще редко спорил с Питером. Это был нервный, обидчивый молодой человек, который появлялся в отеле раз в месяц, чтобы проверить, всё ли на месте, и снова исчезал, оставляя после себя запах дешёвого одеколона и беспокойство. Сейчас Питера не было, и Алан был этому рад.
Он открыл холодильник. Пустота ударила в лицо холодом и запахом застоявшегося воздуха. Алан заглянул внутрь, надеясь, что чудо всё-таки случилось и вчерашний кусок ветчины каким-то образом воскрес из мёртвых, но нет. На полке лежала только пачка масла, начатая ещё в прошлом году, и два яйца, которые, наверное, уже помнили прошлую зиму.
«Ветчина превратилась в древний артефакт», — подумал Алан, вспоминая, как три недели назад уронил её останки под плиту, не в силах выбросить их в мусорное ведро. Он тогда поклялся, что больше никогда не будет питаться одними сухофруктами, но клятвы, как известно, имеют свойство забываться.
Он закрыл холодильник, постоял секунду, глядя на свою жалкую кладовую, и понял, что выхода нет. Нужно идти в магазин.
Одевался он медленно, с той тщательностью, которая в этом климате была не роскошью, а необходимостью. Термобельё, шерстяной свитер, тёплая куртка с капюшоном, ботинки на толстой подошве, которые не скользили на льду. Шарф, который связала ему мать, — слишком длинный, неудобный, но он всё равно носил его, потому что это был единственный кусочек дома, который он взял с собой. Перчатки. Шапка, над которой Грегори однажды пошутил, что она делает Алана похожим на эскимоса.
Он остановился перед маленьким зеркалом на дверце шкафа и посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел человек, которого он не сразу узнал. За три года его лицо изменилось. Не сильно, но заметно. Скулы стали острее, кожа бледнее, под глазами залегла тень, которая не проходила, сколько бы он ни спал. Взгляд стал глубже, тяжелее. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на вещи слишком пристально, слишком долго, как будто пытается разглядеть в них что-то, что ускользает от обычного взгляда.
«Это работа», — говорил он себе. — «Это просто работа».
Он думал о своей работе — о том, что он пишет, о том, что ищет, о том, зачем он здесь, в этом снежном плену, в этом добровольном изгнании. Детский вопрос «Кто я?» никогда его не волновал. Он всегда знал, кто он. Его волновал другой вопрос, более сложный, более мучительный: «Кто мы?»
И в этом вопросе была вся его жизнь. Жизнь социолога и писателя.
Он вышел в коридор. Половицы скрипнули под ногами — вторая, седьмая, двенадцатая. Он знал их все наизусть. Коридор тянулся в обе стороны, тускло освещённый бра на стенах. В воздухе пахло воском для полировки и, как всегда, кофе — этот запах проникал сюда из кухни на первом этаже, поднимался по лестнице, растекался по коридорам и оставался здесь навсегда, как память о завтраках, обедах и ужинах, которые съели до него.
Спускаясь по лестнице, Алан машинально наступил на доску, которая пружинила сильнее других. Та самая, которой заменили пролом после того, как в 1992 году Энтони Хаммер провалился под собственной тяжестью. История эта была местной легендой — о ней рассказывали все, от Сильвии до Питера Шарка, и каждый раз с новыми подробностями. Алан любил эту историю. В ней было что-то уютное, домашнее, как старая сказка, которую рассказывают перед сном.
Он спустился в холл. Здесь было пусто. Люстра с электрическими свечами горела тусклым, тёплым светом. В камине не было огня, но от камней всё равно исходило сухое тепло — геотермальный подогрев, который Зак Браун провёл под полом ещё в восьмидесятых. Алан задержался на секунду у колонны с фотографиями, глядя на чёрно-белые снимки гостей, которые приезжали сюда десятилетия назад. На одной из них, в самом углу, он нашёл Марию. Молодую, улыбающуюся, с платком на голове, она стояла рядом с высоким мужчиной с трубкой — Заком Брауном. Алан смотрел на её лицо и пытался понять, что она видела тогда, что чувствовала, о чём думала, глядя в объектив.
Он не нашёл ответа.
Магазин находился в десяти минутах ходьбы от отеля. Дорога туда была самой привычной, самой избитой тропой, которую Алан протоптал за три года. Он шёл медленно, потому что спешить в такую погоду было бессмысленно, и потому что холод обжигал лёгкие, если дышать слишком глубоко.
Снег скрипел под ботинками. Этот звук — сухой, хрустящий — был единственным, что нарушало тишину улицы. Мир вокруг замер. Дома, деревья, машины — всё было укрыто белым одеялом, приплюснуто, придавлено тяжестью снега. Небо висело низко, и казалось, что, если протянуть руку, можно дотронуться до облаков.
Алан думал о том, что он пишет. О системах. О нормальности. О том, что значит быть человеком в мире, где всё разложено по полочкам, где каждому приклеен ярлык, где каждый должен быть понятным, предсказуемым, удобным. Он думал о том, что сам стал частью этой системы, что его жизнь в отеле — это тоже система, с её ритуалами, привычками, повторяющимися днями. И что он, как настоящий социолог, должен был бы радоваться этому, но почему-то вместо радости чувствовал только тяжёлую, давящую пустоту.
Магазин встретил его теплом и светом. Алан снял шапку, провёл рукой по волосам, чувствуя, как они трещат от статического электричества. Взял корзину и пошёл между рядами, почти не глядя по сторонам.
Куриные полуфабрикаты. Хлеб для сэндвичей. Кофе. Молоко. Всё, как всегда. Всё как вчера. Всё как позавчера.
Он уже собирался идти к кассе, когда его взгляд упал на девушку.
Она стояла у витрины с напитками, рассматривая банки зелёного чая. В ней не было ничего примечательного — обычная девушка, каких много, которая следит за модой, но не слишком усердно. Джинсы, тёплый свитер, куртка, расстёгнутая, потому что в магазине было жарко. Лицо слабо припудрено, что подчёркивало её природную бледность. В корзине у неё лежали зелёный чай, мармелад, пара банок консервы и что-то ещё, что Алан не смог рассмотреть, потому что в этот момент она повернулась и их взгляды встретились.
Секунда. Две. Она отвела глаза первой, и Алан сделал то же самое, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Он не знал, почему этот короткий взгляд заставил его сердце биться быстрее. Может быть, потому что за три года он отвык от людей, от их лиц, от их взглядов. Может быть, потому что в её глазах было что-то знакомое, что-то, что он уже видел раньше, но не мог вспомнить, где.
Он расплатился и вышел на улицу, чувствуя, как холод обжигает лицо. Девушка осталась в магазине. Он больше не обернулся.
Дорога назад показалась короче. Алан почти бежал, хотя бежать в ботинках на толстой подошве было неудобно. В голове у него крутились мысли, обрывки фраз, которые складывались в предложения, а предложения — в абзацы. Он чувствовал, как где-то внутри, в том месте, которое он называл своим «островком», начинает разгораться огонь. Не тот яркий, который сжигает всё на своём пути, а ровный, спокойный, который даёт тепло и свет.
Девушка в супермаркете стала катализатором. Не потому, что в ней было что-то особенное. А потому, что её лицо, её взгляд, её случайное присутствие в его жизни — всё это напомнило ему о том, что мир существует. Что за пределами отеля, за пределами сугробов и снегопадов, есть люди. Живые, настоящие, со своими историями, своими тайнами, своими вопросами.
Он поднялся на второй этаж, перешагивая через знакомые скрипучие ступени, вошёл в комнату, бросил пакет с продуктами на кухонный стол и рухнул в кресло. Рука сама потянулась к ручке.
«Островок счастья» ждал.
Он писал быстро, почти не задумываясь, давая мыслям течь свободно, как воде, которая прорывает плотину. Слова ложились на бумагу неровными строчками, загибались, обрывались, снова начинали. Он писал о творчестве и любви, об утопии и системе, о нормальности, которая оказалась мифом, о страхах, которые движут людьми, о ярлыках, которые мы вешаем друг на друга, чтобы проще было жить.
«Что такое творчество? Зачем человеку творчество? Есть ли любовь в творчестве? Любовь утопична? Может ли утопия стать проектом развития общества? Всё это вопросы... Или же структуры выживания, сухо и цинично побуждающие нас к действию?»
Он писал о маньяках и праведниках, о предательстве, которое оказалось просто термином, о друзьях, которые могут быть хуже, чем мы о них думаем, и о том, что это говорит о нас самих. Он писал о хаосе, который мы так боимся, но без которого не можем жить. О мотивации, которая стала самым популярным словом в дилетантских кругах. О системе, которая управляет нами, даже когда мы думаем, что управляем собой.
«Страх, зависть, ненависть, коварство, тщеславие, жадность — вот те слагаемые нормального человека в современном обществе. Это то, что всегда будет объединять. Главное — определить, против кого бояться, кому завидовать, кого ненавидеть... Мотивирует? Неправда ли?»
Он остановился. Ручка замерла на полуслове. Мысли, которые ещё секунду назад текли свободно, вдруг застыли, превратились в лёд, который не могли растопить никакие усилия. Алан смотрел на последнюю фразу, и она казалась ему фальшивой. Натянутой. Неправильной.
Он ещё несколько минут держал ручку в руке, надеясь, что вдохновение вернётся, что он найдёт ту самую искрящуюся истину, которая делала его текст живым. Но нет. Вулкан, который извергал фразы и предложения, затих, покрывшись густым и тяжёлым дымом.
Алан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
«На этот раз я отчаиваться не собираюсь», — подумал он, и в этой мысли было больше надежды, чем уверенности.
Он открыл глаза, посмотрел на исписанные листы, и ему показалось, что вся его работа — это всего лишь попытка неумелого творца прыгнуть выше головы. Но даже эта мысль не смогла испортить ему настроение. Он писал. Он снова писал. И это было важнее всего.
Он поднялся и побрёл на свою маленькую кухню. В голове всё ещё гуляло лёгкое возбуждение — то самое, которое всегда оставалось после хорошей работы. Он открыл пакет с продуктами, достал хлеб, куриные полуфабрикаты, кофе. Поставил чайник на плиту.
В углу комнаты стоял сундук.
Алан замер, глядя на него. Он точно помнил, что этого сундука здесь не было, когда он уходил в магазин. Не было вчера. Не было позавчера. Он появился только сейчас, за те полчаса, что Алан отсутствовал.
«Наверное, кто-то из персонала не донёс его до чулана», — подумал Алан, но мысль прозвучала неубедительно даже для него самого.
Он подошёл к сундуку, наклонился, рассматривая его. Бежевый, прямоугольный, без замков, без петель, без каких-либо признаков того, что его можно открыть. На передней стороне — надписи на непонятном языке. Верхняя часть была рассечена прорезью, которая шла по всем сторонам, и Алан подумал, что выше этой прорези должна быть крышка. Но как бы он ни старался, как бы ни тянул, крышка не поддавалась.
«Ладно, — сказал он себе. — Разберусь потом».
Он вернулся к плите, соорудил башню из купленных продуктов на столе, съел ужин, почти не чувствуя вкуса. Мысли его были далеко — в тех словах, что он написал, в тех, что ещё только предстояло написать. Он представлял, как его произведение будет стоять на полках книжных магазинов, как люди будут брать его в руки, читать, думать, спорить.
Он допил молоко, поставил чашку на стол и рухнул на кровать. Глаза закрылись сами собой. В голове всё ещё крутились обрывки фраз, но они становились всё тише, всё дальше, пока не растворились в темноте.
Сундук в углу комнаты стоял неподвижно.
И в этой неподвижности было что-то от ожидания.
ГЛАВА 2 Резкий поворот
Вдохновение покинуло его так же внезапно, как и пришло. Сначала Алан чувствовал только лёгкую пульсацию в висках — ту самую, которая всегда появлялась, когда он слишком долго сидел в одной позе, сгорбившись над бумагой. Потом к пульсации добавилась тяжесть, медленно расползающаяся от затылка к глазам, и он понял, что пора остановиться. Но остановиться было трудно. Мысли текли, обгоняя друг друга, и ему казалось, что если он сейчас оторвётся от стола, то потеряет что-то важное, что-то, что больше никогда не вернётся.
Он ошибся.
Мысли исчезли сами, растворились, как дым в открытом окне, оставив после себя только пустоту и усталость. Алан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В комнате пахло бумагой, чернилами и холодом, который просачивался сквозь оконные рамы несмотря на то, что батареи работали на полную мощность.
Он сидел так несколько минут, может быть, полчаса — он потерял счёт времени. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими, и единственное, чего ему хотелось, это лечь и провалиться в сон, который не приносил снов. Он поднялся, шатаясь, добрался до кровати и рухнул на неё, даже не раздеваясь.
Сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей, и слушал, как где-то далеко, возможно, в подвале, гудит генератор. Этот звук стал частью его жизни, как дыхание или биение сердца. Он уже не замечал его днём, но по ночам, в тишине, гул становился громче, плотнее, и иногда Алану казалось, что он слышит в нём не просто работу машины, а что-то ещё — ритм, который не подчинялся законам физики, пульсацию, которая шла не от двигателя, а от чего-то более глубокого, скрытого в самом фундаменте отеля.
Он уснул, когда за окном начал танцевать вальс с уличными фонарями полумрак.
Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Это было странное ощущение — он ещё не вернулся из сна, но уже чувствовал чужое присутствие, чужое дыхание, чужую руку на своём плече. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Грегори.
— Алан, — тихо сказал юрист. — Ты опять упал с кровати.
Алан моргнул. Огляделся. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, лицом к стене. Рубашка выбилась из брюк, волосы слиплись на лбу. Голова гудела, и на затылке он нащупал твёрдый, болезненный бугор.
— Чёрт, — сказал он, садясь. — Опять.
— Третий раз за этот месяц, — заметил Грегори, протягивая ему руку. — Тебе стоит что-то с этим сделать. Поставить ограждение, например. Или спать на полу специально, чтобы не мучиться.
— Я подумаю об этом, когда вернусь в Нью-Йорк, — пробормотал Алан, принимая помощь. Грегори был крепче, чем казался, — он поднял Алана с пола одним рывком, даже не запыхавшись.
Наступило утро. Это было видно по свету, который падал из окна — золотистому, прозрачному, как молодое вино. Солнце только поднялось, и его лучи скользили по поверхности снега, заставляя его искриться тысячами огней. В комнате пахло кофе.
Алан втянул носом воздух. Кофе был свежемолотый, с лёгкой горчинкой и нотками корицы — так варила только Сильвия. Запах поднимался с первого этажа, просачивался сквозь щели в полу, поднимался по лестнице, растекался по коридорам, и к тому времени, когда достигал комнаты №6, становился уже не просто запахом, а обещанием нового дня.
— Сильвия уже встала, — сказал Грегори, поправляя галстук. Сегодня на нём был фиолетовый с ярко-зелёными ромбами — Алан не помнил, чтобы видел этот раньше. — Я заехал пораньше, чтобы застать тебя до завтрака. Нам нужно поговорить.
Алан кивнул, хотя голова всё ещё гудела, а мысли путались. Он прошёл в уборную — она была в конце коридора, и путь к ней был выверен до миллиметра: двадцать три шага, поворот налево, ещё двенадцать, дверь, которая всегда скрипит, если не приподнять её за ручку. Он умылся, пригладил волосы, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в целом он выглядел неплохо — по крайней мере, для человека, который провёл ночь на полу.
Когда он вернулся, Грегори уже сидел в кресле, разложив на столе какие-то бумаги. Очки он надел на самый кончик носа, и это придавало ему вид строгого профессора, который вот-вот начнёт лекцию. Но Алан знал, что за этой строгостью скрывается человек, способный на искреннюю заботу. Грегори был из тех, кто не говорит лишних слов, но всегда приезжает, когда нужно. Всегда звонит. Всегда помнит.
— Ты голоден? — спросил Алан, застёгивая рубашку. — Сильвия наверняка уже наготовила.
— Голоден, — признался Грегори. — Но сначала дело. Садись.
Алан сел на край кровати, чувствуя, как пружины матраса прогибаются под его весом. Грегори снял очки, протёр их платком, снова надел. Этот жест он повторял всегда, когда собирался сообщить что-то важное. Алан знал это и внутренне приготовился.
— Твоя бабушка, — начал Грегори, перебирая бумаги, — умерла двадцать шестого августа две тысячи девятого года. Ты это знаешь.
Алан кивнул.
— За полгода до смерти она попросила меня зарезервировать для неё ячейку в городском банке. Назвала её... — он заглянул в бумаги, — «Искренность зимнего поцелуя».
Алан почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль, а скорее предчувствие, смутное и тревожное. Он не знал, что бабушка брала ячейку в банке. Она никогда не говорила об этом.
— Ячейку? — переспросил он. — Зачем?
— Не знаю, — признался Грегори. — Но она велела мне навестить эту ячейку ровно за месяц до того, как истечёт срок твоего пребывания здесь. То есть два дня назад.
Он замолчал, глядя на Алана поверх очков. В его глазах было что-то, чего Алан не мог прочитать: то ли сожаление, то ли растерянность.
— И что? — спросил Алан, хотя уже знал ответ.
— Ячейка была пуста, — сказал Грегори. — Совершенно пуста.
В комнате стало тихо. Алан слышал, как тикают часы на стене — они всегда тикали чуть быстрее, чем следовало, и это сводило его с ума в первые месяцы, а потом он перестал замечать. Сейчас он слышал их снова. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отдавался в висках.
— Пуста? — повторил он. — Как пуста?
— Я тоже не поверил, — сказал Грегори. — Попросил администратора проверить записи. Он сказал, что никакая Мария Гринн ничего не клала в эту ячейку. Но ячейка ежемесячно оплачивалась на протяжении всего этого времени. Кем — неизвестно.
Алан встал. Прошёлся по комнате, чувствуя, как под ногами скрипят половицы. Он знал каждую из них. Знал, куда наступить, чтобы не шуметь, и куда — чтобы, наоборот, разбудить соседей. Сейчас он наступал не глядя, и каждая пятая половица издавала жалобный, пронзительный звук, как будто дом жаловался на его тяжесть.
— То есть, — сказал он, останавливаясь у окна, — она меня обманула? Заставила жить здесь три года ради пустой ячейки?
— Я не думаю, что она тебя обманывала, — мягко сказал Грегори. — Мария была не из тех, кто поступает бессмысленно. Если она просила меня навестить ячейку именно за месяц до окончания срока, значит, она хотела, чтобы я сообщил тебе о том, что она пуста. Это часть её замысла.
Алан повернулся к нему. Солнце светило прямо в глаза, и он прищурился.
— Какого замысла?
— Не знаю, — честно ответил Грегори. — Но я обещал ей, что прослежу за выполнением условий. И я прослежу. А ты — ты должен успокоиться и не делать поспешных выводов. Я сейчас еду в город, попробую найти ещё какую-нибудь информацию. Администратор сказал, что после смерти Марии какой-то мужчина приходил и интересовался ею. Может быть, это ключ.
— Какой мужчина?
— Он не записал имя. Но я попробую найти.
Грегори поднялся, собрал бумаги, сунул их обратно в портфель. Алан смотрел на его руки — крупные, с узловатыми пальцами, но аккуратные. Руки человека, который умеет и писать, и забивать гвозди, и держать за плечо того, кто упал с кровати посреди ночи.
— Перечитай завещание, — сказал Грегори, протягивая ему копию. — Я привёз тебе её. Может быть, ты найдёшь в нём то, что мы упустили. И, Алан... не уезжай отсюда до двадцатого февраля. Ты понял?
— Понял, — тихо сказал Алан.
Они вышли в коридор. Грегори надел куртку, застегнулся до самого подбородка, натянул шапку. Он всегда одевался так, словно собирался в экспедицию на Северный полюс, и Алан каждый раз улыбался этому, но сейчас ему было не до улыбок.
— Передавай привет родителям, — сказал он, когда Грегори уже взялся за перила. — Скоро увидимся.
— Обязательно, — ответил Грегори. — И не переживай. Мы разберёмся.
Он спустился по лестнице, и его шаги — тяжёлые, уверенные — затихли внизу. Алан постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, потом повернулся и пошёл обратно в комнату.
В коридоре было тихо. Слишком тихо. Даже часы, которые всегда тикали в холле на первом этаже, казалось, замерли. Алан остановился у своей двери и прислушался. Ничего. Только кровь шумит в ушах, только сердце стучит где-то в горле, только где-то далеко, на самом пределе слышимости, звенит что-то тонкое, высокое, похожее на...
Колокольчик.
Алан замер. Звук был едва уловимым, как воспоминание, как звук, который ты слышал во сне и теперь не уверен, был ли он наяву. Но он был. Алан знал это. Он слышал его вчера, когда поднимался по лестнице, и сегодня, когда стоял в коридоре. Колокольчик звенел где-то на первом этаже, может быть, в подвале, может быть, за стенами, в тех пустотах, которые были проложены для лифтов Зака.
Он вошёл в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось. Он не знал, почему этот звук так действует на него. Может быть, потому что он напоминал ему что-то из детства, что-то забытое, что-то, что было связано с бабушкой. Может быть, потому что в этом звуке было что-то неправильное, что-то, что не вписывалось в привычный ритм отеля.
Он подошёл к «островку счастья», положил завещание на стол, сел в кресло. Бумаги Грегори были сложены аккуратно, скреплены скрепкой. Алан разогнул её, развернул листы и начал читать.
Завещание было написано красивым, старомодным почерком, с завитушками, с нажимом, который оставлял глубокие следы на бумаге. Мария писала так всегда — даже список продуктов у неё выглядел как стихотворение. Алан читал знакомые строки, те, что слышал три года назад, когда Грегори зачитывал их вслух в душной комнате адвокатской конторы.
«...Я многое повидала на этом свете, родные мои, но это место подарило мне душевное спокойствие и умиротворение. Там постоянно идёт снег, но, когда погода дарит солнечные дни, всё вокруг словно расцветает! А этот замечательный и весьма галантный Зак Браун, его улыбка всегда поднимала мне настроение. «Скай Ски Хостел» — это маленький зимний рай. Там никогда не бывает шумно, но всегда найдётся с кем поговорить. Я очень люблю этот отель, его тёплое помещение и уют, словно объятия матери заставляют забыть о проблемах и поверить в сказку. Я очень хочу, чтобы Алан прочувствовал это и отправился туда сразу же после моей смерти и пожил там. Я завещаю тебе, Алан Гринн, «Искренность зимнего поцелуя», но забрать его сможешь, только когда пройдут твои три года в этом отеле. Грегори присмотрит за тем, чтобы ты не скучал...»
Он перечитал эти строки трижды, но не нашёл в них ничего, кроме красивых слов. Ни намёка, ни скрытого смысла, ни тайного послания. Только воспоминания, только чувства, только желание, чтобы он оказался здесь, в этом отеле, в этом снегу, в этой тишине.
Но зачем? Зачем она отправила его сюда, если в ячейке ничего не было? Зачем заставила ждать три года, если ждать было нечего?
Он отложил бумаги, подошёл к окну. Солнце уже поднялось выше, и снег за окном сверкал так ярко, что глазам было больно. На парковке стояла машина Грегори — серая, неприметная, она медленно выезжала на дорогу, оставляя за собой две тёмные колеи на белом поле. Алан смотрел, как она исчезает за поворотом, и чувствовал, как внутри него растёт что-то тёмное, тяжёлое, что-то, что он не мог назвать ни гневом, ни отчаянием.
Он отошёл от окна, взял с «островка счастья» завещание, свернул его и сунул в карман брюк. Потом надел куртку и вышел в коридор.
Он спустился на первый этаж, прошёл мимо стойки регистрации, за которой никого не было, и направился к кухне. В холле было пусто, только камин тихо гудел, поддерживая тепло. Колонна с фотографиями в углу казалась сегодня больше, чем обычно, её тень падала на пол, и в этой тени Алану почудились очертания человека. Он моргнул — тень исчезла.
На кухне было жарко и пахло свежим хлебом. Сильвия стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Услышав шаги, она обернулась, и Алан увидел на её лице выражение, которое не мог сразу прочитать. Грусть? Нет, скорее сожаление.
— Алан, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Ты завтракать?
— Не сейчас, — ответил он. — Сильвия, вы не видели... не слышали колокольчик? Где-то здесь, в отеле?
Она удивлённо подняла брови.
— Колокольчик? Нет, милый. Здесь нет колокольчиков. Только на входной двери, но он давно сломан.
Алан кивнул, хотя знал, что слышал его. Он взял со стола чайник кофе, который Сильвия приготовила для Грегори, и направился к выходу.
— Алан, — окликнула его Сильвия. — Мистер Грегори Палмер... он не будет завтракать?
