Центральный стадион. Вечер, наступают сумерки. На футбольном поле сидят и лежат люди. Слышен приглушенный говор, чьи-то проклятия, чьи-то стоны, детский плач. С репродукторов постоянно читают Коран. Чтение не прерывается, то, становясь громче и заглушая все звуки, то вновь утихая. Узники стадиона практически неподвижны, лишь изредка пройдет кто-то, но тут же освещается лучом прожектора и через мегафон раздается требование прекратить движение. В центре сцены лежит Мария. Ее голова покоится на коленях Ларисы. Она бредит.
Мария. (что-то бормочет горячечно, а потом вскрикивает, порываясь подняться) Ваня! Ваня! Куда ты? Иди сюда, я здесь! Мы все здесь… А! Вот ты теперь какой. Я и не думала… я бы никогда не подумала, что ты… именно ты… станешь таким. Нет-нет! Я не верю! Я никогда не поверю в это! Ты не такой… нет, ты никогда не был таким… таким, как они. Ты никогда не был бессердечным. Ты никогда не был жестоким. Нет, напротив… ты всегда был добрым… нежным… что же теперь с тобою стало? Что же со всеми вами стало? Ваня! Почему ты молчишь? Скажи же что-нибудь! Ответь мне – что это такое вы сотворили? Что же вы натворили? А?! Ведь это бесчеловечно! О-ох! (откинувшись опять на колени дочери, всхлипывает)
Лариса. (плачет) Мама! Перестань, прошу тебя, перестань, пожалуйста! Его здесь нет.
Мария. А?! Доча, ты? Подай-ка попить… пить так хочется ужасно. (шарит руками по пуговицам, словно желая расстегнуть жакет) Как здесь жарко! Как солнце палит… так немилосердно. Как хочется пить! Лариса! Подай мне водички… не надо чаю… не нужно кофе… простой водички из-под крана… да, простой воды из-под крана…
Вдруг в певучее чтение Корана врывается гул самолетных двигателей, и тут же лучи прожекторов взмывают в небо. Забухали скорострельные зенитные установки, застрекотали пулеметы. С неба на парашютиках опускаются мешки с продовольствием, питьевая вода в пластиковых бутылках и медикаменты в аптечках с нарисованными на них красными крестами и полумесяцами. Замелькали листовки. Один парашютик с пластиковыми бутылками опустился возле Ларисы. Девочка откладывает голову матери с колен и хватается за пакет с пластиковыми бутылками. Тем временем какой-то мальчик хватается за стропы парашюта.
Лариса. Мальчик, оставь хоть одну бутылку. Оставь, пожалуйста, для мамы.
Мальчик пытается вытащить одну бутылку из упаковки, но в этот момент подбежали боевики и стали отбирать мешки у заложников. Они в униформах, в руках резиновые дубинки, на поясах – кобуры пистолетов. Боевик с повязкой дежурного на рукаве вырвал стропы из рук мальчика, грубо толкнув его. К нему придвинулись двое парней из числа заложников.
Первый парень. Слушай, дай хоть детям напиться воды. Ты же не изверг!
Дежурный. Я не изверг, но я подчиняюсь приказу! А приказ был – не давать ничего.
Второй парень. Мы не просим у вас ничего. Но эту воду нам сбросили с самолета. Ведь дети страдают!
Дежурный. Я же сказал – не положено! (вытащив пистолет из кобуры) А ну назад!
Первый парень. (видя, что товарищ лезет на рожон, оттаскивает его от боевика) Не надо, ты ничего ему не сделаешь. Он попросту застрелит тебя.
Дежурный. Вот именно! Лучше успокойтесь, парни. Будет приказ – дадим воду, хоть залейтесь. (боевики уходят, унося мешки и упаковки)
Второй парень. Вот сволочи! (оглядывается по сторонам, не зная, что сделать; потом поднимает с земли листовку и читает) Граждане! Соотечественники! К вам обращается ваш президент. Нам известно, в каком положении оказались вы. Мы сейчас делаем все для того, чтобы облегчить ваше положение и все для того, чтобы освободить вас. Но руководители мятежа глухи к нашим призывам и предложениям. Город окружен, он в тройном кольце наших подразделений и ни один боевик не сможет уйти из города незамеченным. От решительных шагов нас удерживает нежелание кровопролития. Мы надеемся, что у мятежников возобладает все-таки разум, и они остановят это безумие. Но мы не будем бесконечно наблюдать за этим безобразием. Скоро, очень скоро мы положим ему конец. А пока мы призываем вас к терпению и выдержке. Мы каждый день будем сбрасывать вам продовольствие, воду и медикаменты. Вы не одни, вся страна, весь наш многонациональный народ с тревогой и надеждой наблюдает за событиями в вашем городе…
Боевики возвращаются, и дежурный вырывает листовку из рук заложника, ударив его резиновой дубинкой, а его подручные собирают листовки, лежащие на земле и находящиеся на руках у других заложников, угрожая пистолетами и дубинками.
Дежурный. (прочитав листовку, рвет на мелкие куски) Все это пустая бравада! Президент бессилен со всеми своими вооруженными силами. Можете не надеяться на него. (боевики уходят, переговариваясь и смеясь)
Мария. (вновь бредит) Ваня! Ванечка! Иди же сюда… почему ты уходишь? Почему не хочешь поговорить со мной? Ты считаешь нас кафирами? Но ведь я твоя мать… или для тебя это уже ничего не значит?
Ее голос заглушает усилившееся чтение Корана. Через некоторое время дежурный вновь возвращается. Он ведет за собой Жамал с дочерью и сыном. Они пораженно глядят по сторонам, на исхудавших людей, на стонущих больных, плачущих детей.
Дежурный. (подойдя к Ларисе) Новиковы – это вы?
Лариса. Да. (замечает Жамал и Гульнару) Тетя Жамал! Гульнара! (не выдержав, она разрыдалась)
Жамал. Лариса! (опускается рядом и прижимает голову девочки к своей груди и гладит по ней) Ну-ну, успокойся. Не плачь. (утирает ей лицо) Что с Марией?
Лариса. (не может успокоиться и говорит, перемежая слова всхлипами) Вот заболела… бредит… зовет Ваню, разговаривает с ним. (смотрит с ненавистью на боевика и тот, кивнув, уходит)
Мария. Лариса, доченька, дай, пожалуйста, воды… дай напиться. Так страшно хочется пить. Ну, пожалуйста!
Лариса. (всхлипывает) Вот, постоянно просит пить… где же я возьму воду?
Жамал. (наклонившись к Марии) Мария! Мария! Ты меня слышишь?
Мария. (приподняв голову) Жамал? Ты?!
Жамал. Да, я… вот и Гульнара с Бериком со мной.
Гульнара. (опустившись на колени) Теть Маша, здравствуйте.
Мария. Здравствуй… Гульнара. Ты… ты не знаешь… где Ваня?
Гульнара. (смутившись, опускает взор) Не знаю. Я его не видела. Он… он теперь такой занятой.
Берик. (сев на колени возле сестры и матери) Здравствуйте, Мария Петровна.
Мария. А… Берик?! И ты… здесь? (повернув лицо к Жамал) Как же так, Жамал?
Жамал. А этот шейх, мусульманин из мусульман, причислил нас к кафирам за то, что я высказала ему в лицо все, что о нем думала. Вот так мы и оказались тут.
Мария. А… Аскар?
Жамал. А что Аскар? Аскар теперь кусает локти, да уж теперь поздно. (трогает больной лоб) Ты заболела?
Мария. Нет… нет, я… просто устала… да, я так устала… я смертельно устала. Мне бы… мне бы отдохнуть… поспать немного. Но… я не могу… так хочется пить… да, так хочется отдохнуть, поспать… а Вани все нет. Где же он? (вновь начав бредить) А! Вот он! (порываясь подняться) Ваня! Ваня! Куда же ты опять? Иди сюда… я здесь… почему ты все время молчишь? Молчишь и проходишь мимо… (бормочет невнятно и горячечно, лишь можно разобрать имя ее сына)
Жамал. (оглядываясь по сторонам) Что же делать, а?
Лариса. (предельно усталым голосом) Даже не знаю…
Жамал. (приподнимаясь) Надо попросить у них воды.
Лариса. Бесполезно. Не дадут. Столько уже просили, даже для детей не дают, даже для кормящих матерей.
Тем временем к ним придвигаются женщины и мужчины, вокруг новоприбывших собирается несколько человек, в большинстве женщины.
Какой-то мужчина. Вы только что из города – как там?
Жамал. Немного лучше, чем здесь. Но там тоже не рай. Сегодня шейх Абдурахман учинил судилище, – одну молодую женщину засекли до смерти, одному парню отрубили руку, двоих девушек высекли, так сказать за нарушение формы одежды, и шейх Абдурахман говорит, что это только начало. Что в КПЗ ногу некуда поставить от преступников, ждущих суда шариата. В городе уже сказывается нехватка продовольствия, все товары первой необходимости отпускаются по специальным карточкам.
Какая-то женщина. (с грудным ребенком на руках) А что в городе говорят о нас? Там хоть знают, что здесь томится столько народу? Что люди, дети умирают? Или считают нас кафирами и думают, что так нам и надо?
Жамал. Да вы что! Вас кафирами считают только шейх и его боевики. Может быть, кто-то и знал правду о вас, а я, например, до сегодняшнего вечера думала, что всех вас давно вывезли из города. А, оказалось, – держат в заложниках. Мой муж сказал намедни… не знаю, стоит ли говорить… но вы же должны знать правду. В общем, тут все заминировано. И шейх в любой момент может взорвать стадион. Вот почему президент и воздерживается от решительных действий.
Женщина. (боязливо оглядывается, прижав к себе ребенка) Значит, мы все тут сидим на взрывчатке?
Жамал. Видимо так. Во всяком случае, так сказал мой муж.
Мужчина. А кто ваш муж?
Жамал. (немного замешкавшись с ответом) Мой муж… он имам городской мечети. Он был посвящен в дела мятежников. Но он не является членом партии Аль Хизб и он против экстремистов.
Мужчина. А ваш муж тоже здесь?
Жамал. Нет, он остался в городе.
Мужчина. В таком случае трудно поверить в то, что он против экстремистов.
Жамал. Нет-нет! Это не так. Просто шейх его использовал… обманул, обманул так же, как он обманывает всех, кто следует за ним. Как вот этих молодчиков. Они ведь не знают, что творят.
Толпа вокруг Жамал увеличилась настолько, что это заметили; на них сосредоточиваются лучи прожекторов, и по мегафону раздается требование разойтись. Люди нехотя возвращаются на свои места, так как к ним уже спешат боевики с дубинками в руках.
Жамал. (поднявшись, громко, чтобы ее услышали все) Люди! Знайте! Стадион заминирован! Мы все здесь заложники. Стадион будет взорван, как только начнется штурм города. Поэтому, нужно что-то делать для своего освобождения. Нельзя сидеть и ждать, когда мы все взлетим на воздух. Да, будут жертвы, кто-то из нас будет застрелен, но это не должно остановить нас. Ведь нам терять нечего, все равно стадион будет взорван, как только президент отдаст приказ штурмовать город. А приказ этот он отдаст! Рано или поздно, он это сделает. Не стоит сидеть и ждать, когда нас уничтожат, как бессловесных овец, которых держат для заклания.
К ней подходят боевики, и она замолкает.
Дежурный. Вы что это – призываете к восстанию? Имейте в виду – по всему периметру стадиона установлены пулеметы, сидят снайпера, и мы откроем огонь на поражение, как только вы попытаетесь что-либо предпринять. И не думайте, что мы дрогнем – таков приказ самого шейха. Так что советую вам сидеть тихо и не подбивать народ на неразумные действия. Что касается того, что стадион якобы заминирован, то это вредная дезинформация.
Жамал. Это не дезинформация. Вам самим стоит задуматься о собственной безопасности, ведь шейх не пощадит и взорвет и вас вместе с нами.
Дежурный. (смеется и к нему присоединяются остальные боевики) Ну-ну! Нафантазируете вы тут. Неужели вы думаете, что мы поверим, будто праведный шейх способен на такое вероломство? Что он готов пожертвовать своими соратниками. Успокойтесь, и вот, поужинайте. (протягивает один термос Жамал, остальные два достаются Гульнаре и Берику) Вот, возьмите, это для вас прислал тот, кого вы подозреваете в вероломстве и способности к злодейству.
Жамал. Кто это?
Дежурный. Вы не догадываетесь? Так знайте – сам шейх заботится о вас, хотя вы пытались осрамить его перед всем народом. Помните о его великодушии и не агитируйте народ против нас.
Жамал. Он что – решил купить нас такой малой ценой? Передайте ему – если он и впрямь такой великодушный, то пусть накормит хотя бы детей и кормящих матерей и позаботится о больных.
Дежурный. Накормит, накормит, как только сочтет нужным. А вы ешьте! Ешьте, мы подождем. Надо забрать термоса.
Тем временем Берик разбирает свой термос и, достав чай, передает Ларисе.
Берик. Лариса, на, выпей чаю.
Лариса делает жадно два-три глотка, но спохватывается и подносит посуду ко рту матери, приподняв другой рукой ее голову. Та никак не реагирует.
Лариса. Мама, на, выпей. Мама! Вот, попей чаю. (плаксиво) Ма-а-ма! Очнись же!
Дежурный вырывает у нее из рук посуду, расплескав чай, и возвращает Берику.
Дежурный. Мальчик, пей сам. Им не положено.
Жамал. (придвигается к Марии с чаем из своего термоса) Мария, на, выпей чаю. (дежурный препятствует, отводит ее руку с чаем)
Дежурный. Я же сказал – им не положено! Пейте сами.
Жамал. Почему? Разве не видишь – она умирает от жажды!
Дежурный. (пожав плечами) Мы подчиняемся приказу. Здесь мы никого не кормим. А этот ужин вам прислал сам шейх. Только для вас и ваших детей. Ешьте быстрее, нам некогда.
Жамал. (выплескивает чай прямо в лицо боевику) Подавись тогда своим ужином! (отбрасывает пинком термос и его подбирает один из боевиков)
Дежурный. (отпрянув, выпрямляется и утирает лицо, потом стряхивает влагу с униформы) Вы что это! Вы что себе позволяете!
Жамал. (поднявшись во весь рост) А вы что себе позволяете?! Устроили тут концлагерь! Или совсем в фашистов превратились?! (боевики тушуются, переглядываясь)
Гульнара. (тоже отодвигает свой, так и не вскрытый, термос) Какой же этот шейх негодяй!
Дежурный. Девушка, не оскорбляйте уважаемого шейха!
Жамал. (продолжает наступать) Будем! Что с нами сделаете? Будете бить? Бейте! Убейте! Но вам не заставить нас молчать. Ваш, так называемый шейх – негодяй и убийца!
Берик также собирает свой термос и ставит его рядом с термосом сестры.
Дежурный. Значит, отказываетесь от ужина?
Жамал. Да! Передай своему шейху, – ему не купить нас. Мы не продаемся.
Дежурный. (уходя вместе с другими боевиками) Ну что ж. Не хотите – не надо. Проголодаетесь – сами попросите.
Боевики уходят, унося термоса. Жамал, Гульнара и Лариса подавленно молчат.
Гульнара. Какие же они изуверы!
Жамал. Они же мусульмане! А их шейх – так вообще правоверный мусульманин, который знает, как можно унизить человека.
Сумерки уже сгустились, наступила ночь. Узники укладываются спать возле лежащей Марии, как могут. Жамал перекладывает подругу на свои ноги, стелет свой жакет и укладывает Ларису и Берика возле себя. Гульнара сидит, полусогнувшись, обняв свои колени и положив на них голову. Постепенно звуки стихают, прожектора гаснут и стадион погружается во мрак. Лишь безостановочно чтение Корана (пауза)
Потом сцена вновь освещается лучом прожектора, но узники неподвижны, они все в том же положении. К ним подходит дежурный боевик, он ведет за собой Ивана.
Дежурный. Новиковы! Вставайте! За вами пришли. (все, кроме Марии, приподнимаются и глядят по сторонам, ослепленные светом прожектора)
Иван. (бросается к матери и сестренке) Мама! Лариса! (тут он замечает Гульнару и Жамал и изумленно останавливается) Гульнара?! Тетя Жамал? А вы что здесь делаете?
Гульнара демонстративно отворачивается. Жамал пристально глядит на него и четко произносит слова, полные сарказма.
Жамал. Что мы здесь делаем? То же, что и твоя мать с твоей сестрой и тысячи горожан. Сидим на минах, мы ведь ваши заложники. Ждем, когда вы отправите нас, кафиров, на самое дно ада.
Иван. (кивает ей с виноватым видом и поворачивается к сестре) Лариса, я только сегодня узнал, что вы здесь. (опускается на колени возле матери и наклоняется к ней) Я думал, что вас давно вывезли из города. Мама! (видя, что она без сознания) Лариса, что с ней?
Лариса. (испепеляя его взглядом) Что – не видишь? Она умирает.
Иван. Как – умирает? Почему?
Лариса возмущенно отворачивается.
Жамал. И ты еще спрашиваешь?! Здесь каждый день умирают десятки людей. От голода, от жажды, от нервного стресса. Может, ты скажешь, что ничего об этом не знал? Не знал, что здесь томятся люди?
Иван. (изменившись в лице опускает голову, потом обращается к сестре) Лариса, я приехал за вами. Шейх разрешил мне забрать вас. (пытается поднять мать, чтобы унести, но в этот момент та издает предсмертный хрип, вся вытягивается в агонии и умирает, и парню ничего не остается, как вновь опустить ее на землю)
Лариса. (все поняв издает душераздирающий вопль) Мама! Мама! (хватаясь за мать) Мама, не умирай! Прошу тебя! Мама! А-а-а!
Иван встает, снимает головной убор и растерянно трет вспотевшее лицо и затравленно оглядывается.
Жамал. (наклоняется над телом усопшей, щупает ее пульс, припадает ухом к груди и затем выпрямляется) Мужайся Иван… твоя мама умерла. Отмучилась, бедная.
Лариса плачет навзрыд, упав на грудь матери. Иван вновь опускается на колени возле покойницы.
Иван. Не может быть… нет, она не умерла, она просто потеряла сознание. Лариса, погоди… (прикасается к Ларисе – та кричит, повернувшись к нему)
Лариса. Она умерла! Умерла! И ты ее убил! Ты! Ты ее убил!
Иван. Ты что, Ларис… ты что…
Лариса. Да! Ты ее убил! Ты! Вы все убийцы! Убийцы! А-а…
Иван вновь выпрямляется, не выдержав ее взгляда. Он смотрит на плачущую Гульнару, словно ища поддержки, делает движение в ее сторону, но та отшатывается от него, как от какого-то чудовища.
Гульнара. Нет-нет! Не приближайся! Не подходи! Лариса права – вы все тут убийцы!
Жамал. (Иван смотрит на Жамал с отчаянием на лице) Иван, наверное, тебе лучше уйти.
Иван. (помявшись) Да… да… я уйду. (отходит на пару шагов и вновь возвращается) Лариса, я заберу вас… тебя и… и маму.
Лариса. (вновь подняв лицо) Уйди! Уйди! Я не могу тебя видеть! Я не могу видеть эту форму. (вновь склонившись над телом матери) О-о! Мама моя! Бедная моя мамочка!
Иван. (обращаясь к Жамал) Но ведь я не могу оставить их здесь. Шейх мне разрешил…
Жамал. (зло, перебивая) Вот, поди к своему шейху, раз ты у него в такой чести, и попроси, потребуй, чтобы выпустили всех отсюда! Делай что хочешь – в ногах у него валяйся, за горло возьми – но добейся, чтобы освободили этих людей. Хотя бы женщин и детей. Иди!
Иван смотрит на нее, на Гульнару, на плачущую сестру, на труп матери, потом уходит, опустив голову и еле перебирая ногами.
Квартира Аскара. Окна наглухо зашторены. За столом, в одиночестве, обхватив руками голову, сидит имам Аскар.
Аскар. (отнимает руки и поднимает голову и говорит в пространство, продолжая вслух свои размышления) Достиг ли шейх своих целей? Да, теперь никто не согрешит. Девушки и женщины будут ходить в приличной одежде. Преступления прекратятся. Но изменил ли он людей? Изменил ли их сознание своими запретами? Да, в сознании этих людей теперь поселился страх. Но, если завтра законы шариата потеряют свою силу, то люди вновь начнут грешить. Женщины и девушки разденутся, проститутки займутся своим ремеслом, воры будут воровать, убийцы – убивать. А ведь их должно удерживать от преступлений вера в Аллаха, должна удерживать совесть. «Не убий! Не прелюбодействуй!» – эти заповеди должны быть укоренены в сознании людей, укоренены в результате воспитания. Но… (имам поворачивается к зрителям) но как у нас поставлено дело воспитания? Почему с каждым годом растет число преступлений? И каких преступлений! Неслыханных, чудовищных! Насилуют, а потом убивают детей! Обманом приучают подростков к наркотикам. Молодежь лишается будущего, еще не начав жить. И люди все глубже погрязают в грехе. Девушки, особо не задумываясь о последствиях, ложатся в постель с малознакомыми мужчинами, а потом идут на аборт или, родив, бросают невинных, беззащитных младенцев на произвол судьбы, как какую-то ненужную вещь. Мужчины соблазняют доверчивых девушек, чтобы только удовлетворить свою похоть. Потом этим двуногим животным и дела нет до своих детей, которые с самого своего рождения несут непомерный груз сиротства при живых родителях. Можно ли пасть ниже этого? Тут поневоле согласишься с шейхом. Он хочет одним махом покончить со всем этим безобразием, вычистить за один прием всю эту грязь. Может быть, он прав? Если его новый порядок сохранится, то с преступностью будет покончено. Может быть и вправду – чем сто раз говорить и убеждать, что воровать нехорошо, лучше один раз отрубить руку? Может быть и вправду – что не доходит через уши, дойдет через ягодицы и спины? Может быть, воспитание действенно только когда применяются розги и плетки? Не зря же говорят: «Даже медведя можно научить молиться при помощи палки»… (пауза) Но ведь мы не медведи. Ведь мы люди! И если прав шейх, то значит, люди ничем не отличаются от медведей? Нет! (имам решительно встает и продолжает говорить, прохаживаясь по комнате) Это ложь! Так нельзя! Лишь верное, горячее, сердечное, искреннее слово способно призвать человека к сознательному отказу от греха и преступления. Это слово должно быть живым, и тот, от кого исходит оно, должен набраться великого терпения, он должен быть готовым к великому труду, к подвижничеству. Только так! Другого пути нет! Потому как мы должны воспитать не примерных, дрессированных медведей, а примерных, сознательных людей. И превращать воспитание людей в дрессировку… это толкать человека к степени животного, обратить прогресс в регресс. Нет, шейх Абдурахман! Я с вами никогда не соглашусь. И я никогда не приму ваши методы…
В этот момент раздается звонок в дверь. Имам останавливается, смотрит в сторону двери с недоумением, потом на его лице появляется выражение радости и надежды и он, думая, что вернулись жена и дети, идет открывать. Но входит Халел. Его сопровождает помощник, который остается у входа. Он не участвует в разговоре. Время от времени он подходит к окну и выглядывает наружу, осторожно раздвигая пальцами шторы.
Халел. Ассаламу алейкум.
Аскар. (затворяет дверь, удивленно взирая на вошедших) Уа алейкум ассалам.
Помощник. Здравствуйте.
Аскар. Здравствуйте. Проходите. (Халел проходит и садится на стул, на который указал имам; сам имам опускается на другой, жестом приглашает сесть и того, кто остался у двери, но тот отказывается) Что-то не признал вас… вы?..
Халел. Мое имя Халел. Я сотрудник КНБ, командир спецподразделения госбезопасности по нейтрализации мятежа. Это подразделение было заброшено в город по специальному заданию руководства. Мы организовываем сопротивление мятежникам, ведем пропаганду среди офицеров и сержантов. И среди боевиков, членов партии Аль Хизб.
Аскар. Так. Но как вы решились придти ко мне? Ведь меня, наверное, считают соратником шейха Абдурахмана.
Халел. Нет, это не так. О вас отзываются как о честном и добром человеке. Как о здравомыслящем мусульманине, который пытается противодействовать экстремистам. И к тому же… есть важное задание, которое по плечу только вам. Вот поэтому я здесь. (достает лист бумаги и подает имаму)
Аскар. Что это?
Халел. Это и есть задание. Задание нашего руководства. Если хотите, задание президента.
Аскар. (читает, затем поднимает глаза к гостю и резким жестом возвращает бумагу Халелу) Нет! Вы что! Я не могу выполнить это задание.
Халел. (с нажимом) Можете. Да, это задание нелегкое. Но, кроме вас никто его не выполнит.
Аскар. (встает и начинает кружиться вокруг стола) О Аллах! Что за времена настали?! Теперь убийство возлагают на мусульманина, на имама. Больше никто на это не способен.
Халел. Простите, уважаемый. Говоря о том, что это задание по плечу только вам, я хотел сказать, что шейх никого, кроме вас к себе не подпускает. После ликвидации полковника Исмаилова он стал таким подозрительным, появляется на публике только после принятия исключительных мер собственной безопасности.
Аскар. (останавливается по другую сторону стола, опершись руками о спинку стула) Так это вы убили полковника!
Халел. Мы не убийцы. Решение о ликвидации полковника и шейха приняло руководство. Мы лишь выполняли приказ. Нам удалось сагитировать некоторых офицеров и сержантов гарнизона. Они теперь сходятся на том, что экстремистов нужно остановить. Но полковник Исмаилов оказался фанатиком, он уперся, и тогда… ну вы теперь сами знаете. Теперь, если удастся ликвидировать шейха Абдурахмана, то ситуация разрешится без большого кровопролития. Командование гарнизоном перейдет к здравомыслящим офицерам, и тогда мы легко справимся с кучкой боевиков. Мы бы и сейчас перешли к решительным действиям, но нас связало по рукам и ногам угроза взрыва стадиона. По нашим сведениям пульт управления взрывными устройствами находится в руках шейха. И никто, кроме него не знает, ни схемы минирования, ни совокупной мощности взрывных устройств. Теперь вы понимаете, что у нас нет другого выхода, кроме как ликвидировать его? Но именно теперь, после ликвидации полковника Исмаилова, шейх перестал показываться на публике. Сейчас он никого не принимает, никто из офицеров гарнизона не знает о его точном местонахождении. Ведь даже городскую мечеть он теперь посещает редко. И то только после того, как примет исключительные меры собственной безопасности.
Аскар. (возвращается и садится на свое место) Да, шейх теперь совершает намаз в своей персональной намазхане. Но он ссылается на нехватку времени.
Халел. Это отговорка. Он просто прячется от людей. Вот, поэтому мы и решили обратиться к вам. Поверьте, нам это решение далось нелегко. Мы и так думали, и эдак, но ничего другого не смогли придумать. А времени нет. Если мы не ликвидируем его…
Аскар. (поморщившись) Что это за слово! Словно речь идет о ликвидации утиля. Ведь это человек!
Халел. Хорошо. Будем называть вещи своими именами. Да, вам придется убить этого человека. В противном случае, он убьет. И убивает! Каждый день. Кроме той женщины, которую казнили по приговору суда шариата, и тех, кого ждет та же участь, каждый день из стадиона выносят с десяток трупов. Можете верить мне – это точные сведения. Если в ближайшие дни нам не удастся освободить людей, запертых в стадионе, начнется массовая их гибель. Они уже съели всю траву на футбольном поле. Они грызут дерево скамеек. Но сильнее голода их мучает жажда. Ведь они сидят без воды уже неделю! Больше! Сегодня уже пошли девятые сутки! Вы же понимаете, что такое сидеть девять суток без воды. (Халел смотрит на имама, но тот молчит, низко опустив голову) И вот, сегодня я получил по спецсвязи приказ – до пяти часов утра обезвредить взрывные устройства на стадионе. В пять часов начнется штурм города. Президент пойдет на это, даже под угрозой уничтожения стадиона, а значит и всех его узников. Потому что дольше ждать нельзя. Руководство уже убедилось – шейх и его окружение глухо к призывам и уговорам. Вы ведь сами понимаете – так больше продолжаться не может. Штурм состоится в любом случае. Это решено. А как только начнется штурм, шейх тотчас взорвет стадион. И погибнут десять тысяч человек. Вдумайтесь – десять тысяч! Подумайте – что хуже? Убить одного, или десять тысяч? И среди них сотни детей. Вспомните – ведь там и ваши дети.
Аскар. (поднимает лицо – на нем выражение беспредельного страдания) Я об этом помню каждый миг…
Халел. И неужели вы ничего не сделаете ради их спасения?
Аскар. Я постоянно говорю об этом с шейхом. Я прошу его освободить хоть женщин и детей. Я даже требую. Но он не соглашается. Он уперся. Потому что…
Халел. Потому что заложники – это главный козырь шейха. И он никогда не согласится освободить людей. Покуда президент не признает его автономию и не заключит с ним договор. Но президент никогда не пойдет на это. И правильно сделает. Потому что признай он сейчас эту автономию – завтра кто-нибудь учинит мятеж в другом городе и придется признавать другую автономию. Что станется тогда с нашим государством? Нет, у президента нет никакого права признавать автономию шейха Абдурахмана. Нет у него такого права! И тянуть бесконечно со штурмом он также не может. Внимание всего мира сейчас сосредоточено на ситуации в этом городе. Короче, у нас осталось времени до пяти утра. Мы еще можем спасти узников стадиона. Вы еще можете спасти!
Аскар. Я все понял. И… я даже готов признать необходимость… у… уб… ликвидации шейха Абдурахмана… да. Но я не смогу… я просто не смогу его убить. Нет, я не могу убить человека, каким бы ни был он, как бы он ни угрожал людям. У меня просто не поднимется рука.
Халел. Поднимется! Если вы будете помнить о смертельной опасности, нависшей над жизнями десяти тысяч человек, то ваша рука не должна дрогнуть.
Аскар. Но я не смогу убить человека. Давайте сделаем так – я еще раз поговорю с шейхом, я попытаюсь уговорить его…
Халел. (рассерженно хлопает по столу ладонью) Имам! Очнитесь же вы наконец! Как вы не поймете – он никогда не освободит их! Если он погибнет, то унесет их вместе с собой в могилу. Теперь слова делу не помогут. Нужно действовать. И действовать должны вы! Вы должны убить шейха и спасти жизни тем десяти тысячам. (достает из-за пазухи пистолет) Вот из этого пистолета вы и застрелите его. Здесь патроны с отравленными пулями. Вам достаточно лишь попасть в него, даже легкая рана станет смертельной. Я думаю – вы сможете попасть в него, ведь будете стрелять в упор. А пронести с собой оружие вы сможете без проблем. Ведь вас не будут обыскивать.
Аскар. (с ужасом не отрывает глаз от пистолета, и когда Халел протягивает оружие, отстраняется, выставив руки) Нет-нет! Вы что! Я даже не умею стрелять. И я не смогу застрелить человека. Не то, что человека – собаку не застрелю. Неужели нельзя поручить это дело кому-нибудь другому?
Халел. Застрелите. Этот шейх стал хуже собаки. Другого человека к шейху не допустят. А если и допустят, то тщательно обыщут. А вас, как я знаю, не обыскивают. Ведь так?
Аскар. Так-то так… только я не смогу его застрелить. Я даже не умею обращаться с пистолетом. В армии я не служил… я вообще в первый раз в жизни вижу пистолет.
Халел. Это ничего – я сейчас вас научу. Это очень просто. Вот этот рычажок – предохранитель. Вы снимете его вот таким легким движением этого пальца. Затвор уже взведен и теперь пистолет готов к выстрелу. Стоит навести его на цель и нажать на курок. Вот так. (имам зажимает уши, думая, что пистолет выстрелит, но раздается лишь щелчок) Нет, сейчас пистолет не заряжен. (достает из кармана обойму с патронами, вставляет в магазин и передергивает затвор) Вот теперь он готов по-настоящему. (ставит пистолет на предохранитель) Вы только спрячьте его во внутренний карман. У вас есть внутренний карман? (пододвигает пистолет по столу к имаму)
Аскар. (не притрагивается к оружию) Хорошо, допустим, шейх будет убит. Но ведь тогда управление этими взрывными устройствами перейдет к кому-нибудь из его соратников. Это не выход. Нужно придумать что-либо другое.
Халел. Мы предполагаем, что пульт управления минами активизируется при помощи особого кода. Это распространенная практика. И код этот должен знать только шейх. Не может быть, чтобы такое важное дело он мог доверить кому-нибудь другому. Так что, устранив шейха, мы устраним и угрозу взрыва стадиона. Во всяком случае, ничего иного не придумать. Ну что, вы готовы?