Czytaj książkę: «Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения», strona 2

Мойнихан позже заявил, что его неправильно поняли, что записка не должна была просочиться в прессу, что он никогда не имел в виду, что чернокожие сообщества должны быть лишены доступа к социальным услугам. Какими бы ни были его намерения, президент Никсон поставил на записке отметку «Согласен!» и перенаправил ее в конгресс [19]. «Политика невмешательства» стала лозунгом тех, кто отрицал идеи расовой справедливости и социального равенства, она стала формулой, оправдывающей сокращение социальных услуг для жителей внутренних городов¹³.

Принятие «политики невмешательства», которую оправдывали как «научный подход», привело к буквально настоящему взрыву. Руководствуясь непроверенными данными и моделями компании Rand Corporation, городские власти использовали эту «математику разрушений», оправдывая тем самым упразднение после 1968 года как минимум семи пожарных компаний в Бронксе [20]. Во время бюджетного кризиса середины 1970-х годов были сокращены тысячи пожарных и начальников пожарной охраны. Итогом стала отмеченная экологами Деборой и Родриком Уоллас «эпидемия» пожаров в Нью-Йорке.

Меньше чем за десятилетие Южный Бронкс потерял сорок три тысячи единиц жилья, что эквивалентно сносу четырех кварталов в неделю. В районе насчитывались тысячи бесхозных объектов и пустых зданий. Между 1973 и 1977 годами только в Южном Бронксе зафиксировано тридцать тысяч пожаров. Одним жарким июньским днем в 1975 году в течение трех часов было совершено сорок поджогов. Так полыхали не пожары праведного гнева, разгоревшиеся в Уоттсе и еще полудюжине других городов после убийства Мартина Лютера Кинга-младшего, но пожары опустошения.

1977 ГОД

Это было не просто очередное лето. Это было время между убийством Малькольм Икса и призывом хип-хоп-группы Public Enemy к действию. Год Змеи, время интриг и восстаний, мятежей и бунтов.

Вечером тринадцатого июля уличные фонари потухли, будто их погасила невидимая рука. Город погрузился в темноту. Эта ночь войдет в историю как нью-йоркский блэкаут. Мародеры заполонили улицы в гетто Краун-Хайтса, Бедфорд-Стайвесанта, Восточного Нью-Йорка, Гарлема и Бронкса. Из автосалона Ace Pontiac были угнаны пятьдесят новых автомобилей. Вооружившиеся пистолетами и винтовками владельцы магазинов на Гранд-Конкорс в течение следующих тридцати шести часов отчаянно сопротивлялись натиску возмездия и перераспределения.

«Той ночью я заметил, что они не причиняли друг другу вреда, – рассказывал позже один из горожан, – не сражались и не убивали друг друга» [21].

«Это была возможность освободить наше общество от людей, которые нас эксплуатировали, – рассказывал историку Айвору Миллеру граффити-художник Джеймс „ТОП“. – То, что произошло за те полтора дня, было сигналом для правительства, что у них серьезные проблемы с людьми во внутренних городах» [22].

Были совершены тысячи поджогов. Заключенные следственного изолятора в Бронксе подожгли три общежития. Сотни магазинов были разграблены.

Дым и осколки, полиция и воры попали даже в ситком «Джефферсоны»¹⁴, сбив бодрый закадровый смех. В разыгранной по телевидению версии нью-йоркского блэкаута главный герой Джордж отправился из роскошных апартаментов Верхнего Ист-Сайда в Южный Бронкс, чтобы защитить свою незастрахованную химчистку, с которой он некогда начинал путь к богатству. «Я не собираюсь всё это разгребать, – клялся он. – Я собираюсь закрыть ее». Он давал отпор мародерам, пока его не приняли за одного из них и чуть не арестовали черные копы. В конце серии один из жителей Бронкса убедил Джорджа сохранить свой черный бизнес. На таких историях о резких переменах и будет расти поколение хип-хопа – всё, что идет прямым путем к успеху, должно быть обращено вспять.

При мэре Абрахаме Бине могучий Нью-Йорк двигался к грандиозному финансовому краху. Оплакивая былое величие города, журналисты жаловались на разрушенную систему метрополитена и проституцию на Таймс-сквер. Но всё это было ничто по сравнению с масштабным разрушением Южного Бронкса. По словам доктора Уайза, начальника одной из местных клиник, Южный Бронкс стал некрополем – городом смерти [23].

Для того чтобы снять репортаж «Пожар по соседству» для канала CBS, репортер Билл Мойерс отправился со съемочной группой через Ист-Ривер, следуя за пожарной бригадой из Бронкса. Они попали в эпицентр хаоса: люди выбегали из горящих многоквартирных домов на ночные улицы; суетящиеся пожарные разбирали крышу, пытаясь спасти здание; местные дети собирались на крыше соседнего дома, чтобы помочь пожарным направить шланг на горящее строение, они улыбались и были счастливы, оттого что их покажут по телевидению и они перестанут быть невидимыми.

Позже Мойерс вернулся, чтобы запечатлеть мрачные последствия: пожилая миссис Салливан в ожидании грузовика для переезда, который так и не приехал; ее немногочисленные вещи растаскивает молодежь, пока она стоит на крыльце и дает интервью Мойерсу; молодая чернокожая мать в кожаной куртке «черных пантер» и с яркой оранжевой повязкой на волосах описывает жизнь с двумя детьми в сожженном здании; единственное украшение ее холодной комнаты – нарисованный маркером прямо на пустой белой стене список Высшей Математики пятипроцентников¹⁵ («7: Бог; 8: Строй или разрушь; 9: Рождение; 0: Ноль»).

«Почему-то домашние беды парализуют нашу волю, к смерти Бронкса мы относимся не как к катастрофе, требующей немедленных мер, а гораздо менее ответственно. С большим рвением мы решаем проблемы за границей», – заключил Мойерс, выходя из красно-кирпичного здания, почерневшего от гари, сквозь верхние окна которого проглядывало синее небо. Тут камера взяла общий план квартала стофутовых зданий-призраков, отбрасывающих длинные тени на пустую улицу.

«Итак, вице-президент летит в Европу и Японию, госсекретарь отправляется на Ближний Восток и в Россию, а посол ООН путешествует по Африке, – мрачно произнес Мойерс. – Никто из высокопоставленных чиновников не собирается приехать сюда» [24].

За неделю до первой подачи Кэтфиша Хантера в Мировой серии президент Картер в сопровождении государственного кортежа появился на Шарлотт-стрит, в самом сердце Южного Бронкса. Под охраной трех вертолетов и толпы агентов спецслужб он безмолвно смотрел на четыре выгоревших квартала мертвого города.

Даже банды, которые некогда претендовали на эту территорию, – грозные «Тюрбаны» и опасные «Потрошители» – исчезли, будто стертые в пыль историческими силами. Президент шел среди битого кирпича и бетона, разобранных автомобилей, гниющих крыс, дерьма и мусора. За ним плелись министр жилищного строительства и городского развития Патрисия Харрис, мэр Бим и небольшая группа репортеров, фотографов и операторов.

Президент осмотрел разрушения, затем повернулся к министру Харрис и тихо промолвил: «Изучите, какие районы еще можно спасти».

ПУСТОШЬ

Таким Юг был до реконструкции. Южный Бронкс – поражающее взор сборище руин, мифическая пустошь, заразная болезнь и, как заметил Роберт Дженсен, «скорее состояние нищеты и социального коллапса, чем место на карте» [25]. В 1960-е Бронксом называли только его южные территории, такие как Мотт-Хейвен и Лонгвуд. Но сейчас бо́льшая часть Нью-Йорка к северу от Сто десятой улицы стала новым обширным Югом, до которого можно было запросто добраться на метро. Даже мать Тереза, покровительница бедняков по всему миру, могла бы запросто совершить туда паломничество, не привлекая внимания.

Мэрия поспешила выпустить отчет под названием «Южный Бронкс: план по восстановлению». «Наиболее серьезные и негативные показатели невозможно измерить в цифрах, – заключали его авторы. – В их число входит страх, царящий среди многих бизнесменов Южного Бронкса, за будущее района, переживания по поводу безопасности и сохранности инвестиций; ослабевающая вера и чувство безнадежности побудили многих из них бросить всё и переехать в другие районы» [26].

Ответственный за городскую реконструкцию Эдвард Лог, привлеченный для работы в Нью-Йорке после того, как ему удалось восстановить некоторые исторические районы Бостона, в своем интервью сформулировал это иначе: «Поразительно и грустно, но в некотором смысле Южный Бронкс – это невероятная история успеха. Более семисот пятидесяти тысяч людей покинули его за последние двадцать лет, чтобы зажить успешной жизнью среднего класса в пригородах» [27].

Однако некоторые высказывались более прямо. Профессор Джордж Стернлиб, директор Центра по городской политике при университете Ратгерс, сказал: «Мир обойдется без Южного Бронкса. В нем нет ничего такого уж важного, тем более того, что нельзя было бы сделать где-то еще. У меня вообще есть мечта в духе научной фантастики въехать туда на бронированном автомобиле и навести порядок» [28].

Чиновник мэрии Роджер Старр, подкрепляя заявления Rand Corporation и сенатора Мойнихана, сформулировал окончательную политику «планового сокращения», согласно которой медицина, полиция, пожарные, санитарные и транспортные службы будут выведены из внутренних городов, поставив людей перед выбором: уехать или остаться ни с чем [29]. К тому моменту уже были закрыты и заброшены школы, в которых сократили сперва музыкальные классы и программы по искусству, а затем и основные образовательные курсы.

Сам Мозес считал это завершающим этапом своей блестящей карьеры. В 1973 году, уже будучи на пенсии, в возрасте восьмидесяти четырех лет, он заявил: «Вы должны признать, что трущобы Бронкса и прочие в Бруклине и Манхэттене не подлежат реконструкции. Их невозможно перестроить, починить и восстановить. Их нужно сровнять с землей». Он предложил шестидесяти тысячам жителей Южного Бронкса переселиться в высокие башни с дешевыми квартирами, которые планировалось возвести в парке Ферри-Пойнт. Из лучших квартир открывался потрясающий вид на загаженный мусором пролив Ист-Ривер, мерцающие пригороды Квинса на востоке, колючую проволоку и тюремные вышки острова Райкерс на западе и самолеты, улетающие из аэропорта Ла-Гуардия в далекие города.

ПРОСТО ДРУЖЕСКАЯ ИГРА В БЕЙСБОЛ

Во время шестой игры Мировой серии 1977 года Реджи Джексон вышел на питчерскую горку стадиона «Янки-стэдиум». В предыдущих двух играх у него было два хоум-рана, что вплотную приблизило «Янкиз» к чемпионству с преимуществом в две игры против трех. Тем вечером вершилась история. На три броска от трех питчеров Джексон ответил тремя хоум-ранами. В драматичной манере «Янкиз» победили со счетом «восемь – четыре».

Как только питчер «Янкиз» совершил последний аут, на поле хлынули тысячи фанатов. Они побежали за Джексоном, который, сбивая некоторых из них, мчался к скамейке. Зрители выламывали сидения, срывали с поля дерн и пытались стащить вторую базу. Фанаты швыряли бутылки в конную полицию, а у третьей базы копы вломили какому-то мужику по башке. Но сквозь этот хаос четко было слышно три слова: «Мы – номер один!» [30]

В раздевалке мокрые от шампанского Джексон и Мартин ликовали и улыбались до ушей. Они крепко обнялись. Джексон помахал перед репортерами золотым медальоном с изображением Джеки Робинсона и сказал: «Как считаете, что подумал бы обо мне этот человек сегодня вечером?» [31]

Писатель Дейв Андерсон застал Турмана Мансона и Джексона под конец празднования:

«Эй, – с улыбкой обратился кетчер. – Неплохо, парень».

Реджи Джексон рассмеялся и поспешил обнять капитана.

«Я собираюсь на вечеринку здесь, на стадионе, – произнес Турман Мансон, не прекращая улыбаться. – Только для белых, но тебя пустят. Подскакивай».

«Я буду, – ответил Реджи Джексон. – Подожди меня».

…

Турман Мансон вновь появился. «Эй, ниггер, ты такой медлительный, та вечеринка закончилась, но увидимся в следующем году, – произнес капитан, протягивая руку. – Увидимся в следующем году, куда бы меня ни занесло».

«Ты вернешься», – сказал Реджи Джексон.

«Нет, – ответил Турман Мансон. – Но ты знаешь, кто заступался за тебя, ниггер, ты знаешь, кто стоял за тебя горой, когда тебе

это было нужно».

«Я знаю», – произнес Джексон [32].

Это был 1977 год. Набирал обороты следующий этап истории.

В Кингстоне, на Ямайке, регги-группа Culture воспела образ Вавилона¹⁶, охваченного землетрясением, молнией и громом. Две семерки столкнулись, предупреждали они¹⁷. Апокалипсис надвигался на Вавилон.

Однако новое поколение, которому так много было дано и у которого так много было украдено, которому так мало было обещано, не захотело смириться с тем, что устроило бы его предшественников. Удовлетворите одно их требование – и они потребуют еще! Устройте им конец света – и они будут плясать!

(2) Sipple Out Deh¹⁸
Поколение рутс¹⁹ Ямайки и культурный поворот

Знаете, бывает, что какая-то вещь и тень, которую она отбрасывает, почти сливаются? Но знаете ли вы, что в некотором смысле тень – это темная версия реальной вещи, ее дабовая²⁰ сторона?

– Нало Хопкинсон²¹

На Ямайке левостороннее движение, и оттого руль – с другой стороны. Спускаясь по холму к Монтего-Бей, приходится вилять по изгибам двухполосной дороги. Даже в час пик нужно сбрасывать скорость из-за коров и коз, жующих траву вдоль обочины, ведь, кажется, животных на Ямайке никто не пасет и они гуляют сами по себе.

В четверг с наступлением сумерек, несмотря на то, что завтра – учебный день, молодежь заполняет узкие улицы Монтего-Бей. На всех дорогах, ведущих в прибрежный город, образуются пробки. Даже бешеный темп торгов с водителями на площади Сэма Шарпа, где такси без счетчиков снуют туда-сюда, забирая и высаживая пассажиров, замедляется под наплывом подростковых тел.

Тела текут по улицам, будто морские волны, накатывающие на «берег», на грязный пятачок на набережной под названием Парк развития городской среды; там возле небольшой сцены полукругом возвышаются десятифутовые колонны динамиков. Насупленные пацаны в футболках с Тупаком и девчонки с косичками и в нарядах из спандекса в 18:30 начинают пробираться сквозь поток бетономешалок, бензовозов и семейных фургонов, запаркованных вплотную друг к другу на Боттом-роуд, – и всё для того, чтобы протиснуться в небольшую дыру в низком заборе, опутанном колючей проволокой. Они проходят по полю мимо группы людей, играющих в кости при свете керосинки, мимо разносчиков, продающих «Ред страйп»²² и «Тинг»²³. В воздухе можно уловить слабый запах пепла от костров на горе. Дым от дюжин тележек с жареным арахисом и курицей по-ямайски клубится в лунном свете.

Позже подтягиваются и остальные: дети в школьной форме размахивают ранцами; молодые матери в джинсовых юбках приходят с малышами на руках; официантки и рабочие, сдав смену, стремятся в объятья танца. Слесари в возрасте и седовласые пожилые женщины раскачиваются под музыку. Перед башней из огромных динамиков, из которых музыка раздается так громко, что закладывает уши, восседает Бобо Ашанти²⁴ в тюрбане и с непроницаемой ухмылкой на лице. Его пальцы соединяются, образуя знак Троицы.

Как показывает история Ямайки, в подобных событиях может таиться нечто гораздо большее, чем просто музыка. В танце возникают или терпят крах политические карьеры, создается или распадается общество. Пусть политические партии и контролировали рабочие места и территории, решали, кому быть богатым, а кому – бедным, но здесь их власть была ограничена. Это пространство народа, автономная зона под контролем музыкантов, убежище коллективной памяти.

Сегодня вечером звукооператоры в своих шатрах, замыкающих кольцо из динамиков, выпивают и ставят музыку. Это ребята из Candle Sound System, они отвечают за местный звук и, пока на сцену не вышли звезды дэнсхолла XXI века, крутят классические треки. Старая песня Боба Марли Chances Are вызывает гул одобрения и крики: «Вот это хит!» Балладе уже тридцать лет, и под нее не потанцуешь. Но это больше чем просто песня. Это сладкое эхо первых лет после обретения независимости, времени, когда Марли еще не был мировой звездой, но уже был голосом молодой нации, полной надежд и гордости. Кажется, что здесь каждый, вне зависимости от возраста, знает песню наизусть. Они поют: «Хоть дни мои и наполнены тоской, / Я с надеждой смотрю в будущее»²⁵.

Диджей из Candle перемещает толпу во времени и ставит трек Денниса Брауна. Снова раздается одобрительный рев, на сей раз сопровождаемый звуками клаксонов. В ночном небе над темным морем зажигаются сотни огоньков зажигалок. Когда Браун поет первые строчки: «Знаешь ли ты, что нужно для революции?²⁶» – молодежь выпускает огненные струи из аэрозольных баллончиков. На заре нового века они воссоздают древний библейский образ: фиолетовый закат разрезают всполохи пламени, огненные языки лижут ночное небо, как было предсказано и предначертано историей.

У блюза был штат Миссисипи, у джаза – Новый Орлеан. У хип-хопа есть Ямайка. Пионер хип-хопа диджей Кул Герк провел раннее детство в том же дворе на Секонд-стрит, что и Боб Марли. «Они говорили, что из Тренч-тауна никогда не выйдет ничего хорошего, – говорит Герк. – Что ж, из Тренч-тауна вышел хип-хоп!»

Регги, как часто говорят, старший родственник рэпа. Однако их история основана не только на музыке. В 1970-е годы поколение рутс, к которому относился и Марли, стало первым поколением, вошедшим во взрослую жизнь после обретения независимости от Великобритании в 1962 году. Оно столкнулось с кризисом национальной идентичности ямайцев, глобальной реструктуризацией экономики, имперскими замашками со стороны правительства и ростом уличного насилия. Увидев, что политика перестала приносить плоды, поколение рутс вложило силы в культуру, распространив ее далеко за пределы Ямайки. Они познакомили страны третьего мира с глобальной поп-культурой. Их история стала прологом к эпохе поколения хип-хопа – его скрытой даб-стороной. «Кто-то – лист, а кто-то – ветка, – пел Боб Марли. – Ну а я – корни»²⁷.

ПРОЩАЙ, ТЕБЯ ЗОВЕТ РАСТАФАРИ²⁸

Семидесятые – время подъема национальной гордости на Ямайке.

Ключевую роль в этом сыграл песенный конкурс. Одним из первых музыкальных продюсеров, которые стали записывать музыку коренного населения, был Эдвард Сиага, высокопоставленный консерватор из Лейбористской партии Ямайки (ЛПЯ). В 1966 году он учредил ежегодный Ямайский музыкальный фестиваль. Конкурс поддерживал молодую музыкальную индустрию Ямайки и способствовал определению национальной идентичности. Фестиваль помог состояться таким звездам, певшим на ямайском патуа и связывавшим себя с гетто, как группа Toots and the Maytals, а также Эрику Дональдсону. Сиага гораздо раньше своих современников понял, что Ямайка – это место, где непросто определить границу между музыкой и политикой.

Однако экономика, всё еще связанная соглашениями времен колониальной зависимости, трещала по швам. Выращивание бананов требовало государственной поддержки и ценового регулирования. Добыча бокситов и туризм – отрасли, которые приносили больше, чем в них вкладывали, – развивались, но недостаточно быстро для острова, больше трети трудоспособного населения которого не имели работы. В области экономики мечты, связываемые с официальным национализмом, рухнули.

Растафарианство предлагало веру, историю, пророчество, освобождение и народный национализм, противопоставленный национализму официальному. Растафарианцы следовали учению черного националиста Маркуса Мосайи Гарви. Он родился в 1887 году в деревушке Сейнт-Эннс-Бей на севере Ямайки. Его мать изначально хотела назвать сына Моисеем. Позже это желание всё-таки сбылось – миллионы его последователей из черных диаспор на Карибах, в Северной и Центральной Америке и в Африке провозгласили его Черным Моисеем.

Под впечатлением от книги Букера Т. Вашингтона Воспрянь от рабства, потрясенный плачевными условиями жизни чернокожих фермеров и рабочих, занятых на строительстве Панамского канала, Гарви вернулся на улицы Кингстона проповедовать черное освобождение и возвращение в объединенную Африку. В 1914 году он основал Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров. «Проснись, Эфиопия! Проснись, Африка! – говорил он своим последователям. – Давайте работать ради создания свободной, искупленной и могущественной нации. Да будет Африка яркой звездой в созвездии наций».

Два года спустя Гарви уехал в Гарлем, после того как его последователи узнали, что он тратил на жизнь средства из фонда организации. В Соединенных Штатах проблемы с финансовой отчетностью еще не раз будут использованы против Гарви, ставшего политической мишенью для молодого чиновника из Министерства юстиции Джона Эдгара Гувера²⁹. Хотя репутация Гарви оказалась запятнанной, его слова по-прежнему звучали как слова пророка: «Мы, негры, верим в Бога Эфиопии, вечного Бога – Бога Сына, Бога Святого Духа, единого Бога во веки веков». К середине 1930-х бывшие последователи Гарви нашли Бога в лице императора Эфиопии, урожденного Рас Тафари (Рас по-амхарски означает «герцог», а Тафари – фамилия королевской семьи), взявшего при коронации имя Хайле Селассие, что в переводе с древнеэфиопского языка означает «Сила Троицы».

Для последователей растафарианства Селассие был богом во плоти, царем всех царей, героическим львом Иуды³⁰, искупителем и освободителем черных масс, уверовавших в пророчество Гарви. Растафарианство вобрало в себя мессианство и милленаризм, антиколониализм и черный национализм, придав идее превосходства черных духовный, политический и социальный характер. Религия быстро обрела последователей в нищих гетто на западе Кингстона, особенно в районе Бэк-о-Уолл, где растафарианцы соорудили трущобы из кусков дерева и листов жести. К середине 1960-х на фоне постоянных стычек с колониальными властями влияние растафарианства на жителей окрестных районов неуклонно росло.

Благодаря музыканту по имени Каунт Осси растафарианцы познакомились со стилем бурру. Это искусство, пришедшее из Африки рабовладельческих времен, дожило до наших дней и добралось до гетто Кингстона уже после отмены рабства. В основе бурру – игра на трех барабанах: большом басовом, барабане поменьше – фунде и самом маленьком, отбивающем ритм, – акетте. Лучший барабанщик берет в руки акетте, звуки которого, по словам исследовательницы Верены Рекфорд, наполняются красками, темпераментом и настроениями протеста и сопротивления [1]. Позже диджеи (на Ямайке так называли рэперов), чьи голоса эхом разносятся поверх регги-инструменталов, станут имитировать звучание акетте.

Каунт Осси дал растафарианцам средство для выражения их идей. Таким образом, от одних трущоб к другим, игра на барабанах распространилась по всему Кингстону. Осси принимал в убежище на холме Уарейка многих влиятельных ямайских музыкантов, игравших ска, рокстеди и регги. Во многом благодаря его усилиям ямайские музыканты стали смешивать популярный ритм-н-блюз Нового Орлеана с элементами народной музыки менто, танцевальными и музыкальными традициями Джанкану³¹, кумина³² и культов Возрождения Сиона³³, создавая, таким образом, новое звучание.

В то время как идеи растафарианства – поначалу завуалированно, затем всё более явно – проникали в популярную музыку, власти стремились представить растафарианцев последователями эксцентричного культа. Многие цветные ямайцы, работающие в поте лица, разделяли это мнение. Кул Герк вспоминает: в Кингстоне, когда он был ребенком, его учили, что любой, кто носит дреды, – негодяй. С 1966 года растафарианцы постепенно перестают быть маргинальной частью общества и становятся его подавляющим большинством. Двадцать первого апреля Хайле Селассие прилетел на Ямайку, где его приветствовала толпа из более чем ста тысяч последователей. Когда самолет приземлился, шедший до этого дождь прекратился – всеми это было воспринято как знак.

«Я помню, как смотрел это по телевизору, – вспоминает Кул Герк. – Люди набивались в автобусы и грузовики, ехали на велосипедах, на чем только могли добирались до аэропорта ради человека, в котором они видели бога. Именно тогда Ямайка узнала о появлении могущественной силы.

Когда приземлился самолет, они выбежали на взлетную полосу, – продолжает он. – Хайле Селассие вышел, посмотрел на людей, затем вернулся обратно в самолет и заплакал. Он и не подозревал, что его так любят». Растафарианцы были полны энтузиазма, а их ряды пополнялись новыми последователями.

Однако три месяца спустя в истории случился еще один крутой поворот. Министр общественного развития и благосостояния Сиага нуждался в новой политической базе. Лидер ЛПЯ, бывший музыкальный продюсер и покровитель искусств, оказался амбициозным человеком с опасными связями. На одном из митингов он утихомирил особо буйных, сказав собравшимся: «Они думают, что такие крутые, а я могу привести сюда толпы из Западного Кингстона. И мы наведем здесь порядок в любое время и любым способом: на огонь мы ответим огнем, а на кровь – кровью» [2].

Сиага нацелился на гетто Бэк-о-Уолл на западе Кингстона, в трущобах которого жили последователи Бобо Ашанти и члены двух других растафарианских общин. В этих районах голосовали за оппозиционных социал-демократов из Народной национальной партии (ННП), и Сиага хотел их зачистить. Утром двенадцатого июля вооруженная полиция распылила в воздухе слезоточивый газ и разогнала жителей гетто при помощи дубинок и ружей. Вслед за полицией прибыли бульдозеры, сровнявшие лачуги с землей. «Когда первая часть бараков была разрушена, – писал Леонард Барретт, – откуда-то появился огонь, испепеливший все остальные, прямо на глазах у пожарных» [3].

На этом месте Сиага построил новый жилой комплекс Тиволи-Гарденс и разместил в нем избирательный округ сторонников ЛПЯ. Для того чтобы защищать район и расширять территории ЛПЯ, он нанял молодых бандитов из группировки с говорящим названием «Феникс» и выдал им оружие [4]. Так для будущих поколений были очерчены границы.

«И вижу я это своими глазами, – пели ребята из Culture в песне Two Sevens Clash спустя десятилетие. – Лишь проект застройки проводит между нами черту»³⁴. Кто-то может заметить, что слова «политический» и «апокалиптический» очень созвучны… Случайно ли?

ВСЕМИРНОЕ ПРИЗНАНИЕ БУНТА ПОКОЛЕНИЯ РУТС

В 1973 году ямайская индустрия звукозаписи находилась на грани крупного международного прорыва. До этого на острове иногда записывали хиты, такие как My Boy Lollipop Милли Смолл, набравший популярность в увеличивающемся вест-индийском иммигрантском сообществе Британии и прорвавшийся в американский топ-40. Но международный дебют бунтарей из третьего мира состоялся благодаря фильмам и музыке.

Фильм Перри Хенцеля Тернистый путь (The Harder They Come), в 1972 году вышедший на Ямайке, а через год – в мировой прокат, стал портретом Ямайки, знакомой лишь немногим янки. В первой сцене загородный автобус едет по узкой дороге мимо жутких кокосовых пальм, обезглавленных недавним штормом, с изъеденными болезнью листьями и плодами. Певец Джимми Клифф сыграл Айвана О. Мартина – крестьянина, который следует привычным маршрутом из родного села в бетонные джунгли – метафорическое путешествие только что освобожденной нации в современность. Но фильм не задумывался как история прогресса.

Винсент «Айвенго» Мартин по кличке Райгин³⁵ – реальный бандит из Кингстона – в пятидесятых был для местных кем-то вроде Робин Гуда. Тернистый путь осовременил его историю в постколониальном ключе при помощи местной популярной музыки. Айвана в исполнении Клиффа эксплуатировал жадный музыкальный продюсер, порицал христианский пастор и в конце концов его выследили и пытали продажные полицейские. Невинный сельский паренек преображается в городского мятежника Райгина и убивает копа, а потом уходит в подполье. Его фотографию, на которой он позирует с двумя пистолетами, печатают в газетах, а его песню крутят на радио. «Как верно то, что солнце вновь взойдет, так верно и то, что я возьму что мне причитается, – поет он. – И чем настырней они прут, тем тяжелей они падут, все как один»³⁶. Новая легенда о Райгине определила грядущие бурные семидесятые на Ямайке.

В другом знаковом фильме 1973 года Выход дракона афроамериканский активист в исполнении Джима Келли присматривается к дому Брюса Ли в Гонконге и произносит: «Гетто одинаковые по всему миру. Они воняют». Как и Брюс Ли, герои регги из третьего мира для зрителей из стран первого мира казались интригующей смесью знакомого и нового. Саундтрек к фильму Хенцеля и дебютный альбом Боба Марли и группы The Wailers обеспечили регги славу главной протестной музыки, отражающей настоящий опыт жизни людей африканского происхождения в городской среде.

Альбом The Wailers Catch a Fire стал результатом не всегда гладкого диалога между поколениями рутс стран третьего мира и поп-музыки мира первого. Когда холодной зимой 1972 года Боб Марли принес свои сырые исходники в лондонский офис Island Records, пришлось приложить серьезные усилия, для того чтобы превратить их в качественный сборник.

За несколько месяцев до этого The Wailers в Великобритании оказались в затруднительном положении – после срыва их европейского турне от них ушел менеджер. Глава Island Records Крис Блэквелл, известный тем, что профинансировал фильм Хенцеля, выручил их, подписав с ними контракт, – он выдал им аванс в четыре тысячи фунтов и отправил домой, в Кингстон, для записи альбома. И они отнеслись к этой возможности серьезно – для парней из Тренч-тауна это был шанс поведать миру правду страждущих с Ямайки.

Блэквелл, состоятельный белый потомок торговцев ямайским ромом, проживал в Лондоне и делал первые успехи на рынке рок-музыки; он понимал, что попытка популяризовать регги, возможно, глупая затея. Но, вдохновленный успехом Тернистого пути и огорченный отказом Джимми Клиффа подписать контракт с EMI, он решил проверить, удастся ли превратить регги в популярное направление. Он упаковал альбом The Wailers в роскошный конверт и отправил группу в турне с рок- и фанк-группами. И самое важное: их запись он вернул в студию, где рок-музыканты клавишник Рэббит Бандрик и гитарист Уэйн Перкинс записали дополнительные дорожки.

Открывающий альбом трек Concrete Jungle наглядно демонстрировал как риски, так и перспективы адаптации ямайской музыки для аудитории из стран первого мира. Первые ноты образовали непривычное и даже странное звучание, бас – Робби Шекспир, казалось, опускает больше нот, чем играет, гармонии Банни Уэйлера и Питера Тоша то подвисали, то бешено стучали, как Мохамед Али, использующий технику роуп-э-доуп³⁷. Тексты Марли описывали безжалостную серость Западного Кингстона. «На моих ногах нет цепей, – пели The Wailers. – Но я всё же несвободен»³⁸. Это было великолепно, но музыка, считал Блэквелл, звучала слишком по-ямайски.