– Ты ходила в полицию?
– Да, – тихо отзывается собеседница, но потом срывается на очень эмоциональную речь. – Они меня обижают! Мне нечего им рассказать, я даже не помню, для чего я приехала сюда. У меня чикагская регистрация…
Не-ет, только не Чикаго! Джонни безмолвно ругается отборной бранью.
– … Но зачем я в Нью-Йорке, я не знаю. Мне не на что ехать обратно, денег дать не могут, телефонов по регистрации нет, арестовывать меня не за что, родственники не указаны. Документов тоже нет. Будь я в любой другой стране, я бы дошла до американского посольства, и там бы мне помогли! Но в своей стране я никому не нужна!
Девушка в отчаянии кусает губы и с трудом сдерживает слёзы.
– Мне очень жаль. Если ты ничего не вспомнишь, то ты здесь надолго, – подводит он итог, и девушка горько вздыхает.
– Это абсурд какой-то, будто не со мной происходит!
– Просто нужна цель, понимаешь? Выжить. Вспомнить. Уехать. У кого что. – Джонни смотит на часы. – Пойдем на обед?
– У вас есть обеды?
– Если выдвинуться прямо сейчас, то есть шанс.
Они идут по частично опустевшим от утренней суеты улицам. Селина вспоминает старика, который отобрал у неё ботинок и напугал её до такой степени, что она теперь всю жизнь будет опасаться навалов пустых коробок. Джонни смеется и рассказывает про Сенсея.
– Зачем ты его забрал? – удивляется она, имея в виду свой сапожок.
– Я не знаю, – честно признаётся он. – Я даже не помню, о чём думал тогда. Мне напомнил, что я всё ещё несу его в руках, Билли – это мой друг.
Они подходят к длинному хвосту очереди и встают друг за другом. Вскоре Джонни замечает Малыша Билли, он топчется впереди на десяток голодных раньше. Джонни забавляет следить за своими мыслями: сначала он хочет позвать друга, потом хочет сходить к нему, предупредив сзади стоящего, что тот отлучится буквально на минуточку, потом он хочет попросить Селину подойти к Билли. А потом он затыкает этого олуха в своей голове. Дилетант! Любой чих в сторону означает, что ты не сильно голодный, и твоё место займут более настроенные на успех. В очереди не стоит даже разглагольствовать с друзьями и уж тем более смеяться или шутить: это расценивается как показатель излишне праздной жизни, толпа мигом выдавит тебя. Ты можешь раскрыть весь потенциал общения лишь тогда, когда твои руки сожмут поднос, полный еды.
Джонни не зря ставит девушку впереди себя: если у неё возникнут проблемы, он узнает об этом первым. Вот эта последняя мысль удивляет его больше всех остальных. Какое ему дело до девушки, о которой он не знает совершенно ничего? Хотя информация о ней ничего не изменит.
Его жизнь состоит из каждодневной борьбы за право выжить, здесь слабаки вроде неё не справятся – это естественный отбор. У Селины нет шансов продержаться больше двух недель без поддержки уличных старожил. У её истории два пути: либо она вспоминает, либо погибает. Джонни вмешивается в судьбу, спасая её.
Перед Билли в начале очереди стоит Фил, который Мертвец. Хорошая команда соберётся сегодня за столом! Но где же Растаман? Обычно его полосатая шапка делит всю очередь пополам, сияя нереально яркими цветами, которые категорически не хотели хоть малость испачкаться или выцвести и приглушить тем самым повод для внимания к её носителю. Всегда казалось, что стоит Растаман и толпа. Но не сегодня.
Впереди вдоль очереди, мелькая жёлтой курткой социальной помощи, идёт девушка и протягивает крошечные картонки с номерами. Вот она минует Билли, оценивая опытным взглядом нуждающихся, приближается к ним и замирает на Селине.
– Могу я Вам помочь? – спрашивает тихо девушка-волонтёр.
Номерок она ей не даёт, лишь участливо смотрит в глаза.
– Она со мной, – вмешивается Джонни.
Он чертовски рискует, тем более сегодня, когда решил немного отмыться.
Девушка кивает, протягивает ему две картонки, и идёт дальше вдоль очереди. Высокий парень впереди Селины в тренировочных штанах, полоски которых уже слились по цвету с основной тканью, оборачивается на неё, сверлит взглядом, потом смотрит на Джонни в упор. Он хлопает впереди стоящего в очереди по плечу и бросает ему пару слов. Тот тоже вперивается на Джонни. Волна удивления достигает Билли, он оборачивается, смотрит равнодушно, но дальше весть не несёт.
Джонни выдерживает два десятка удивленных взглядов. Теперь пойдут слухи, а они в уличных кругах никогда не играют на руку. Нет людей более желающих выжить, чем люди, живущие возле мусорных баков в центре Нью-Йорка, и этот инстинкт в них – основной. Нет никаких друзей, семей или влечений, нет помощи или милости. Есть понятия и правила, нарушив которые ты становишься опасным для системы бомжей. В любой системе такое дерьмо, ты не можешь быть там шестеренкой с иным шагом, ты не подходишь. Тебя сломают, выжмут, заменят, потому что ты угроза для всего механизма.
Когда толпа нашепталась и наоборачивалась, Джонни очень аккуратно, стараясь не привлекать лишнего внимания, вкладывает девушке номерок в ладонь, шепнув на ухо:
– Отдашь на раздаче.
Она сжимает его ладонь в своей на пару секунд в знак благодарности и отпускает, оставив картонку у себя. Умница! Она прекрасно ориентируется в массе голодных собак, готовых растерзать этого кролика, который от наличия ошейника и склоченной шерсти не стал им подобным.
Дверь в столовую открывается, впуская толпу. Селина впереди него ориентируется на остальных и делает то же, что и все, не выдавая себя, будто сама является постоянным посетителем этого места.
Они идут с подносами вперед вдоль столов, Джонни обгоняет девушку, показывая дорогу к месту, где сидит его друг.
– Привет! А где Растаман? – вопрошает он Малыша Билли, ставя поднос на стол и подзывая спутницу к ним.
– Джонни? Охренеть, что с тобой случилось? – восклицает молодой приятель, удивлённый внешностью друга больше, чем его спутницей. – Ты себя видел в зеркало, мужик? Как тебе номерок дали?
– А что со мной? – не понимает тот.
– Ты, чёрт тебя дери, светишься жизнью! – сияет от восхищения и без того всегда позитивный Билли.
– На себя посмотри! – прыскает от смеха Джонни.
Билли улыбается во весь рот, в потом рассказывает, что Растамана забрали в участок на медицинское освидетельствование, потому что на очередном шмоне тот смеялся в голос, буквально ухохатывался, не в силах держать себя в руках.
– Растаман? Он даже улыбаться не умеет. Ты уверен? – недоумевает Джонни.
– Уверен абсолютно! Так же, как и в том, что жизнерадостный парень в чистых джинсах с девушкой за моим столом – тот самый равнодушный и меланхоличный Джонни, втягивающий голову в плечи при слове «коп». Мир сошёл с ума, Джон, и ты тому прямое подтверждение. Познакомишь нас?
Джонни удивляется, как по Билли не прокатилась эта паршивая жизнь. Он всегда вежлив, благодарен и верен своим принципам, улыбчив и дружелюбен, хотя ситуации в его жизни бывали, мягко говоря, разные.
– Селина, это Билли, мой друг. Билли, это Селина.
– Очень приятно, – улыбается ей Билли. – Что за проблемы были с номерком?
– Она новенькая, ты же знаешь…
– Знаю, – хмурится молодой человек, и улыбка на пару секунд уступает место озабоченности на его лице. – Очередь удивилась, ты серьёзно поступил. Будь осторожен, ладно? Это было рисково.
– Брось, Билли, – отмахивается Джонни нервно.
Он и сам знает, что подставился. Слухи обязательно дойдут до таких весомых держателей района, как Корнелия и Сенсей. Проблем в любом случае не избежать, но Билли верно подметил, что мир меняется, куда-то его точно вынесет этими действиями. Ещё неделю назад ему было наплевать на собственную жизнь, а сегодня должно быть дело до мыслей карги? Пф!
Селина перестаёт жевать варёные овощи и глядит на него виновато, но Джонни отвечает ей уверенным и твердым взглядом. Они сидят и молчаливо обмениваются благодарностями, когда за их стол подсаживаются двое.
– Джонни, я тебя узнал только по Биллу! Что с твоей шевелюрой? – восхищается Фил, лучезарно улыбаясь.
– Надоела, – коротко отвечает он.
– Тебе так лучше! Это мой друг, Доусон, – знакомит их Фил с сопровождающим.
Двое усаживаются к ним, подставляя недостающие стулья.
– Привет! – подает голос худой бледный тип с бородой и озорными серыми глазами.
Джонни отметил, что Доусон вполне себе прилично одет, его обувь отличается крепостью, а тело – даже лёгким рельефом.
– Доусон у нас бизнесмен, верно? – просит подтверждения у приятеля Фил.
– Гм, не совсем, чтобы прям бизнес, Мертвец, не пали контору…
– Что ты можешь? – спрашивает у Доусона Джонни.
– Могу документы сделать, – после раздумий протягивает бородач.
– Что, просто вот так взять и сделать? – не верит Билли.
– Ну да, полторы тысячи – и корочки готовы.
За столом все смеются.
– Шутник ты, Доусон. Оглядись, где ты находишься, какие полторы тысячи? – заявляет, отсмеявшись, Джонни. – А что ты ещё можешь?
– Могу девочек найти, – отвечает Доусон, сам застеснявшись своего предложения.
– Нет, тоже не то, – улыбается Билли.
– А может, ты знаешь, где денег взять, а? – шутливо предполагает Джонни.
– Знаю, – кивает тот в ответ, и все замирают, переглядываются и откладывают вилки. – Что? Почему вы на меня так смотрите?
– Что ты тут тогда делаешь? – подаёт голос Селина, чем собирает на себе все взгляды за столом. – Я к тому, что у всех здесь беда с деньгами. Если ты знаешь, как их достать, почему бы не достать?
– Действительно, почему? – удивляется Джонни.
– Хотите, достанем. Только нужно будет позвонить из автомата.
Все продолжают еду. За столом негласно начинается общая спешка: все пытаются поскорее доесть и рвануть за своим золотом Аляски, стартовым капиталом для фирмы, вкладом в будущее нации или новыми ботинками на зиму двенадцатого размера – у каждого свои стимулы.
Они доедают похлёбку и варёные овощи, наспех проглатывают горячий чай, распихивают по карманам хлеб, груши и куски сахара и, спустя четверть часа с момента ошеломляющей новости, стоят впятером у телефонной будки. Доусон входит внутрь, и сквозь стеклянную дверь видно, как он опускает в автомат монетку, факт наличия которой сам по себе говорит о серьёзности человека перед ними. Вскоре, перекинувшись парой фраз с собеседником, он вешает трубку и выходит к ожидавшим.
– Всё готово. До места три квартала.
Команда двигается нестройным шагом. Они доходят до кафе «Уют», типичной забегаловки, в которой алкогольная карта составляет две трети всего меню. Доусон уверенным шагом идёт к занавескам в дальнее помещение за барной стойкой, подзывая всех за собой. Они минуют кухню, поворачивают направо и оказываются перед раскрытыми дверьми управляющего заведением, захлопнувшимися за их спинами.
Спустя время, гружённые, они едут в автобусе по разным местам, только Джонни с Селиной сидят вместе и общаются на отвлечённые темы. Каждому выдают по сумке и два бакса на проезд, озвучив адрес на другом конце города.
Добираются с двумя автобусными пересадками.
По адресу оказывается ночной клуб, дремлющий днем в тишине. Доусон смело идёт мимо охраны, и вся команда двигается за ним, пока не собирается в дальнем от входа помещении. Там они сдают багаж.
Только сейчас Джонни обращает внимание, что язычки молний на поклажах стянуты опечатывающими хомутиками в цвет сумок. Девушка в огромных прозрачных очках на пол-лица и латексных перчатках под присмотром двух амбалов принимает сумки и взвешивает их. После этого отсчитывает Доусону пять сотен двадцатидолларовыми банкнотами, благодарит и прощается.
Ошалелая команда покидает клуб, глядя в спину новому другу. На автобусной остановке Доусон честно делит наживу по сто баксов на нос. Билли присвистывает.
– Что было в сумках? – спрашивает угрюмо Джонни.
– Как вы думаете? – выразительно отвечает вопросом на вопрос Доусон.
Ответ очевиден.
– Твою мать, Доусон, ты в своём уме?! – негодует Фил. – А если бы нас загребли?
– Эй, спокойно! Я был с вами с такой же сумкой за плечами и получил те же деньги! И рисковал с вами одинаково! Вы просили – получите. Или кому-то не нравятся сто баксов?
Все растерянно переглядываются. Это огромные – нет! – космические деньги в их мире! И не важно, что они перевозили – от наркоты до чёрного нала, Доусон прав.
– Спасибо, Вы очень помогли нам! – протягивает руку Селина, на что Доусон оттаивает и, расслабившись, жмёт её.
– Как часто можно это делать? – спрашивает Джонни, чем вызывает волну возмущения в команде, а Малыш Билли отрицательно качает головой.
– Нечасто, – нехотя отвечает связной. – Раз в месяц, может два. Я чаще не обращаюсь.
– Ты крутой, Доусон! – улыбается Джонни.
Команда рассаживается по разным автобусам, и каждый отправляется в свой район.
– Послушай, я не знаю, насколько это тактично – предлагать такое девушке, но… – замолкает Джонни, смущаясь.
Они сидят рядом на сидении в автобусе по направлению к центру города.
– После сегодняшней работы, наверное, уже ничего не может быть аморального, – улыбается Селина, так мало знавшая этот мир.
– Окей. У меня есть ещё одна коробка, мы можем оборудовать её напротив моей, – выдает он, глядя на девушку с надеждой и заботой.
– Билли сказал, тебе опасно меня прикрывать.
– Да пошли они все! – пылит он. – Нет, не Билли. Эти перепуганные недолюдишки со своими правилами. Я справлюсь.
– Спасибо тебе! Джонни.
Девушка смотрит ему в глаза с лёгкой усмешкой. Он никак не комментирует казус с именами, в конце концов они ничего не значат, равно как и остальные слова. Только поступки мужчины могут обличить в нём мужчину, и ничто иное.
Селина берёт его за руку и прикладывает голову на плечо. Джонни безоружен перед нежностью, которой не наблюдал к себе уже очень долго. Ощущения такие, будто стоишь в радуге, по колено в золоте лепреконов. В этот момент он почти готов положить мир к ногам этой незнакомой девушки.
Автобус привозит их на любимую остановку Джонни, где он не сидел уже целые сутки. Когда-то ему казалось, что пропусти он хотя бы один час-пик, жизнь остановится, и мотор перестанет качать кровь по венам. Но сегодня он с гораздо большим удовольствием проведёт время с ней.
Проходя мимо бака Джонни вдруг замечает краем глаза, что тот стал немного ниже, всего пара дюймов, но всё же чувствительно.
Теперь стало ясно, для чего нужна вторая коробка. Джонни вырезает в ней небольшой вход для Селины, оклеивает края скотчем и заматывает в плёнку стены от дождя. Он отдаёт ей свой матрас, а себе оставляет два походных коврика, лежащих под ним. Жёстко, но терпимо. Девушка укрывается курткой, отказавшись от покрывала, и они укладываются друг напротив друга. Между ними около пары футов прохода, две коробки из-под холодильника занимают всё остальное пространство, оставляя засыпающим ощущение двух односпальных кроватей где-то в единственном и очень плохом отеле маленького городка.
– Как ты здесь оказался? – вопрошает Селина. – Ты совсем не вписываешься в окружающую картину, слишком много воли во взгляде.
Она лежит под курткой, приподнявшись на локте, и рассматривает его очень пристально. Джонни впервые за долгое время не смущается такого взгляда в свой адрес, более того, он понимает, о чём говорит девушка. Он чувствует, что теперь ему мало такой жизни. Хочется большего. А ещё он ощущает какую-то ответственность за Селину, как это ни абсурдно. Он не знает, какие люди её окружают в той правильной жизни, но теперь он хочет быть её частью, дотянуться до уровня девушки, стать надёжной опорой.
– Разные бывают пути, – отвечает Джонни уклончиво. – Ты ничего не вспомнила?
– Ничего конкретного, только какие-то образы. Я ехала сюда на поезде. В Нью-Йорке я не живу, это точно. Даже не знаю, кто у меня здесь.
Действительно, каша в голове. Она как истинная женщина ориентируется на ощущения и эмоции, которые больше мешают в сложившейся ситуации, чем помогают что-то прояснить. Джонни вздыхает.
– Пойдем завтра тебе за новой обувью, – улыбается сожительница. – А то старая развалились совсем.
Джонни ужасно смущается такого разговора. Он уже возомнил себя рыцарем в сверкающих доспехах для прекрасной дамы, но совсем забыл, что на ногах у него полиэтиленовые пакеты, покрытые дранью из дерматина и шнурков.
– Да. Хорошо, что сегодня появился этот Доусон.
Джонни пытается сбросить неловкость момента нервным смешком и неоправданными движениями, заёрзав в своём убежище.
– Как ты думаешь, что мы везли? – спрашивает Селина осторожно.
– Полагаю, кислоту.
Она засыпает быстро, расслабившись в атмосфере надёжности и понимания. Впервые за эту странную сюрреалистичную неделю Селина может себе позволить просто поспать, без постоянного ожидания беды и нервного вскакивания на каждый шорох.
Джонни лежит и любуется ею. Она моложе него лет на пятнадцать, но, в свете его не очень благостного образа жизни, внешне кажется ещё больше. Он – заросший мохнатый боров, и она – стройная аккуратная девушка, совсем не смотрятся той парой, на которую Джонни надеется в глубине своего закованного в кандалы сердца.
Вообще глупо надеяться, что пары складываются именно так. Куда он денет алкоголика, который живёт в его голове и думает о выпивке, как только чувствует её аромат? Даже самому Джонни справляться с ним крайне сложно, что уж говорить о хрупких женских плечах для такой ноши? И чем он будет заниматься? Возить наркоту? Очень завидный из него получается защитник.
Одно Джонни знает точно. Он много лет сопротивляется тому, что неизбежно с самого начала – он просыпается. Никогда уже он не сможет жить как прежде, тупить на остановке, разглядывая поток живых людей, вместо того, чтобы жить самому, и вжимать голову в плечи от ругательств в свой адрес, вместо того, чтобы отстаивать свои границы. Он не хочет больше рыться в мусорных баках и не мыться месяцами, а то и годами. Проспав треть жизни, Джонни готов брать у этого мира то, что принадлежит ему.
Утром он просыпается по привычке в четыре тридцать. Селина ещё спит, укрывшись курткой от пят до самого носа, свернувшись в компактный калачик. Джонни умывается водой из бутылки, валявшейся в недрах коробки, и размышляет, что делать дальше. Вообще, что ему делать? Как начать разматывать этот клубок смешной до ужаса жизни?
Сперва нужно отдать долг Корнелии. Пусть она и тварь, но денег он ей должен, и они у него есть. Он зайдёт к ней после обеда.
После этого необходимо легализоваться. Ему нужны документы. Самый простой способ восстановить свою жизнь законно – это пойти в полицию и написать заявление об утере паспорта. Его будут делать неделю. И Джонни нужна регистрация, которая окажется в полицейской картотеке, тогда кто угодно из прошлой жизни сможет найти его. Если ещё ищет.
«Ей, мужик, подумай хорошенько, кому ты там нужен?» – даёт ему по зазнавшемуся затылку здравый смысл.
Огромная иллюзия думать, что о нём кто-то беспокоится всё это время. Обычно беспокойство об алкашах – это удел женщин, но одна его близкая женщина мертва, а вторая – мать – не принимает его целиком. Ей было за него постоянно стыдно, она пыталась сделать его удобным, чтобы показывать подругам.
Помимо этого, один дурацкий вопрос не даёт ему покоя. На какое имя делать документы? Джонни Уокер уже состарился и лежит при смерти в его подсознании, он не готов нести этот силуэт человека в цилиндре с тростью в новую жизнь, где, как он надеется, он не будет нуждаться в услугах этого красного типа. Брюс Уэйн и Питер Паркер уже топчут эту планету своими супергеройскими сапогами, и Джонни не переплюнуть их подвигов со всем его рвением и желанием.
О какой же ерунде он думает, понял Джонни, остановив свой внутренний монолог. Как назвать фирму, которая непонятно чем будет заниматься. Эти сто баксов в его кармане больше всего накормили его эго, нежели чем дали надежду на иную жизнь. А он осёл, если думает, что вырвется без потерь. Для такого глобального изменения нужен очень хороший пинок под задницу!
Болонь куртки шуршит где-то в коробке рядом. Вот он, его пинок.
– Доброе утро! – мурлычет девушка, потягиваясь.
Селина улыбается, будто просыпается не в коробке от холодильника в центре Нью-Йорка, а в обычной кровати обычного дома, где они с Джонни живут семьёй уже довольно давно, планируя совместную жизнь до самой старости. Здесь ему не приходилось встречать людей, которые видели бы в нём человека, делились апельсином или хотели помочь выбрать новые ботинки. Она пришла из другой жизни такая наивная, воздушная и нежная, стала заботиться о Джонни, напоминая, каково это – жить нормально.
– Привет! – тоже не может сдержать улыбки приятель. – Как спалось!
– Просто восхитительно! – сияет Селина. – Отоспалась за всю неделю. Который час?
Джонни достаёт из внутреннего кармана часы с треснувшим стеклом и хмурится. Он трясёт их, а после этого прикладывает к уху. Нет, ему не кажется. Часы встали.
Он очень рассеянно глядит на бесполезную железку, изжившую себя, оттикавшую удивительно точный отрезок времени, чтобы встать тогда, когда они стали ему не нужны. Он переворачивает их и читает гравировку на обратной стороне: «Любимому мужу на пятилетие свадьбы. 24.09.2006».
– Какое сегодня число? – вопрошает Джонни.
– Не знаю. Но можно узнать!
Селина вскакивает и скрывается за углом. Джонни стоит с часами в руках и думает, что с ними теперь делать дальше: продавать или чинить? Деньги есть, но стоит ли игра свеч? Девушка возвращается немного запыхавшаяся и раскрасневшаяся.
– Двадцать пятое сентября, с ума сойти! – восклицает она. – Я плутаю по Нью-Йорку уже вторую неделю.
– Год? – сипит Джонни, но тут же откашливается и слабо повторяет: – Который сейчас год?
– Две тысячи шестнадцатый! – отвечает Селина так твёрдо, будто это очевидный факт, и только инопланетянин может задавать подобные вопросы.
Джонни оседает на асфальт. Его руки с часами слегка подрагивают, а взгляд становится затуманенным. Она садится рядом и оценивает то, что вызвало его ступор.
– Это твои? – спрашивает Селина, но в ответ ей молчание, всё и так очевидно. – Мне жаль.
И обнимает его. Так просто садится рядом на асфальт, ничего не зная и не понимая, не требуя объяснений или ответов. Джонни задыхается от нежности к ней. Он оценивает свою спутницу и сжимает кулак с часами, приняв решение об их судьбе.
– Они свое отслужили, – сообщает он по большей степени себе, после чего встаёт и выкидывает их в мусорный бак.
Селина так и сидит на асфальте, пораженная его жестом. Джонни подходит, помогает ей встать и обнимает её.
– Спасибо тебе! Я теперь знаю, который сейчас год.
Они выбирают для него ботинки в обувном на углу, чёрные, спортивные, со шнурками и утеплением, строгие, но удобные и необязывающие. К тому же они идут со скидкой. Джонни отдаёт за них тридцать девять долларов и девяносто центов, в который раз удивляясь, для кого делают эти неровные суммы с девятками. Неужели есть люди, которые подсознательно округляют в сторону тридцати?
Они едят по груше на скамейке у магазина и принимают решение пойти помыться. Джонни долго размышляет, чем можно угостить понравившуюся девушку в их условиях, и это не кофе. Он вспоминает вчерашнее блаженство от тугих струй воды по телу, именно этим он и хочет с ней поделиться.
Уже сидя в полотенцах, чистые и счастливые, они глазеют, как в стиральной машинке крутится их одежда. Четыре с половиной бакса за ощущение себя человеком.
– Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь, – произносит девушка, глядя на маленький текстильный смерч в барабане. – Разве так бывает?
Он лишь усмехается, вспоминая свои приготовления к встрече с гостьей, и обнимает её обнаженные плечи.
– Расскажи, чем ты занимался до того как… – она смущается, не в состоянии подобрать правильного эпитета.
– Как оказался на улице? – помогает ей Джонни, и девушка кивает. – Работал юристом в крупной конторе, был женат, пил пиво по выходным. Обычная серая жизнь маленького клерка.
– И что случилось потом?
Джонни никому никогда этого не рассказывал. Это его личная дыра в сердце, ни один собутыльник не знал его истории.
– Всё сломалось, – отвечает он.
– Она ушла от тебя?
– Она ушла ото всех. Умерла.
Джонни поражается, насколько сложно ему произнести это, но насколько легче после, будто он вложил в свои слова всю боль потери, выпустив её из себя. Свинец в груди перестаёт тянуть его к земле, позволяя плечам распрямиться ещё немного.
– Мне очень жаль, – шепчет Селина и отводит взгляд, смущённая тем, что полезла человеку в душу.
– Это было давно, – спокойно отвечает он, наблюдая, как обнуляется отсчет времени стирки на машине, и аппарат сигнализирует об этом. – Ну вот, новая жизнь начата!
Джонни улыбается, чтобы немного разбавить напряжение, и, открыв дверцу, лезет за одеждой. С охапками сухих тряпок они расходятся по раздевалкам и встречаются свежими спустя десять минут. Джонни надевает новую обувь и чувствует себя вправе считаться полноценной шестерёнкой системы. Понимая, что шаг его шестерней не соответствует общепринятому, он все эти годы думал, что ущербный, и место его именно там, где он прозябал. Но теперь он понял, что ему просто нужна своя система! Это открытие к нему пришло только с Селиной, и теперь он поражался простоте ответа, как он не догадался раньше?
Эти двое улыбаются друг другу в коридоре прачечной, помытые, в чистой одежде и удобной обуви, в тепле, и ощущают какое-то благостное единение. Селина смело шагает к нему в объятия, и он считает абсолютно естественным поцеловать её в этот момент. Джонни ощущает её каждой клеткой своего тела, вспоминает её слова, будто Селина знает его всю жизнь, радуется бесконечному моменту и чувствует, что теперь в радуге они стоят вдвоём.
Задумчивая и раскрасневшаяся, она отстраняется от него спустя целую вечность.
– Пойдем на обед? – зовёт её Джонни, глядя на часы в прачечной.
Счастливые они идут по улице, и Селина держит его за руку. После поцелуя он чувствует, что жизнь снова перевернулась. Последние несколько дней всё так стремительно менялось, бывало по паре раз на день, что очередной переворот Джонни принимает легко, хоть у него уже и развилась определённая морская болезнь от этих штормов. Ещё неделю назад он не хотел двигаться, и у него текла крыша над головой, а сегодня он принимает решение восстанавливать документы и устраиваться на работу. Он стал ответственной главой их маленькой уличной семьи, и ему это нравилось.
У столовой уже собралась внушительная очередь, когда Джонни, пропустив девушку вперед, встаёт в голодное построение. Впереди в нескольких десятках человек трясётся от смеха полосатая шапка Растамана, а ещё раньше стоит в засаленной куртке Малыш Билли. Фила и Доусона не видно.
Девушка-волонтёр раздаёт номерки. Её ярко-жёлтая куртка двигается мерно вдоль очереди, а когда приближается к Селине, девушка скользит взглядом по Джонни и без слов даёт его спутнице картонку. Запомнила.
С конца очереди раздаются ноющие звуки. Всегда кому-то не достаётся номерков, на это привыкшие люди уже не реагируют. Обездоленный хнычет и падает девушке в ноги, он пытается её уговорить, потом ругает, словом один и тот же концерт, который Джонни видел сотни раз. Селина оборачивается, нервничает и пытается выйти из очереди, чтобы помочь несчастному. Джонни останавливает её за плечи, возвращает в очередь и говорит тихо на ухо:
– Это бывает почти каждый день, кому-то не хватает.
Она слегка вздрагивает в его руках и вытирает лицо руками.
– Таких столовых в городе сотни, Селина, он найдёт сегодня еду. Всё это ужасно печально, я согласен, – продолжает он, гладя её плечи.
Наконец, она не выдерживает, оборачивается и плачет в его объятиях. Джонни обнимает её, укрывая от любопытных взглядов, как одеялом, и шепчет на ухо, что ему очень жаль, но такова уличная жизнь. К тому моменту, когда дверь столовой распахивают, она уже порядком успокаивается, и лишь припухшие слегка покрасневшие веки выдают минуту слабости.
На обед овощная баланда и макароны с подливой, яблоко и два куска хлеба. Джонни несёт поднос к столу, за которым сидят нахмурившийся Билли и ржущий в голос Растаман. Когда они с Селиной подходят к столу, оба друга смотрят на них продолжительно, после чего переглядываются и с улыбками уходят в свои тарелки.
– Что? – не понимает юмора Джонни.
Растаман разражается новой партией гогота, доводящего его до слёз. Он утирается и хохочет, а Билли, сообщает, что они рады видеть их здесь.
– Кто этот парень в полосатой шапке? – спрашивает друга Джонни.
– Я вообще не знаю, кто все эти люди за столом рядом со мной, – улыбается ему Билли.
Спустя довольно продолжительное время смех утихает, а весельчак откашливается и может, наконец, поздороваться.
– Привет, Джонни!
– Привет! – отзывается приятель. – Куда делся наш Растаман?
– Туда же, куда делся наш Джонни! Они покинули нас, друг, дав взамен что-то более стоящее.
– Они его чем-то накачали? – интересуется он у Билли.
– Нет, Джон, он прав. Так всегда бывает, – подтверждает их молодой друг, а потом обращается к девушке: – Ты как, Селина?
– Я в порядке, понемногу вспоминаю, – отвечает она скромно.
– Вот как? Расскажешь? – удивляется её спутник.
С утра она не проронила ни слова, а он и не спросил, опрометчиво погружённый в свои мысли и чувства.
– Я ехала к отцу из Чикаго, но он не в Нью-Йорке, – сообщает Селина.
– Больше ничего?
– Всё.
Сердце Джонни отбило барабанную дробь на границе их отношений, которые едва успели начаться. Он готов ехать за ней даже в чёртово Чикаго, главное, чтобы она позвала. В её «всё» прозвучало нечто большее, чем просто часть диалога, в нём слышалось отчаяние и потерянность по жизни. Она вспомнила гораздо больше, чем могла рассказать, это чувствовалось. Но когда?
Он смотрит на неё встревожено, но Селина не отрывается от тарелки с едой.
Растаман снова хохочет. Что ж это такое-то?
– Да, расскажи уже! – не выдерживает Джонни, сливая на Растамана скопившееся напряжение.
– Джонни, жизнь весёлая штука! Радуйся тому, что имеешь прямо сейчас, потому что завтра всё может измениться, – гогочет тот с набитым ртом.
Селина глядит на него и, наконец, улыбается, отчего мужчина вздыхает и расслабляется. Растаман прав.
– Окей, философ! Как тебя зовут? – решается Джонни на то, чего не мог сделать, но очень давно хотел.
Растаман затихает и сдвигает брови назад в складку, обдав всех сидящих за столом незабываемым прошлым, шлёпающим за ними по пятам, какой бы лучшей жизни они не желали. Он сверлит вопрошающего взглядом, после чего снова усмехается и отвечает:
– Бенджамин Нортон. Твоя очередь.
Малыш Билли замирает. За столом проходит нечто вроде клятвы кровью, такая же редкость в их мире, которой не имелось места.
Джонни напрягается, потому как вынудил человека сделать шаг, на который сам не готов. Зачем он спросил? Что это меняло? Он нервно смеётся в ответ, не находя слов.