Страсти не улеглись, пока он не повторил одну и туже операцию дважды и со всеми без исключения автомобилями, стоящими на причале.
– Ладно, прибору я, допустим, верю, – продолжал наступать прыщавый, – с этими разобрались… А зачем ты забрал у нас на глазах себе самый хороший!? Мы разве с тобой так договаривались!?
– Джамиль, дорогой! Поверь, что этот автомобиль я должен отдать людям, которые позволяют нам с тобой в этом месте общаться! Разве это было бы возможным, будь все по другому? Сам подумай, ты же тоже деловой человек!
– Хорошо, подумал! Тогда ты должен мне выплатить компенсацию! Ты даже не догадываешься, кому тот «Джимми» был обещан!
– Я согласен, Джамиль! Любую неустойку, только угомонись! Нам же еще дела предстоит решать! Зачем же нам ссориться? – залебезил Сергей Сергеевич.
– Хорошо… Но с тебя его полная стоимость!
– Что!? – угрожающе рыкнул, на мгновение, забыв реальное положение вещей и расстановку сил на причале, Колиушко. И тут же опомнившись, добавил: – Всего-то, сто сорок тысяч, какая мелочь…
– И эту, как ты говоришь, мелочь, ты мне будешь должен отдать через семь дней! Или этот автомобиль! А если правильно, то ты сейчас не получишь от меня именно эту сумму! Ха, ха, ха! – довольный своей изобретательности рассмеялся толстый.
– Но…
– Через неделю, и не днем позже!!! И ты сам самолично должен будешь.
Отдать мне эти деньги, понял?!
Сергей Сергеевич сразу как-то сник и согласился с последним в свой адрес предложением всего одним кивком головы…
– Хорошо, – сменил гнев на милость прыщавый. – Для расчета едем в гостиницу… – По машинам, мальчики! И не забудьте прихватить с собой нотариуса…
Петр не принимал участия в пересчете денег. Вся эта процедура ему была известна давно. Он, просто не любил смотреть на такое количество чужих денежных знаков.
Хохряков сидел в отдельном номере и под тихий звук телевизора вспоминал минуты своих переживаний прошедшей ночью. То, что он, пусть и униженный, испытал от близости с этой, (он не хотел даже мысленно называть эту женщину грубыми словами)…, вводило его, даже спустя эти часы, в трепет и новое возбуждение. Умалить пережитое им быстротечное наслаждение не могло ничто. Даже, тот нервный срыв на причале в ожидании разоблачения… Он до сих пор ощущал вкус ее губ и запах тела. Представляя их позу в мгновения наивысшего наслаждения, Петр вводил себя сам в дрожь…
Перемены на экране были им замечены не сразу. Привычная картинка беспрерывной на этом российском канале рекламы сменилась в первые минуты трансляции не дублированными выпусками американских новостей. Начиная вникать в происходящее сейчас почти рядом в соседнем государстве, Хохряков испытал внутренний шок. Как же так!? Только что ведь отзвучали фанфары Хасовюрта! То, что он вначале принял за кадры из боевика, медленно стало приобретать в его сознании свою полную реальность самого, что ни на есть прямого эфира. Дым и пыль над дорогами, уходящие к горизонту колонны бронетехники и вертолетные эскадрильи на бреющем полете над взошедшими злаками полями Чечни только спустя несколько минут повторяемой на экране сенсации стали знаменовать собой масштабы происшедшего.
Никогда ранее Петр не интересовался политикой. Ни глобальной, ни, тем более, своего государства внутренней. В газетах он искал только интересующую его информацию о ценах, адресах, спросе и предложении. Его устраивало такое положение вещей, когда никто не мог его упрекнуть в том, что он отстает от политических веяний в его державе и, тем более, не знает, даже фамилий ведущих политиков. Ему это было ни к чему. Для его бизнеса, тем более. До этого самого момента.
Одно становилось для Петра незыблемым и очевидным с этой минуты: в одно мгновение мир изменился. В одну-единственную секунду, казавшиеся ему до этого глобальные проблемы превратились в пыль. Внутренняя уверенность в том, что и он тоже должен, начиная с этого дня, измениться, придавила и расплющила его сознание.
«Это на что же способен человек!? И даже не только своей кажущейся легкой способностью к самопожертвованию! Но и филигранным расчетом. Дерзостью. Целеустремленностью. Жестокостью, умноженной на цинизм и демонстрацию грубой силы… Но остается во всем этом некая недосказанность. Чего именно они желали добиться своим, выходящим за пределы простого человеческого понимания, поступком? Их молчание по этому поводу навевает невеселые раздумья. Помнится, Нострадамус [12] предсказывал третью мировую именно с Ближнего Востока? Все теперь может случиться. Все! Если точно не рассчитают и на ответные меры не поднимется весь мусульманский мир с его неисчислимыми людскими ресурсами, а то и с ядерным, бактериологическим или химическим оружием! Вот это будет жизнь! Только голову успевай пригибать… Летать-то все над нашими головами будет! Надо поспешить, Петя! К чему? К тому, чтобы исправить существующее положение вещей! В свою пользу! А я способен на это? По всей видимости, да…».
Сергей Сергеевич вошел в комнату без стука. Точнее, ворвался:
– Уходим! До места, где оставил «Додж» за рулем поедешь ты! Дальше пересядешь на него, Витка одна не справиться…
– А вы?
– А я поведу нашу! Петечка, уходим быстренько! Потом досмотришь!
– Вы слышали? – поинтересовался Петр, стараясь прогнуться перед шефом приятным, по всей видимости, и для него тоже известием.
– Ерунда все это! Россия справиться, не переживай… Нам надо свои ноги уносить! Спасибо русским за то, что и их карты спутали! Слышал, доллар сразу начал валиться? Они это услышали и сразу, обо всем забыв, пятками засверкали в свою Чечню, пока я не сообразил и не захотел курс менять…
Сборы были быстрыми. Но не стремительными. Сказывался возникший в голове вакуум от всего происшедшего. Некоторая растерянность все не хотела уступать место расчету и уверенности в действиях Хохрякова.
Мариуполь давно остался позади, когда прозвучали первые слова:
– А мы успеем добраться? – совсем не так, как в первые минуты их знакомства, воспрашала Виктория. Тон. С каким был задан ее вопрос уже был совершенно не властным.
– До чего?…, – не понял Сергей Сергеевич.
– Пока не начнется война…
В салоне повисла тягостная пауза. На этот вопрос никто не успел ответить. И даже каждый самому себе.
– Вот здесь… Я сейчас, – открывая дверь еще до полной остановки автомобиля, сообщил всем Петр.
– Хорошо! Иди, мы тебя подождем, – пообещал Колиушко.
Когда Хохряков подъехал к хозяйскому автомобилю, Виктория уже стояла рядом, а на водительском месте гордо восседал Сергей Сергеевич.
Забираясь в салон через заднюю дверь, женщина передала слова Колиушко о том, что бы Петр не спешил.
Поехали.
– Может, пересядешь? – не поворачивая головы, спросил Петр.
– Успею…
– Садись, он не увидит! – продолжал настаивать Хохряков.
– Помолчи, пожалуйста! – как-то отрешенно и грустно, вполне по-женски, попросила его Вита.
– Я весь день вспоминал… Это ты была или не ты? Вначале такая строгая «до нельзя»! Потом, словно, гетера! – вспомнил Петр слова своей подружки Крупской.
– Что, так профессионально? – с легко угадываемой насмешкой в голосе уточнила женщина.
– Да, почти! Я помню, сердце, прямо останавливалось! Да и время, проведенное с тобой, пролетело, как одно мгновение… Зачем ты так?
– Что, задела? Да, понимаю, молод-то ты ведь очень…Хочешь еще?
– А ты нет?
– Не знаю… Я сейчас о другом думаю…
– О чем?
– Домой надо доехать!
– О чем вопрос!? Конечно, доедем! Только медленно будет, Сергей Сергеевич больше ста двадцати не давит…
Еще спустя несколько минут Вита уже сидела на коленях у Хохрякова спиной к налетающей ленте дороги.
Электрический привод регулировки кресла и рулевой колонки а, главное, наличие в автомобиле круиз контроля, позволили им продолжить начатое прошлой ночью прямо во время движения. Благо, Сергей Сергеевич их совсем не торопил…
Виталик Сергиенко был почти как все. Все время. До школы и после окончания десятилетки. И во время службы в армии, где довелось ему служить ровно два года. Он не был заводилой среди дворовых мальчишек. Тем более, среди сверстников всего района большого индустриального города.
Его заводской район был в те годы вторым после шахтерской Петровки-Трудовских. [13] Вторым потому, что ребята, жившие поблизости с металлургическим заводом на Александровке, не могли ни численностью, ни уменьем совладать с бесчисленными толпами, жившими на другом конце города. Да, и не хотели тоже. Здравого рассудка их предводителей хватало, чтобы делать верный выбор между призрачным первенством и количеством раненых и погибших в уличных стычках и боях.
Он даже пробовал курить кнап. [14] Не говоря уже о выпивке! Но далее, чем этих невинных проб «за компанию», дело у него не пошло, что само собой не позволило последовать примеру многочисленных друзей и знакомых, попавших вскоре под суд или в наркологические диспансеры. Навсегда в его сознании остались похороны своего лучшего товарища во дворе.
Санек был младше его и слабее. Зато всегда был с ним рядом и никогда не предавал. Какую-то отстраненность Александра за несколько месяцев до трагедии Виталий не почувствовал. О чем спустя даже годы продолжал ругать себя сам.
Черный платок на голове тети Дуси, матери товарища вначале не вызвал мысли о самом Сашке. В той семье было, кому умереть от старости. И словам женщины «Сашенька умер» Сергиенко вначале не поверил. Пока не увидел в квартире тринадцатилетнего мальчишку в гробу.
На Сашкины похороны он купил большой букет разноцветных хризантем. С этим букетом на груди обитатель деревянного пристанища с выпущенным поверх пиджака воротником белой рубахи был похож на первоклассника уснувшего перед первым звонком.
Рядом с гробом толпились многочисленные друзья и подруги, которые очень долго не давали приступить к завершению похоронного ритуала на кладбище. Их строй все не заканчивался и каждый целовал Александра в губы и в лоб, словно для каждого он был родным братом.
Такое скопление наркоманов в одном месте Сергиенко в тот нерадостный день увидал впервые в жизни. Все эти разряженные девчонки и мальчишки, большинство из которых, судя по нарядам, представляли не самые бедные семьи их города, уселись на корточки вдоль кладбищенских оград центрального ряда. К каждому из них подходили и отсыпали из большого целлофанового кулька в протянутую ладонь горсть измельченной маковой соломы, которую все запивали несколькими глотками сухого белого вина.
Это были поминки по их понятиям. А хоронили все они своего товарища, который умер от передозировки. Когда Сашке стало плохо, его просто привели к дому и, теряющего сознание, бросили под дверью. Впрочем, догадавшись позвонить…
Родители у Виталия были тоже обыкновенными людьми. Для того времени и места. Отец и мать работали. Получали какие-то деньги, которых всегда в семье не хватало. У Виталия была еще и младшая сестренка, которой, по мнению родителей, полагалось чуточку больше внимания, чем ему, «оболтусу и разгильдяю». Кроме теплых родительских слов Танечке всегда перепадало больше новых вещей и угощений. С этим тоже Сергиенко мирился, повторяя за родителями бесчисленное количество, раз слова «так надо».
Отец Виталика очень часто бил. За двойки в дневнике, за вызовы родителей в школу, за вырванные из книг страницы, за поздние возвращения с улицы, за запах сигаретного дыма изо рта… Бил его отец ремнем, скакалкой, специально принесенным в дом с улицы толстым прутом с куста. Бил, зажав его голову между своих ног. Методично и ничего при этом не приговаривая. Так долго, пока за сына не вступалась мать, которой с трудом удавалось вырвать ревущего до заикания ребенка из рук своего мужа. Или пока Виталик сам не начинал просить о пощаде.
Результат такого жесткого воспитания не заставил себя ждать. Уже в юношеском возрасте Сергиенко стал трусом. Он стал бояться даже намека на возможную скорую драку, а любой, приближающийся к его лицу кулак не мог встретить иначе, как с сильно зажмуренными глазами. Он никогда не мог ответить старшему и более сильному в свою защиту. А только сглатывал слезы обиды и молчал.
Еще одним последствием такого многолетнего родительского «внимания» стала его развитая до болезненного состояния способность врать. Всем без исключения. По любому поводу и даже тогда, когда этого ему совсем не требовалось, и на него никто не нападал, требуя ответа за содеянное. Лгал он искусно и изощренно. С таким тоном в голосе и выражением лица, что вскоре все стали верить его самым неправдоподобным вымыслам. Не говоря уже, о тех случаях, когда он старался изо всех сил сохранить свою неприкосновенность. И эту свою, приобретенную по отцовскому недомыслию, склонность Виталий пронес сквозь всю свою жизнь.
Но самым чудовищным его приобретением после того общения с родителем стало почти постоянное желание мучить слабых. Особенно котят и щенков, которых, он просто убивал после многочасовых и изощренных по своей жестокости издевательств…
Перед призывом в армию Виталик только успел закончить автошколу добровольного общества содействия армии, авиации и флоту. Из-за чего, как он не хотел, его призвали на службу во внутренние войска. Его нежелание служить конвойником объяснялось очень просто. Район, в котором он родился и вырос, предполагал такое знание для своих обитателей. Среди уличных «учителей» было много тех, кто отсидел свой срок и не мог не поделиться радостями блатной жизни. В том числе и тем, за что именно необходимо ненавидеть ментов, попкарей и лягавых. [15]
Почти всю армию Сергиенко откатал на стареньком «Газоне». Точнее, нескольких, все из которых назывались одним словом «автозак». Он даже учебку закончил в Золочеве Львовской области откуда в свою часть приехал с лычками младшего сержанта на краповых погонах.
Но командовать сверстниками ему не моглось. Сергиенко стеснялся это делать.
Даже, несмотря на постоянные унижения отцов-командиров, стремившихся привить любовь к службе у младшего командира Сергиенко. После неудачных, многомесячных попыток сделать его настоящим сержантом-командиром отделения все смирились и, не смотря на свое звание, Виталий оставался рядовым водителем со всеми отсюда вытекающими последствиями.
Он, как и все шоферюги, до тошноты ремонтировал, точнее, реанимировал, свой умирающий «зак» [16], сбивая до крови пришедшим в негодность инструментом руки. Торговал в следственных изоляторах и колониях бензином, «сэкономленном» только путем исправлениями в показаниях счетчика спидометра и последующими записями в путевых листах. Стоял в оцеплениях, изредка, когда его ротного доставал некомплект, конвоировал осужденных. Но никогда не был по настоящему в зоне. [17]
Это больше всего его и радовало! Сергиенко с первого и до последнего дня своей службы боялся встретить там, за колючей проволокой, своих знакомых из детства. Он не исключал такого случая и всегда, в силу своего характера, был готов откликнуться на чей-то знакомый голос. Но все равно старался, по возможности, этого избежать.
Сам распорядок службы позволял ему это делать. Все водители всегда оставались рядом со своими автомобилями. Всю остальную работу по выводу, загрузке-разгрузке заключенных, делали другие сослуживцы. Голоса осужденных Виталий чаще только слышал через листовую сталь обшивки кабины, чем видел этих людей воочию. О том, что такие люди вообще существуют, он, как это не странно, узнавал не по их голосам, а по предметам «ширпотреба», часто попадавшего в его руки, и тоже реализовывавшегося у гражданских лиц. Выкидные и столовые ножи, мыльницы и шкатулки, портсигары и мундштуки пользовались огромным спросом за пределами части и поэтому моментально превращались в наличные.
В тот запомнившийся Виталию как первый в его коммерческой деятельности вечер, колонна из восьми «автозаков» осталась перед воротами следственного изолятора в ожидании приказа командира на погрузку спецконтингента. Водители дремали, раскинувшись в своих пустых кабинах в разных позах, каждый на свое усмотрение.
Легкое царапанье в боковое стекло вывело Сергиенко из глубокого сна, в котором он уже добрался до самых грудей какой-то незнакомки. За запотевшим стеклом были видны только кокарда над офицерским плетеным тренчиком фуражки да мелкие звезды на погонах.
Виталий даже не открыл дверь, а только чуть приоткрыл окно. С неба накрапывал мелкий дождик. Рядом с его автомобилем ежился от холода в одной рубашонке молоденький лейтенант:
– Друг, бензинчика лишнего не найдется? – заискивающе пропел офицер.
– Нету! А если бы был, все равно нельзя!
– А может, найдется? – уже не просил, а клянчил офицер. – Я много возьму, сержант!
– Сколько?
– Да хоть двести!
– По три за двадцать!
– Согласен!
Сергиенко подпрыгнул на месте. Сон улетучился также мгновенно, как быстро в его мозгу возникла окончательная сумма сделки. Еще бы! Во втором баке его автомобиля уже не оставалось места, чтобы сохранять неучтенные литры. Еще бы несколько дней и этот бензин пришлось бы отдавать за просто так своему заместителю командира роты.
Долой опасения и сомнения! Видимая и почти реальная выгода затмила в те мгновения для Виталия страх перед возможной ответственностью. За один раз получить десятимесячное денежное содержание в сию минуту стало основным смыслом сегодняшней его службы. О каком долге водителя в деле экономии горюче-смазочных материалов, о чем им всем прожужжали уши отцы-командиры, могла в такие минуты идти речь!?
– Давай! Только осторожно, чтобы из дежурки не заметили! – приказал лейтенанту сержант, не переставая поглядывать в ярко освещенные окна дежурной комнаты, за которыми его командир спиной к нему за столом делал сверку личных дел заключенных.
Лейтенант опрометью бросился к своему старенькому «Москвичу», стоящему на стоянке перед следсственным изолятором, откуда начал доставать и доставать разнокалиберные канистры.
Сосал бензин из бака в канистры тоже лейтенант. Шланг был толстым, поэтому с первого раза создать ртом вакуум необходимой степени, втягивая из шланга весь воздух, было непросто. То и дело лейтенант набирал в рот нефтепродукт и с шумом выплевывал его на асфальт. С каждой неудачной попыткой брань его усиливалась. Дело поэтому продвигалось медленно и шумно. Звенели падающие пустые канистры. Скрипели и булькали об асфальт уже наполненные «семьдесят шестым» [18] емкости. Громкие отплевывания перебивались сочным матом.
Дождь усиливался. Довольный Сергиенко только посильнее насовывал на лоб пилотку, наблюдая за тем, как суетится у его ног незнакомый лейтенант. «Инструктор какой-нибудь, – радовался Виталик. Или опер. [19] Хотя, они на такое не идут. Им родственники заключенных все домой подвозят. Ну, и что, что по три за канистру? Жалко, конечно… Но, у меня же не заправка! Скажи спасибо, что по три весь солью! Завтра же бы пришлось отдавать за «спасибо» старшему прапорщику… В следующий раз надо его бы разбавить керосинчиком немного, всего на пару канистр… А если сейчас заловят, скажу, что не мог не подчиниться приказу офицера!».
Не имея вредных привычек, кроме уже нам известных, Сергиенко уже на первом году службы слыл состоятельным бойцом, за материальной помощью, к которому частенько прибегали не только прапорщики, но и, правда реже, офицеры. Будучи уверенным, в том, что правило «подальше положишь поближе возьмешь» не всегда остается верным, свои денежные накопления и другие, не менее важные бумаги, Виталик прятал от сослуживцев почти на виду – в спинке сидения своего автомобиля. Это придавало некоторые неудобства, но зато Сергиенко был уверенным в том, что его богатство, всегда рядом с ним. Тем более что кабина закрепленного автомобиля часто становилась для бойца-водителя и казармой, и столовой и Комнатой боевой славы всех Внутренних войск страны.
Когда занимал своим одноказарменникам и командирам деньги под маленькие проценты, он совсем не знал о том, что точно также поступал, но не с деньгами, а с хлебом, один беспризорник из Макаренской [20] Республики шкид. Не знал и не мог знать, так как в детстве это произведение в первоисточнике не читал, а когда по телевизору шла его экранизация, хронически отсутствовал у телевизора.
Случайности имеют место быть в реальности и поэтому с момента первого займа под пятьдесят копеек пени за день просрочки возврата суммы, к концу третьего месяца своей ростовщической деятельности в части, Сергиенко имел на руках уже около тысячи рублей!
Поначалу такое положение вещей, когда ему были должны чуть ли не все офицеры автобата, включая двух заместителей командира подразделения, устраивало Виталика. Успокаивало и, даже, подхлестывало к дальнейшим финансовым действиям. Когда же он понял, что деньги в его руках не только богатство, но еще и власть, до конца срока его срочной службы ему оставалось еще долгие семь месяцев.
Вначале Сергиенко «купил» у заместителя командира части по тылу за один из долгов в триста рублей себе новый «автозак», только что прибывший с автосборочного завода. Затем стал «приобретать» себе выгодные рейсы. Дело в том, что не каждая колония могла «приобрести» весь им сэкономленный бензин. И не в каждой колонии выпускался одинаковый по ценности «ширпотреб». Еще на ценность и рентабельность рейса играло и то, кто именно из командиров поведет свой отряд в маршрут. К счастью, только немногие офицеры могли совмещать основную свою деятельность с полным контролем за своими подчиненными.
Вот эти все нюансы во всех подробностях и отслеживал младший сержант Сергиенко на втором году службы. Имея точную информацию на эту тему, вложенные в руку комвзвода десять рублей превращались в течение дня минимум в сорок, а то и пятьдесят рублей чистого дохода! В те нередкие дни, когда «все срасталось в елочку» и Виталию удавалось продать до трехсот литров бензина и вдобавок затариться десятком выкидных ножей, за его спину под дермонтиновую обивку сидения ложилось до сотни деревянных.
Кроме постоянного повышения личного благосостояния, Виталий слыл и передовиком своей части. Он с ухмылкой соглашался на очередную благодарность или почетную грамоту за еще одну недельку просрочки возврата долга заместителем командира части по работе с личным составом.
Домой деньги Виталий не отсылал. Ни единого раза. В увольнительные он тоже не ходил. Никогда. Чтобы не тратиться. Простой каши с тушенкой из столовой ему всегда хватало. Виталик даже отказался сходить в краткосрочный отпуск. Чтобы, как он сам себе объяснял, не нарушать график выдачи кредитов и погашения существующих долгов. То, что для него до армии было неведанным, в считанные месяцы стало призванием и единственным настоящим увлечением.
– Сергиенко, к заместителю командира! – отвлек Виталия от подсчета оставшихся до дембеля дней службы голос дневального.
Настроение у младшего сержанта было неважнецким оттого, что он явно себе представлял масштабы не возврата денежных сумм в случае его своевременного увольнения в запас. По его мнению, замполит, поэтому так и старался в последнее время вспоминать, где надо и где не надо его имя, чтобы отправить его домой день в день положенного срока. Но не отдать ему любой ценой три тысячи долга. Что-то он будет обещать ему в этот раз!..
– Разрешите? Товарищ майор, младший сержант Сергиенко по вашему приказанию прибыл! – привычно и громко, чтобы его голос был слышен в коридоре дневальным на тумбочке, [21] доложил о своем визите Виталик.
Так, с приложенной к пилотке ладонью правой руки, он простоял довольно долго, пока писавший что-то офицер не отложил в сторону ручку.
– Вольно! Что ты, в самом деле, Виталенька, вытягиваешься, как молодой!
Проходи, присаживайся! Вот, стульчик…
Подождав, пока Сергиенко усядется напротив, майор Власенко продолжил:
– У тебя все в порядке? Я очень рад! Рад… Я, вот, думаю, думаю, как бы мне тебя отблагодарить… и, ты знаешь, придумал!..
Лицо майора расплылось в слащавой улыбочке. Власенко снял очки в толстой, устаревшей морально, оправе. На мясистом носу осталась багровая вмятина. Стал тщательно протирать желтым замшевым лоскутком толстые линзы. Это лицо без очков еще более стало напоминать Сергиенко репу: желтоватое, круглое, приплющенное по вертикали, почти без волосяного покрова. Без очков глаза стали совершенно незаметными, маленькими и глубоко запавшими в череп.
Сергиенко слушал. Точнее, только делал вид, что слушает. Такое начало разговоров с этим человеком всегда было одинаковым. Слово в слово. Помня это, Виталий спокойно ждал главного. Объявления очередного срока выплаты долга…
– …А давай, мы тебя направим в училище! – неожиданно для своего собеседника заявил Власенко. – Удивлен? Конечно, удивлен! Не скромничай, вижу, вижу! Не буду скрывать. Буду максимально откровенным. Виталий, мне действительно трудно возвратить мой долг… Точнее, почти невозможно. Но у меня есть выход, который, я не сомневаюсь, ты примешь, как единственно взаимовыгодный! Послушай, пожалуйста…
Сергиенко не стал перебивать майора. Озвученная старшим офицером инициатива стала для него, действительно, большой новостью. К такому развитию событий он не был готов. Хотя, прозвучавшее предложение подходило для его, становящейся день ото дня все ненасытнее натуры. С каждым прожитым днем приближалось его возвращение домой. И с каждым днем Сергиенко становился все более уверенным в том, что дома ему делать нечего. Его, познавшая радость обогащения и принявшая это, как основное занятие в жизни, сущность, требовала своего продолжения. Какого именно, до этой самой минуты он еще даже не догадывался, а строил только неконкретные планы. Например, каким образом для начала получить диплом о высшем образовании…
– Я не открою для тебя секрета, если скажу, что при поступлении в военное училище необходимо иметь здоровье и фундаментальные знания. Или деньги, – продолжал Власенко. – Тем более, в такое, как училище тыла внутренних войск. Для тех, у кого их нет, этих дензнаков в достаточном количестве, существует еще один проверенный способ – так называемый, блат. Вот, я и хотел тебе предложить свои услуги. Они будут для нас взаимовыгодными. Я верну долг, таким образом, а ты сможешь успешно продолжить свою жизнь…
– А как? – только и смог спросить Сергиенко.
– Очень просто, батенька! Заместитель начальника этого, самого элитного в системе училища, мой товарищ. Кстати, перед самым нашим разговором я еще раз набрал его по телефону и спросил о вероятности его участия в твоей судьбе. Он все подтвердил и с радостью примет тебя под свою опеку! Ну, так как?
Виталий не знал, что и ответить. С одной стороны ему было очень жаль своих денег, которые он, по всей видимости, так уже и не увидит… С другой, он слышал от молодых офицеров приходивших в часть по распределению о том, что в это училище тыла поступить без протекции невозможно. Об этом учебном заведении знали все и все хотели в него поступать, если бы не… Вот эти самые обстоятельства сейчас ему и обещал сделать приятными этот, становившийся с каждым днем не возврата долга все ненавистнее, человек.
– А подумать…
– Нельзя, Виталенька! Прием документов заканчивается через неделю!
– Тогда все равно я не успею…
– Успеешь! Я помогу! Кстати, я это делать начал немного ранее, догадываясь о том, что тебе такая моя идея понравится. Уже и рекомендация командира части готова, а это, заметь, самый основной документ. И характеристика… Ты думаешь, легко было мне красиво расписать твое нежелание после окончания сержантской школы быть младшим командиром? То-то… Ты, Виталик, будешь должен только собственноручно написать рапорт и… отдать мне мою расписочку…
– А если я не поступлю? – Сергиенко смотрел прямо в глаза майору. – Если меня там никто, как вы обещаете, не встретит? Что тогда?
– Ты хочешь расписку мне отдать после поступления? Хорошо! Только тогда я вправе попросить тебя не брать ее с собой.
– Как это?
– Придумать можно все, что угодно. Например, положить ее в запечатанном конверте в надежное место…
– В банк что ли?
– Можно и туда, но это лишние затраты. Легче в камеру хранения. Как только поступишь, сразу мне вышлешь письмом или телеграммой шифр. Надежно и всего за пятнадцать копеек!
– А кого готовит это училище?
– Самое главное, что если ты не захочешь служить, твой второй диплом дает тебе все шансы устроиться на гражданке. По твоему второму диплому ты будешь инженером-автомобилистом-экономистом…
– А что это за специальность?
– Сейчас самая актуальная! Знаешь, как сейчас расцвели станции авто технического обслуживания? Старые иномарки хлынули в страну как сель! Их ремонтировать-то надо! А это, я скажу тебе, очень прибыльное дельце! Еще ты будешь в экономике и банковской системе чувствовать себя как рыба в воде. Ну, так как?
– А где от нас ближайший вокзал?
– Понял… ты же у нас не единого раза не был в увольнении и, значит, на обыкновенном железнодорожном вокзале! Поехали, я тебя проведу!
– Я бы хотел сам…
– Да, да, понимаю… Какие вопросы! Пожалуйста! Я не обижаюсь, а только завидую твоей, Виталенька, хватке!..
Ровно через месяц Виталий Сергиенко уезжал в далекий Барнаул. Туда, откуда пришло извещение, подписанное начальником военного училища, о том, что он принят на авто технический факультет вне конкурса.
Четкий оттиск гербовой печати не оставил у него сомнений в подлинности этого письма и поэтому, не смотря на свои твердые принципы, полугодичной давности расписку он отдал майору Власенко лично в руки. Лист бумаги был сожжен у него же на глазах в пепельнице на столе. С растаявшим в воздухе дымком от этого майора он более не услышал в свой адрес не единого слова. Словно, они и небыли знакомы друг с другом столько времени.
Еще через четыре года Виталию Сергиенко было присвоено звание лейтенанта. Годы учебы стали для него только этапом повышения своего интеллектуального и физического уровня. Только приказав самому себе и проявив всю силу воли, Сергиенко не единожды не прикоснулся к своим сбережениям ради их преумножения. Хотя, не раз случаи для продолжения, начатого на срочной воинской службе у него были. Он тратил заработанное только на усиленное питание и книги. Всех его накоплений хватило только лишь на это. Без остатка. Свою часть во взводном выпускном ящике шампанского Сергиенко без сожаления подкрепил своими последними, еще, казалось, пахнущими «семьдесят шестым» бензином, «четвертным» [22].
Своему первому месту службы он был безмерно рад. 52-ая Отдельная бригада внутренних войск «обслуживала» не только всю огромную, плотнонаселенную до второго места по этому показателю в Союзе область, в главном городе которой он когда-то родился и вырос, но и с учетом командировок, большинство остальных областных центров, включая и саму столицу.