Przejdź do audiobooka
1978 год, СССР.
И когда прозвучали эти слова, он увидел, как вспыхнули её глаза и ответная улыбка озарила её лицо. Она верила, что будет так, она знала, что он всем им покажет! «Ничё се, – услышала она Ленкин голос, а мальчонка-то крут не по годам!», но не обратила на это никакого внимания, прикованная взглядом к его глазам.
Прозвучали первые аккорды и над залом поплыли слова популярного медляка:
Там, где клён шумит над речной волной,
Говорили мы о любви с тобой…31
Егор остановился перед Ольгой, улыбнулся так широко, как только смог, и произнес:
– Потанцуем?
Та, будто опомнившись от нахлынувшего на неё наваждения, как-то вздрогнула сразу всем телом, оглянулась на подруг и вновь, на этот раз – удивленно, уставилась на него, словно не узнавая ещё недавно скованного мальчишку и сомневаясь – он ли это, но протянутую руку приняла, и Егор вывел её прямо в центр зала. Прямо в самый центр и никак иначе. Потому что это их музыка, их вечер, их танец, их жизнь. Все остальные – просто зрители. Пусть все видят, пусть все смотрят и завидуют. Пусть обсуждают или пусть валят отсюда на хрен, пусть вообще делают всё, что хотят. Для него сейчас их нет, никого нет, есть только она одна – самая совершенная во времени и пространстве. Есть красивая музыка и красивые слова, есть её блестящие глаза, есть кружащий голову запах волос и тепло ее руки, что ещё надо для счастья? – Абсолютно ничего, ибо и без того всего в избытке.
Напомню, это был всего лишь второй танец этого вечера. В это время народ обычно ещё в большинстве своем топчется по углам, только приглядываясь и строя планы. Поэтому, так уж вышло, они оказались одни посреди огромного зала и абсолютно все глаза устремились на их пару.
***
И Ольге вдруг показалось, что они танцуют не посреди этого школьного зала, а посреди целого мира и весь этот мир с удивлением и восхищением смотрит на них. Зажглись и немного ослепили невидимые никому, кроме неё одной, гигантские софиты, а на сцену, вместо их откровенно слабенького школьного ансамбля, вышли – она это видела словно во сне и одновременно наяву – музыканты группы «Eagles». И после волнующего гитарного вступления под мерцающим звёздами небом прозвучали слова известной всему миру и, конечно, её самой любимой, песни «Hotel California»:
On a dark desert highway
Cool wind in my hair…32
Голова у Ольги закружилась, и она поплыла среди звезд вместе с этим волнующим голосом на волне гитарного перебора, стараясь лишь покрепче держаться за Егора, потому что было всё же немножко страшно лететь среди этих мерцающих огненных шаров, и ещё потому, что ощущение его близости оставалось единственной привязкой к реальности. А восторг переполнял всё её тело – от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, пронзая мягкими молниями где-то внизу живота. Так, что она вдруг физически почувствовала приближение жаркой волны на пике чувственности, хотя и не понимала ещё, что это такое. И только это непонимание и удерживало её на самой грани, заставляя балансировать и балансировать на пике наслаждения, не срываясь в пропасть безумия, когда ты, падая в эту пропасть, кричишь во всё горло, и в этом крике есть всё – от пылающего восторга до горького сожаления о том, что восторг не вечен. Так могла бы она описать свои чувства, если бы была в состоянии их понять. Но иногда именно непонимание добавляет остроты нашим переживаниям счастья.
***
А в это же самое время Егор, не переставая удивляться тому, что делает, совершенно естественно и уверенно, как будто отработанным миллион раз движением, обнял Ольгу за талию и мягко притянул хрупкое тело к себе. Она, кажется, немного даже шокированная его поведением, не оттолкнула, не посмела, но, наоборот, доверчиво прижалась к его груди. И вот они поплыли в обнимку на глазах у всего зала под звуки песни, ставшей хитом. Впрочем, «новый» Егор времени зря не терял. Прижавшись щекой к её щеке, вдыхая и впитывая в себя ее запах, наполняясь им как батарейка энергией, он шептал:
– Я люблю тебя, Оля. Оля! Я тебя всегда любил, очень давно, всю жизнь или даже две жизни. Но боялся подойти к тебе. Ты знаешь, когда кого-то очень сильно любишь, всегда так страшно подходить, потому что боишься услышать отказ. Боишься увидеть презрение и равнодушие в глазах любимой. Уж лучше пребывать в неведении, мечтать и не терять надежды. И сегодня вдруг случилось чудо, ты подошла ко мне сама, первой! Этого не могло быть, но это произошло. Я поначалу сильно растерялся, я не мог поверить в свое счастье. Ты меня извини, пожалуйста, это я от неожиданности повел себя как полный идиот. Я тебя сегодня провожу, хорошо?
Она кивала, молча и очень серьёзно слушала заливавшегося соловьем Егора, прижимаясь, нет – едва касаясь своей щекой его щеки. Она слушала, правда, по её туманящимся глазам было непонятно, слышала ли. Но разве смысл слов важен? – Конечно нет! Важны интонации, важно щекочущее ухо дыхание, а смысл она и так знала – сердцем. Он же, удивляясь, откуда берутся слова, говорил и говорил без остановки. Тот, второй Егор, который восьмиклассник, со страхом сжался где-то в самом углу сознания и смотрел на происходящее так, как смотрят увлекательное кино, не веря, что всё это с ним происходит на самом деле и боясь, что вот сейчас его обнаружат в этом его углу и выгонят, не дав досмотреть.
И весь вечер Егор не отпускал её руки – они то танцевали, то просто стояли рядом, держась друг за друга, словно боясь потеряться в этом огромном и чужом мире – два родных нашедших друг друга человека. Боясь, что отпустив любимую руку, они упустят и что-то очень важное и неповторимое. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, отказываясь верить, что всё это происходит с ней на самом деле, и одновременно понимая, что она без него умрёт. И от этого ей хотелось сразу и смеяться и плакать, все эмоции перепутались и кружили её юную голову словно на некой сказочной карусели.
А ему казалось, что в её глазах он видит отблеск далеких звезд, среди которых они танцуют вечно. И этот земной танец и эта земная музыка всего лишь смутная тень их истинного звездного танца и мелодии самих небесных сфер. Он смотрел в эти глаза и видел (или ему казалось, что видел) в них нечто совершенно невероятное: её словно раздуваемые ветром волосы, в которых мерцали звезды, складывающиеся в бриллиантовый узор Млечного пути. Её улыбку, в которой сияли тысячи солнц, и слова, читаемые в движении губ: «я люблю тебя, супруг мой». Он даже прикрыл глаза и чуть помотал головой, чтобы прогнать видение, но оно не уходило, словно настаивая: это я настоящее, всё остальное – только тень, только сон, иллюзия, майя.
***
Так они и танцевали все танцы без исключения, будто погруженные в самих себя, словно объединённые в одно тело и как будто не здесь и не сейчас, а сразу всегда и везде. А уж совершенно заодно, не отрываясь от основного, познакомились с её подругами, а те с Кузьмой, робко топчущимся рядом и, в основном, предпочитающим помалкивать. Ту, которая завела с ним утром разговор, звали Леной, а вторую – Ларисой. И после окончания вечера они всей компанией отправились провожать девушек. Причем, Оля сразу подхватила Егора под руку и больше уже не отпускала. Егор всю дорогу рассказывал анекдоты (и откуда он только их знал столько, сам удивлялся) и разные смешные истории, девчонки с готовностью смеялись и совсем немножко (а может и не немножко) завидовали подруге. Странно, но этот Соколов вовсе не казался им сейчас малолеткой, в которого по какому-то странному недоразумению угораздило втюриться Ольге. Он почему-то сейчас казался даже взрослее и гораздо опытнее их самих, и они никак не могли избавиться от этого навязчивого впечатления. Такой себе когнитивный диссонанс, неожиданно посетивший их этим вечером.
Сначала всей весёлой компанией проводили Ларису, она жила дальше всех, потом Лену, жившую по соседству с Ольгой, буквально через три дома. А потом Егор протянул Кузьме руку и с большим намеком в голосе сказал:
– Ну, давай, до завтра!
Тот намек понял, подмигнул приятелю и растворился в светлых зимних сумерках. До дома Ольги было совсем близко, поэтому влюбленные буквально плелись нога за ногу, то и дело останавливаясь и любуясь знакомыми с детства видами, словно заметили их впервые. Егор всё так же болтал без умолку, а Оля весело смелась, глядя на него восхищенными глазами и крепко вцепившись в его руку.
Но сколько бы они ни тянули время, оно всё же оказалось не резиновым, вот и Ольгин подъезд. Остановившись возле дверей, она с явной неохотой отпустила его руку.
– Ну что, я пошла? – с надеждой в глазах произнесла Ольга своим особенным – он такого не слышал ни у кого – слегка хрипловатым голосом
– Иди, – пожал плечами он.
Ольга явно ожидала чего-то другого, потому что лицо её вдруг неуловимо изменилось, как и сам голос, в котором резко добавилось хриплости:
– Ну, всё. Пока!
И она, распахнув дверь, шагнула в темноту подъезда. Лампочка, наверное, перегорела. Или соседи выкрутили на свои нужды. Однако Егор, перехватив закрывающуюся дверь, быстро шагнул вслед за Ольгой и, развернув ее за плечи, крепко прижал к себе, впиваясь губами в мягкие, теплые и сладкие от помады губы. Она, на мгновение, закаменев всем телом, тут же расслабилась и губы их сплелись в одно целое, так, словно и были лишь для этого созданы, после долгих скитаний найдя, наконец, свое настоящее предназначение. Голова у Егора кружилась, морозный воздух пьянил почище «Агдама», и он куда-то плыл и плыл и плыл в этом восхитительном тумане, которому не было видно конца и края. Сколько они так стояли, он не знал. Или пару минут или пару вечностей. Он знал лишь, что от неё пахнет земляничным мылом, а помада на вкус напоминает клубнику. Все остальное не имело значения в этом разноцветном пьянящем мареве.
К сожалению, всё рано или поздно заканчивается, особенно – всё хорошее. И на самом деле это вовсе неплохо, поскольку не успевает перерасти в привычную и надоевшую обыденность.
Где-то вверху хлопнула дверь, и Ольга испуганно отшатнулась от него.
– Всё, всё, я побежала, пока, – шептала она.
– Я люблю тебя! – шептал в ответ он.
– Я люблю тебя! – вторили её губы.
– Тогда до завтра?
– Да, до завтра!
И она, оглянувшись, быстро чмокнула его в щёку, оставив еле заметный след почти стершейся от поцелуев помады, и побежала вверх по лестнице.
А он вышел на улицу и всей грудью вдохнул морозный декабрьский воздух, глядя вокруг счастливыми глазами. На улице было тихо-тихо, лишь где-то вдалеке виднелся силуэт запоздалого прохожего. Редкие фонари желтели в по-зимнему светлом ночном небе. Под ногами хрустел снежок, а Егор глубоко дышал, жадно и шумно, словно задыхаясь от счастья, обрушившегося на него этим вечером. Снег валил и валил с небес огромными хлопьями, будто задался целью засыпать все дома до самых крыш. Егор долго стоял и смотрел на улицу, укрытую снегом, на желтые фонари, отбрасывающие круги света, на окна домов, в которых голубыми отблесками мерцали включенные телевизоры. Смотрел, словно стараясь навеки запомнить картину вечера этого дня, в который на него так неожиданно свалилось счастье. Смотрел, словно боялся, что больше никогда в его жизни ничего подобного не повторится. И это правда. То, что бывает впервые, иногда повторяется, но это всегда не так и не то.
«Да, и зимы сейчас совсем не те, что будут через сорок лет» – пришла в голову странная мысль. Он удивился ей, но не придал значения. И без того с чудесами на сегодняшний вечер был явный перебор.
25 июня 1945 года, СССР, Подмосковье, Ближняя дача.
Сталин устало опустился на стул у открытого окна и с удовольствием вдохнул свежесть утренней прохлады. Глаза слезились, и веки были тяжелыми. Хроническое недосыпание явно не шло на пользу уже немолодому организму. Хотя, пятьдесят семь лет – это еще не старость, но тот, кто с молодости не заботился о собственном здоровье, рано ощущает тяжестью наваливающиеся на плечи годы. Было ещё очень рано, он давно привык вставать с рассветом и ложиться поздно. Бессонница – обычная подруга пожилого человека, нелюбимая, но уже давно привычная и почти родная. Иногда, правда, удавалось вздремнуть часик-другой днем, но разве это может заменить полноценный ночной отдых? Вчера он очень сильно устал, а потому сегодня чувствовал себя особенно разбитым. Все эти хлопоты с проведением парада Победы33, потом долгое стояние на трибуне Мавзолея, невзирая на ломящую от боли поясницу, пока не закончатся все запланированные мероприятия, большой приём в Кремле, и уже вечером здесь, на ближней даче34, празднование узким кругом, затянувшееся далеко заполночь.
Как это всё надоело и, тем не менее, с его точки зрения, было необходимо. Он сам когда-то взвалил на себя груз руководства страной, дрался за него, людей скольких извел – друзей, соратников, близких. Оправдано ли всё это? Иногда он сомневался, но чаще верил, что иначе было нельзя. Сталин вдруг усмехнулся, а ведь он теперь император! Неважно, как называется сейчас его должность, но, по сути, он император, почти единоличный правитель огромной империи и множества её сателлитов, образовавшихся после войны. Единственная разница – власть нельзя будет передать по наследству. Поэтому, подумал он, нельзя больше откладывать. Он ещё не совсем старый, но уже и далеко не молодой. Пора, пора приступать к операции «Преемник»! Нельзя допустить, чтобы всё, чего он добился, просрали те похмельные морды, что дрыхнут сейчас в гостевых комнатах. Сталин поморщился: ни на кого нельзя положиться, ни на кого… Где взять этого преемника? Не видит он ни одного в своем окружении такого, кто сможет, кого не сожрут зубастые ветераны внутрипартийной борьбы, рвущиеся к власти даже сейчас. А что будет, когда его не станет? Хм, а интересно было бы посмотреть, как они будут друг друга топить. Джугашвили хмуро улыбнулся.
А, может, пошло оно всё? Как там: после нас хоть потоп? Если Бога нет, то нет и посмертия, а это значит, что его, когда он умрет, не будет. И какая ему разница, что случится тогда? Раз уж они объявили, что смерть – это конец всего, то когда она придет, его уже не будет. Совсем ничего не будет. И какой смысл беспокоиться о том, чего не будет для него? Жалко сделанного? Так это, пока живой, жалко, когда умрет, жалеть будет некому.
И все же, какую войну прошли, а сколько надо еще сделать всего! Он вспомнил свой ужас, когда узнал о нападении Гитлера. Он знал, что это случится, но верил, что у него есть хотя бы год – до следующей весны. А там много что могло случиться. Можно было попробовать сделать, чтобы Адольф так застрял на Западе, что о Востоке и не помышлял бы. Но, к сожалению, думал Сталин, империалисты своей тайной помощью, кредитами и прочим убедили его идти на СССР. И тогда, летом 41-го, четыре года назад, было время, когда он, слушая доклады о поражениях, о продвижении Вермахта, о наших потерях, порой в душе испытывал самую настоящую панику и ему хотелось убежать, спрятаться: пусть другие воюют, решают вопросы, отдают приказы. И многие это его состояние тогда видели, но большинства из них уже нет. Как он сумел тогда взять себя в руки, он и сам не знает. Только своей железной волей, той самой, которая позволила ему из обычного боевика, грабежами добывающего деньги для партийной верхушки, барствующей в Швейцарии, прийти к самой вершине власти в самой большой стране мира.
И сейчас, глядя на буйство зелени за окном, Иосиф Виссарионович вспомнил вдруг родную Грузию и время, когда он был молодым, здоровым, дерзким и глупым, как все молодые. Он привычно, совсем уже по-стариковски вздохнул и подумал: что можно отдать за молодость?
***
У Бесо и Кеке Джугашвили было всего трое детей – три сына. Первого назвали Михаил, и он прожил всего одну неделю. Второму досталось имя Георгий, этот всего лишь пять дней не дотянул до своего полугодия. Выжил и вырос лишь третий – Иосиф, будущий «вождь народов». Почему именно он из троих? – Судьба, предначертание, рок? Иосиф последнее время часто размышлял об этом.
Первые пять лет своей жизни он не помнил, но мама рассказывала, что жили они хорошо. Потом между родителями что-то произошло, он никогда особо не интересовался, но подозревал, что мать застала отца с другой женщиной. А, может, было наоборот или вообще не так, дело давнее. Отец уехал в Тифлис и, как рассказывали, стал там сильно пить. За последующие десять лет жизни Сосо, как его называла мама и друзья, пришлось сменить больше десяти квартир. У мамы постоянно не хватало денег, она была прачкой и зарабатывала мало, а отец совсем ничего не присылал. Иногда приезжал, пил и бил маму. Правда, сына не трогал ни разу, Иосиф такого не помнил.
Когда Сосо исполнилось шесть лет, он, играя с ребятами, сильно ушибся и получил гнойное воспаление локтевого сустава левой руки. Денег на докторов не было, и в результате локтевой и плечевой суставы атрофировались. Из-за этого многие профессии для него теперь были закрыты. В том числе и поэтому, несмотря на протесты отца, видевшего сына сапожником, как и он сам, мать выбрала для него духовное поприще.
***
Вдруг Сталину очень ясно вспомнилось духовное училище, где их, ещё совсем сопливых мальчишек, строгий сторож пугал дьяволом, когда они шалили. Что, если бы вдруг дьявол существовал и сейчас заявился к нему с заманчивым предложением о хотя бы ещё лет тридцати жизни в здоровом теле и остром уме? Скривившись, он подумал, что отдал бы многое, очень многое и даже, может быть, всё, чего добился за эти годы. А, может, удалось бы перехитрить дьявола! Тот, по слухам, главный в мире лжец, так ведь и Сталин тоже прошел такую школу интриг, что ещё неизвестно, кто бы кого обдурил. Сталин усмехнулся этой мысли в пожелтевшие от никотина усы.
Когда-то у него были друзья, настоящие, преданные. Сейчас лишь враги и подхалимы вокруг. Сердце вдруг по особенному тоскливо сжалось и, громко бухнув, остановилось, пропустив, как минимум, пару ударов. Он схватился за грудь, попытался вдохнуть и не смог. Успел даже сильно испугаться, когда сердце застучало вновь, и воздух пробился в легкие. Сталин глубоко, с наслаждением вдохнул и подумал, что такое случилось с ним впервые. А ещё он подумал, что это, возможно, какой-то знак для него, но тут же отбросил эту мысль, как глупую и непродуктивную. Ничего, поживу ещё, сколько дел впереди! А сколько возможностей открывается по итогам победы! Да, тогда, в 41-м, он сильно испугался, но сейчас у него полная рука козырей в международной политике. Как бы не прогадать, как бы правильно этими козырями распорядиться! Политическая игра – одна из самых завлекательных игр, ведь на кону стоит так много всего! А здесь, в СССР, после войны у него непререкаемый авторитет. Нет больше тех, кто мог бы составить ему конкуренцию, кончились все. Иосиф вновь мягко улыбнулся неожиданному каламбуру.
Да, сегодня совсем не так, как было в середине тридцатых, когда его власть висела на волоске. Реально висела, он, в отличие от многих, это знал точно. А потому и не сомневался, отдавая приказы на устранение при любом, самом крохотном подозрении. Некоторые говорят, что он тогда перегнул палку. Нет, сейчас уже не говорят, конечно, но, он знал, что думают. Может, и перегнул, соглашался он про себя. Может и зацепила чистящая метла НКВД невиновных. Даже наверняка зацепила. Кое-что удалось, правда, потом исправить. Но, если бы довелось всё повторить, он повторил бы так же, не сомневаясь ни секунды. Когда на кону стоит будущее всей страны, жизнь потомков, церемониться совершенно преступно. Он, сын сапожника и недоучившийся священник, в отличие от разных либералов с университетским образованием, белоручкой никогда не был. И прав он, а не они.
Но, мелькнула мысль, может быть, он оторвался от реальной жизни народа, почувствовал себя сверхчеловеком, поверил лживым комплиментам окружения? Нет, не может быть, он сам крайне скромен в быту, и о семье его никто не скажет, что он своих детей пристроил в тылу. Хватит уже рефлексировать как юная гимназистка или гнилая интеллигенция. Они проводят величайший социальный эксперимент в мире и здесь не место ни для сомнений, ни для сантиментов.
Иосиф Виссарионович тряхнул головой, прогоняя предательские мысли, затянулся из трубки и выдохнул клуб табачного дыма, усмехнувшись про себя: «Называется, решил свежим воздухом подышать». Но дальше уже потекли привычные мысли. Сердце давно стало беспокоить, врачи предупреждают, но разве время сейчас заботиться о своем здоровье?35 «Надо будет сказать Молотову, чтобы усилил цензуру западной прессы, война кончилась и их тлетворное влияние вредно для государства. Обойдемся без их мнения». Сталин недобро прищурился, но мысль тут же перескочила на другое: «Лаврентия придется отстранить от руководства НКВД. Он сделал много, молодец, такую чистку в ягода-ежовском аппарате устроил! Руки у них у всех в крови по локоть, но именно Лаврентий исправил многое в этом гадюшнике под названием НКВД. Сотни тысяч пересмотренных дел, почти двести тысяч реабилитированных только за 1939 —40 годы36. Это те люди, которые потом пошли на фронт и ковали победу в тылу! Еще посмотрю на него немного и решу окончательно. Надо кого-то из русских поставить на этот пост, а Лаврентию оставить только атомный проект, как наиболее сейчас срочный и важный…»37.
***
И в этом момент открылась дверь комнаты, и вошел Берия:
– Доброе утро, батони38! Вот ты где спрятался. Что, опять не спится, да? – с сочувствием в голосе спросил Лаврентий.
«Помяни черта, он и появится» – усмехнулся про себя Сталин, а вслух сказал:
– Проходи, Лаврентий! Что сон? Только время тратишь. Бессонница нам, старикам, давно привычна.
– Зачем там говоришь, батони? Какой ты старик? Ты еще любого сопляка за пояс заткнешь, какие твои годы!
Сам Лаврентий был на одиннадцать лет младше Сталина, а это немало. Потому он рассчитывал, и небезосновательно, не только пережить Кобу39, но и занять его место. Родом Берия был из горного села недалеко от Сухуми, из бедной крестьянской семьи. Чтобы отдать его учиться в сухумскую школу, пришлось продать половину дома деда. Как и в жизни Сталина, его воспитанием тоже занималась мать, а отец в нем не участвовал. Он остался в селе, когда мать переехала в Сухуми с сыном и младшей дочкой. В этом они были похожи с Хозяином – оба были воспитаны женщинами, у обоих отцы сильно пили и семью не содержали. Мальчиком он рос смышленым и школу закончил с отличием, после чего поступил учиться дальше, в механико-строительное училище, но уже в Баку. Там он тоже себя показывал с хорошей стороны, и даже был избран старостой класса. Но потом его увлекла политика, и стало не до учебы. Лаврентия понесло по волнам Революции. Хотя, если быть до конца честным, он еще дважды будет писать заявления с просьбой отпустить его из ЧК—ГПУ—НКВД. Он хотел учиться и стать архитектором. Не отпустили40.
Берия по-своему был предан Сталину, и даже любил его и уважал, во многом считал своим учителем. Но сейчас, глядя на руководителя государства, Лаврентий в который уже раз с удовлетворением отметил про себя, что тот выглядит совсем больным. Но придворный этикет, пусть даже большевистского пошиба, никто не отменял. Тем более, они были люди восточные.
Сталин только махнул рукой на его слова, он не то, чтобы не любил такую открытую и, как ему казалось – простую лесть, она ему просто временами надоедала. Со временем и возрастом надоедает очень многое, даже то, о чём не мог и мечтать в юности. Хотя, что там говорить, слышать подобное было всё же приятно.
– Ты сам-то, Лаврентий, поспал? – спросил он с неожиданно прорвавшейся заботой в голосе.
– Все хорошо, спасибо. Отлично выспался. Здесь, на природе спится прекрасно, не то, что в душном городе. Ты же знаешь, батони, я парень деревенский. Эх, сейчас бы в наши горы махнуть, а? Вот где воздух самый чистый в мире, а красота какая! И море совсем рядом. Нет места в мире лучше!
Сталин лишь покивал, но взгляд его затуманился, и уголки губ дернулись в еле заметной улыбке.
– Может, чаю попросить, чтобы сделали? Как думаешь, батони? – спросил Берия.
– Ну, скажи там, пусть сделают на террасе. Да пусть большой самовар, скоро, наверное, и остальные просыпаться будут.
– Сделаю, батони!
Берия повернулся, чтобы отдать распоряжение, и в этот момент прямо из стены вышел человек.