Przejdź do audiobooka
Только уже у самого входа в класс, немного придя в себя, она спросила:
– Что он сказал?
– Всё оʹкей, подруга, – весело ответила Ленка, – он твой с головы до ног. Когда я тебя обманывала?
И Олино сердце вновь куда-то провалилось, а перед глазами поплыли очень красивые разноцветные шары. Возможно, и вы такие когда-нибудь видели.
1978 год, СССР.
И вот, в начале седьмого вечера этого же дня Егор с Кузьмой заходят в актовый зал школы – бывшей дореволюционной мужской гимназии. Вован горячо предлагал для храбрости купить бутылку «Агдама»29, он уже тогда пристрастился к этому благородному напитку. Что, забегая вперед, Вована в конце концов и сгубило. До своих сорока лет он дотянул лишь благодаря собственной маме, неустанно принимавшей его сторону в любых обстоятельствах и ухаживающей за ним до конца его жизни, хотя, например, своего мужа, Вовкиного батю, в которого он и пошел этой своей беззаветной любовью к алкоголю, она ровно за то же самое давным-давно выгнала. Хотя, между нами говоря, Вован уже годам к двадцати пяти далеко обошёл своего батю в этой погоне за смертью. Но, вы же понимаете, одно дело – муж, а другое дело – сын. Муж – человек практически посторонний и случайный в жизни женщины, а вот сын – это своё, родное, кровинушка. Так, потакая кровинушке, она его и похоронила, под конец уже полупарализованного и очень мало напоминавшего того веселого мальчишку, который вместе с Егором заходил сейчас в актовый зал средней школы № 1 имени В. И. Ленина. Похоронила, так и не дождавшись ни невестки, ни внуков. Конечно, женщины у нас, а особенно в те застойные времена, существа излишне самонадеянные и отчаянные, готовые выйти замуж во что бы то ни стало, понимая, что все мужики всё равно козлы, но в надежде, что уж она-то своего козла выдрессирует, как ей нужно. Но даже этим мечтам есть предел, который Вован перешёл очень рано. В результате, даже самые отчаянные и самонадеянные женщины не рискнули связать с ним свою жизнь узами Гименея. Но это всё дела будущие и пока ещё вилами на воде писаные.
От «Агдама» Егор, прикинув все «за» и «против», отказался, твердо решив оказать на Ольгу хотя бы самое первое положительное впечатление. Откуда в нем взялась эта так несвойственная ему, в общем-то, расчётливость, он и сам не понимал. Но решил и решил, правильно сделал.
Школа их, как было уже сказано, в девичестве была мужской гимназией, построенной ещё до революции на средства какого-то купца, имя которого в советское время не афишировалось. Однако, купец, видимо, был человеком совсем не бедным, потому как даже актовый зал в построенной им гимназии был просто огромным, явно рассчитанным на балы, а не на пионерские линейки. Его закругленные сверху широкие окна возвышались на целых два этажа, каждый из которых высотой был не меньше пяти метров, и выше этих гигантских окон были ещё одни окна меньшего размера, овальные, в красивой лепнине снаружи. А свисавшие с высоченного потолка большие стеклянные люстры с множеством висюлек в несколько рядов на вид ничем не уступали дворцовым. Сейчас таких не строят, в других школах их небольшого города, сложенных уже по советским проектам, нет ничего даже близко сравнимого по размаху. Поэтому немногочисленные десятиклассники, привычно расположившиеся у стен, в зале этом почти терялись. Их и всего-то два класса, большинство уходили из школы после восьмого – кто в техникум, кто в училище.
Может быть, кто-то другой на его месте и побаивался бы наезда со стороны десятиклассников, но только не Егор. Егора данное обстоятельство волновало лишь в самую последнюю очередь. А скорее всего, не волновало вовсе. Не тот, как говорится, случай. В 9-й класс идут пусть и не одни ботаны, как считают некоторые его приятели, но всё же главные школьные хулиганы отсеиваются после восьмого класса, либо по собственному желанию (в подавляющем большинстве), либо по желанию педсовета с директором. Ибо до восьмого класса школа обязана обучать всех, а вот в девятый уже есть возможность брать лишь самых успевающих и, главное – послушных. Для остальных есть многочисленные советские техникумы, ПТУ и вечерние школы.
Нельзя сказать, чтобы Егор был отъявленным хулиганом, вовсе нет, да и двоечником он тоже не был. В отношении учебы он относился, скорее, к твердым середнячкам. Да и то, не потому, что ума не хватало, а потому что учиться ему было откровенно лень – вхождение в подростковый возраст открыло перед ним множество гораздо более интересных занятий. Но если ему надо было поднять оценки, например, за четверть, он быстро и легко усваивал материал. Вот с поведением всё обстояло несколько хуже, выше трояка ему практически никогда не ставили во все годы его обучения в школе. Просто любил он порой выпендриться на уроке, что никаким учителям никогда не нравится. Хотя, повторю, к хулиганам его и учителя не относили, да и сам он себя к ним не причислял. Однако почти со всеми основными школьными и уличными лидерами молодежных компаний он был или в приятельских отношениях или просто знаком и при встречах они жали друг другу руки и справлялись, как жизнь. Были, конечно, и такие, которым он не нравился, но это уже дело житейское, для его возраста вполне нормальное. И десятиклассники, собравшиеся в зале, конечно, были в курсе такого положения, всё же в одной школе учатся, да и городок у них небольшой. А потому Егор чувствовал себя уверенно в том смысле, что не боялся каких-то стычек с потенциальными конкурентами. Они, скорее, сами побоятся приставать к нему. Тут уж, как и везде, репутация, если она есть, играет на тебя.
К тому же, он занимался боксом с четвертого класса. Не сказать, чтобы его сильно привлекал этот вид спорта, но так уж сложилось, что выбора у него, считай, что и не было. Ему, например, гораздо больше нравилась спортивная гимнастика, в секцию которой во Дворце пионеров он ходил с первого по третий класс. Но в четвертом классе Егор стал усиленно расти, и уже стало понятно, что будет он высоким парнем. А потому тренер его из секции попёр, посоветовав записаться на волейбол. В гимнастике с его ростом делать было совершенно нечего, там все малорослые. Но и в волейбол ему играть не хотелось.
Увидев такое дело, его отец, большой поклонник бокса, быстро подсуетился и подарил ему на день рождения две пары боксерских перчаток – тренировочные и боевые, боксерские лапы для отработки ударов вдвоём и, конечно, боксерскую грушу, которую он сразу и повесил у Егора в комнате, предварительно набив песком. А тут и дядька, двоюродный брат отца, подкатил, видимо у них с батей договоренность на этот счет имелась. А дядька у него не абы кто – мастер спорта по боксу и тренер боксерской секции в клубе им. Ленина (что, между нами говоря, Егор активно использовал для поднятия своего авторитета – кто захочет связываться с племянником такого дяди?). В общем, Егора Соколова, считай, никто и не спрашивал, да он и сам не сопротивлялся, всё же навыки боксера являются одним из лучших аргументов в пацанских драках. А драки район на район – это будни мальчишек семидесятых годов двадцатого века. В общем, драться Егору приходилось нередко, можно даже сказать – частенько, и не только на ринге. Удар у него был поставлен хорошо, особенно ловко получался апперкот – снизу вверх, гарантированно разбивающий сразу и губы и нос противника, заливая его грудь кровью. Тренер часто ставил своего племяша в пример по части отработки чистоты удара. Первый взрослый разряд Егор получил еще год назад, но вот дальше делать карьеру в боксе он не собирался. Давно понял свои границы в этом виде спорта: может, мастера он и заработает, поднапрягшись, но чемпионом не будет никогда. А раз так, то какой смысл пыжиться?
***
Однако, несмотря на всё вышеперечисленное, Егор сильно робел, входя в зал. Но боялся он не стоявших вдоль стен старших парней, боялся он Ольгу. Она ему очень понравилась, и это добавляло ему какого-то даже мистического страха. Мистического – в том смысле, что если трезво рассудить, то бояться нечего, а вот однако ж!
Несмотря на свою привлекательную для многих девчонок внешность, Егор вовсе не был ни Дон Жуаном, ни Казановой. Как нам уже известно, до этого дня он гулял с несколькими девочками, в основном – ровесницами. Само собой, были и поцелуи в темных углах, и обжиманцы. Дальше этого дело, правда, не доходило, но какие его годы! Как сказал поэт: «надежды юношей питают». В общем, кое-какой опыт у него был, и он бы, может, не повелся на данное приглашение (а, может, и повелся – это же сразу поднимало его статус не только в собственных глазах, перед собой-то что лукавить?), если бы это была какая-то другая старшеклассница, а не она. Нет, не так – ОНА. Вся его внешняя показушность, все его понты, рассчитанные на публику, трещали по швам, стоило ему лишь посмотреть на Ольгу. Что для него самого вдруг оказалось полной неожиданностью.
Несмотря на свои юные годы, Егор хорошо понимал, что вот это приглашение на сегодняшний вечер в первый же день знакомства – это своего рода проверка для него со стороны троицы подружек. Так сказать, попытка взять на «слабо»: а слабо тебе, паренёк, прийти туда, где все старше тебя, и как ты себя там поведешь?
Не знаю, думал он, кто из этой троицы такой хитрый, но ясно, что все три подруги будут внимательно наблюдать за ним в этой необычной ситуации – покажет ли себя мужчиной и кавалером или сопляк так и останется сопляком. Девчонки вообще любят подобные провокации, это у них в крови.
Но, несмотря на всё своё понимание складывающейся ситуации, Егор никак не мог одолеть робость, овладевшую им ещё на подходе к школе. А поэтому они с Кузьмой скромно встали в сторонке, поглядывая на немногих топчущихся в середине зала танцующих и не зная, что делать. Троица подруг зашепталась, что-то обсуждая между собой. «Меня, – похолодел Егор, – это они меня сейчас обсуждают».
Ансамбль, между тем, играл быстрый танец, под который в то время молодежь мужского пола в их городе исполняла довольно вялые телодвижения. Модно было становиться в кружки по компаниям и топтаться на месте, навесив на лицо маску полного безразличия – дескать, мне всё равно, так, зашёл от нечего делать. Ещё можно было для форсу одну руку засунуть в карман. Правда, это было сложно, поскольку по моде тогда на брюки клёш нашивались крохотные накладные карманы спереди, в которые можно было положить пачку сигарет или коробок спичек, но руку точно не засунешь. Зато можно зацепиться за карман большим пальцем, это даже круче смотрелось. Поза – полностью расслабленная, выражение лица – скучающее, движения – вялые. Короче, крутяк полный!
Девчонки, конечно, танцевали шустрее и энергичнее, да и личики у них были не в пример веселее. Но на то они и девчонки, правда? А серьезный пацан должен быть выше этого. Ну, или, по крайней мере, всем своим видом демонстрировать. Понятно же, что это девушки ходят на танцы для того, чтобы танцевать, парни ходят на танцы исключительно потому, что туда ходят девушки. Вы где-нибудь видели, чтобы танцевала компания из одних парней исключительно ради собственного удовольствия? Вот и я не видел. Ни разу в моей юности никто в нашей пацанской компании не предложил вдруг: а чё, парни, может, пойдем, оторвемся, потанцуем от души? Такое предложение звучало бы дико и, согласитесь, крайне подозрительно. Зато компания одних девчонок вполне может весело отплясывать, прекрасно проводя время, и ни у кого это не вызовет никаких подозрений. Нравится им это почему-то.
Егор незаметно, как ему казалось, косился в сторону подружек, остановивших его утром в школьном коридоре. Он и раньше встречал эту троицу на переменах. Они всегда выделялись своим модным прикидом, умудряясь даже из школьной формы сделать что-то привлекательное: то свитерок из воротника платья моднячий выглянет, то какие-нибудь колготки с узорами, что в магазине не купишь. Они явно были неформальными лидерами своего класса. Почти в каждом классе есть такие, как среди парней, так и среди девчонок, за которыми остальные признают некое первенство. И за их острый язык, которым они могут отбрить так, что хоть плачь (что с некоторыми одноклассницами порой и случается) и, чего уж там, за то, что они могут, в крайнем, конечно, случае, и за волосы оттаскать непокорных. Поэтому с ними все желали быть в хороших отношениях, особенно те, кто послабее духом и не имеет поддержки. Ведь если они выберут тебя в жертвы своих острот, пусть даже пальцем не тронут, всё равно – хоть в другую школу переводись. А что вы хотели, детство только старикам представляется безоблачным, ибо они уже давно подзабыли все свои детские проблемы и заботы, которые когда-то были для них очень важными и портили им жизнь совсем не по-детски.
Впрочем, насчет неформального школьного статуса этой троицы Егор мог и ошибаться, но это вряд ли, всё же, восемь лет школьных коридоров – это опыт, основанный на практике. И его намётанный глаз его редко подводил в таких вопросах. Думаю, это подтвердил бы не только он, но любой школьник, понаблюдавший за ними какое-то время.
Вот и сейчас все три девчонки были в джинсе, и это в конце семидесятых в их провинциальном городке тоже ясно указывало на статус. Всё же джинсы у них мог позволить себе далеко не каждый взрослый, а не то что школьник. У Егора, например, не было. И у Вована не было. И ни у кого в их классе не было. (Вот в соседнем классе у знакомого – были, но у него родители какие-то шишки и бабушка – пенсионер союзного значения30.) И так было не только потому, что джинсов не было в магазинах, в этом как раз ничего странного. В магазинах много чего тогда не было, но кому надо, находили всё, что нужно. Те же джинсы, например, можно было купить у фарцовщиков, вот только стоили они у них очень дорого – в районе двух сотен полноценных советских рубликов. И это при средней зарплате по стране в сто двадцать рублей! Поэтому джинсы в СССР того времени были мечтой каждого подростка, да и не только подростка, а каждый обладатель джинсовой шмотки только одним этим фактом мгновенно поднимал свой статус в глазах окружающих. Лишь во второй половине восьмидесятых с этим стало чуть получше.
Что ж, Егор не ошибся, эта троица – явные лидеры. Две в потёртых по моде джинсах, а Ольга – в джинсовой юбке выше колена. Да, это было время уже уходящей моды на мини – хорошее время, красивое. По крайней мере, никто из его друзей против этой моды не имел абсолютно никаких возражений. Говорят, в Москве она уже совсем ушла, передав эстафету миди и макси, но у них здесь всё было ещё по-старому: длинные волосы парней, брюки клёш и мини юбки у девчонок. Невольно взгляд Егора задержался на стройных Олиных ногах, обтянутых черными колготками. Ничего так ножки, то, что надо! Огромным усилием воли он заставил себя отвести взгляд в сторону, но глаза, жившие своей жизнью, снова соскальзывали туда, куда им так хотелось смотреть, стоило Егору чуть ослабить контроль. Не смотреть на красивые девичьи ножки для мужчины – это всё равно, что не думать о желтой обезьяне из «Повести о Ходже Насреддине» Леонида Соловьёва, перечитывая которую Егор неизменно хохотал до колик в животе.
1978 год, СССР.
В это же самое время Ленка с Лариской обсуждали Ольгин выбор, а сама Оля, делая вид, что ей всё безразлично, поддерживала их ехидные смешки, стараясь не показывать насколько сильно она в этого Соколова втюрилась. А втюрилась она, что называется, по пояс, как стало модно в последнее время в их среде выражаться, вместо привычной ранее идиомы «по уши». Такое с ней случилось впервые в жизни. Она, конечно, гуляла с парнями, многие на неё заглядывались, девушкой она была красивой и прекрасно понимала это. А понимая, пользовалась этим даром природы вовсю, зная где-то внутри, что бабий век недолог, и красота молодости, как и сама молодость пройдет быстро и не вернётся больше никогда. Как говорила лучшая подруга Ленка Герасимова: надо от жизни брать всё, пока мы молодые и красивые, потом будет поздно. И Оля была с ней согласна. Она крутила романы с парнями и крутила самими парнями, как хотела и могла, наслаждаясь их телячьей покорностью. Даже самые крутые из них, те, которых другие боялись, становились с ней шелковыми и выполняли все её капризы. Это было приятно, ей нравилась такая игра, она тешила самолюбие и позволяла покрасоваться перед менее удачливыми подругами. С Ленкой у них было негласное соревнование: за кем больше парней будет волочиться. Та тоже была очень даже ничего, но при этом на язык гораздо язвительнее Оли, да и смелее, что следует признать.
Но до этого самого случая с Соколовым, как выяснилось, она вообще никогда по-настоящему не влюблялась. То чувство, что свалилось на нее сейчас, не шло ни в какое сравнение со всеми её прошлыми романами, вместе взятыми. «Вот, оказывается, как оно бывает, – думала она, – вот о чем пишут в книгах про любовь.» Но и угораздило же её – по-настоящему влюбиться в мальчишку на два класса младше! Вот уж правду говорят, что сердцу не прикажешь.
Она, конечно, понимала, что Ленка придумала пригласить Егора на этот вечер с целью поставить того в неловкое положение и посмотреть, как он из этой ситуации будет выкручиваться. Понимала, но возразить против коварного плана подруги не могла, боясь показаться смешной (ох уж, эти юношеские понятия!). Оставалось лишь надеяться на то, что Соколов не подведёт. Если честно, ей и самой было интересно посмотреть, что будет. И постепенно она заразилась от подруг их весельем и уже по-настоящему, а не притворно, присоединилась к их смеху.
В этот раз спор зашёл о том, пригласит Соколов её на танец или сдрейфит. Ленка Герасимова, само собой, ставила на то, что сдрейфит, и Лариска – постоянная ведомая в их компании, ей поддакивала.
– Ну что, Оль, спорим? – приставала Ленка, уставившись на нее своими немного прищуренными глазами (зрение у неё было не очень, а те очки, что продавались в советских аптеках, она носить отказывалась). – Если он тебя ни разу не пригласит, ты мне даешь поносить свою юбку на месяц.
– А если пригласит? – вяло поинтересовалась Оля. Спорить ей не хотелось, поскольку она вовсе не была уверена в решительности Соколова в подобной ситуации. Выглядел он, конечно, старше своего возраста, в отличие от друга, пришедшего с ним, но по факту-то всё равно был всего лишь восьмиклассником. А её и ровесники далеко не все решались приглашать, небезосновательно боясь нарваться на отказ. Нет, Соколову она, конечно, ни за что не откажет, но он-то этого не знает. Хотя, если не дурак, понимать должен – зачем-то же она его приглашала на этот вечер! Он же пришёл, не побоялся. Так что шанс есть и, возможно, совсем такой уж и маленький, как кажется.
– Если пригласит, – Ленка сделала вид, что задумалась, – так и быть, отдам тебе свой флакон духов «Дзинтарс».
– Да там у тебя и осталось-то чуть! – возмутилась Ольга.
– На месяц точно хватит, – пожала плечами подруга, – а если не пыжить, то и дольше.
Предложение было соблазнительным. Духи «Диалог» фабрики «Дзинтарс», что ставила на кон Лена, производились совместно с Францией и стоили дорого, рублей восемнадцать за флакон, ей такие деньги взять негде. Правда, вряд ли она этот спор выиграет. С другой стороны, а вдруг? Она же ничего не теряет. Ну поносит Ленка её юбку месяц, обычное дело между подругами.
Ольга ещё раз посмотрела на противоположную сторону зала, где от всех в сторонке ютились два друга, ещё раз пожалела о том, что согласилась на Ленкин план и, вздохнув, кивнула:
– Согласна.
– Ларис, ты свидетель, – тут же закрепила договор Герасимова, в уме уже прикидывая, что надеть с юбкой. Та довольно и утвердительно хихикнула.
«Ты-то, гадина, чему радуешься?» – с неожиданной злостью подумала Оля, но, само собой, вслух ничего не сказала. Лишь сжала скулы и гордо задрала подбородок, всем своим видом показывая, что ей все равно.
***
Троица подружек шушукалась, без стеснения бросая взгляды в их сторону. А с Егором вдруг случилось что-то вроде раздвоения или не знаю, как это ещё объяснить. Такое с ним в последние два-три года случалось всё чаще. Начиналось это всегда одинаково. Сначала казалось, что все окружающие звуки в его ушах становились всё громче и громче, на пике переходя почти в визг. В голове начинало что-то ритмично постукивать, а зрение становилось как бы туннельным: он видел мир как через трубу – то, что в центре, сильно приближенным и четким в мельчайших деталях, а по бокам всё словно в тумане. Но самое главное, что в такие моменты он очень ясно будто бы «вспоминал» будущее, так он это для себя называл. Ему вдруг начинало казаться, что всё это с ним уже было. Что-то подобное, он читал, случается со многими людьми. Когда ты, например, идёшь по незнакомой улице, точно зная, что ты никогда здесь не был, и вдруг понимаешь, что вот сейчас ты завернёшь за угол, и там будет то-то и то-то. Говорят, это генная память или еще что, наукой пока до конца не выясненное. Но у Егора всё было намного больше и глубже, что ли, нежели просто воспоминания о том, что будет за углом. Как будто он переносился в собственное будущее и вспоминал, что и как происходило в прошлом, которое для него пока ещё будущее или настоящее. Поначалу, когда с ним в первый раз такое приключилось, он сильно испугался, даже маме рассказал. Та предложила сходить в поликлинику к врачу, но, кажется, не очень поняла, что он имеет в виду. Да он и сам затруднялся пересказать свои ощущения. К врачу он тогда так и не пошел, в глубине души понимая, что тот ему ничем не поможет. А маме просто сказал, что всё прошло, и она, погруженная в свои заботы, успокоилась.
Вот и сейчас музыка вдруг стала звучать всё громче и громче, ударник уже словно находился не на сцене, а у него в голове. Зрение сузилось и резко приблизило Ольгино лицо, позволяя рассмотреть даже маленькие комочки туши на её ресницах, при этом всё остальное вокруг отступило в туман. Ольга посмотрела на него, и сквозь грохот музыки в голове он ясно услышал ее шёпот (при том, что губы у нее не шевелились, и слова словно шли напрямую – от сердца к сердцу): «Егор, пригласи меня, пожалуйста, не бойся, ты мне очень нравишься».
И тут же грохот в голове утих, зрение вернулось к норме, а он с поразительной ясностью «вспомнил» этот вечер, «вспомнил», как всё (было? будет?) сегодня. И ничего хорошего это воспоминание с собой не принесло. Он тогда (тогда?) так и не решился пригласить Ольгу на медленный танец, лишь пару раз отважился потоптаться вместе с Кузьмой в их кругу на танцах быстрых. Он вспомнил, что, почему-то, достаточно раскованный с другими девчонками, с Ольгой он всегда будет скованным до предела. Под самый конец вечера, когда объявят очередной «белый танец», она сама его пригласит, видимо, потеряв всякую надежду. И они будут танцевать, придерживаясь, как тогда говорили – «пионерского» расстояния, не касаясь друг друга даже одеждой. Он весь танец будет мучительно думать о том, что надо что-то сказать, но так ничего и не скажет. Она тоже будет молчать, будто заранее решив предоставить эту инициативу ему в виде последнего шанса. Потом подруги, в ответ на их робкие попытки, объявят, что не надо их провожать, и они с Кузьмой отправятся по домам, он – понимая, что упустил всё самое важное в своей жизни, и кляня себя за собственную трусость.
А ещё он «вспомнил», что так и будет любить Ольгу всю свою жизнь, страдая даже десятилетия спустя, сочиняя неуклюжие стихи, делая такие же неуклюжие попытки поджидать её на улице и пытаться что-то объяснять, но вместе они так никогда и не будут. И однажды она просто потеряет к нему всякий интерес, вычеркнет из собственной жизни словно очередную ошибку.
А он в конце концов женится на другой, но брак их не будет долгим, а после развода вся его жизнь вообще покатится под откос и докатится до самого дна. Но начало краха его жизни – это не момент развала страны (какого еще развала страны? – мелькнула и исчезла мысль), не развод с женой и разлука с дочерью. Даже не его пристрастие к бутылке, ибо всё это по отдельности и взятое вместе – лишь следствие его сегодняшнего страха, который не даст ему пригласить Ольгу на танец. Кто-то скажет, что этого просто не может быть, тоже мне причину нашел! Да такое случается сплошь и рядом!
И Егор был согласен, что причина не выглядит такой уж ужасной. Ни на первый, ни на второй, ни даже на третий взгляд. Ну, подумаешь, он сегодня девчонку на танец не пригласит! Пригласит завтра, не эту, так другую, вон их сколько, а впереди целая жизнь! Но так же точно в этот самый момент он знал, что причина вовсе не обязана казаться страшной или даже хоть сколько-то важной для того, чтобы породить невосполнимые последствия. Когда крохотный камушек на вершине горы под дуновением лёгкого ветерка вдруг сдвинется со своего места и покатится вниз, это тоже выглядит совсем безобидно. Камешек-то меньше ногтя на мизинце! Но ударится он о другой такой же камешек и толкнет его вниз. А вместе они уже сдвинут камешек побольше – с ноготь среднего пальца. И так, задевая все больше и больше камней, в конце концов огромный обвал обрушится на лагерь туристов, расположенный под горой, и завалит его полностью, унося с собой человеческие жизни тех, кто, ложась вечером спать, вовсе не планировал предстоящей ночью собственную смерть. Наоборот, все планы были на завтрашний день, много планов, ни один из которых не исполнится. А причина этого – всего-то маленький, меньше ногтя мизинца, камушек, который сдвинуло легким ветерком. Кто бы мог предположить, что у такой ничтожной причины могут быть такие фатальные последствия? И поэтому не стоит обольщаться видимой мелочностью причины, причина вовсе не обязана выглядеть ужасной.
И все эти неожиданные мысли, это воспоминание о будущем, как вспышкой, ударившее по глазам, вдруг, в мгновение ока превратило Егора в совсем другого человека – смелого, опытного, абсолютно уверенного в себе, совершенно раскрепощенного. Человека, который знает, чего он хочет, и умеет добиваться поставленной цели любыми возможными средствами, невзирая ни на какие препятствия. Особенно такие смешные препятствия, как собственный страх, мешающий пригласить девчонку на танец. В баню этот страх, вот, он был – и вот, его нет! Словно никогда и не было. Скажете, так не бывает? – Да много вы в этом понимаете!
И этот другой он, едва дождавшись окончания быстрого танца, решительным шагом подошёл к сцене и, пристально глядя прямо в глаза солисту произнес: «Парни, сделайте сейчас «Клён». И объявите, что песня посвящается Ольге Лаврентьевой, самой красивой девушке в мире, очень надо».
За свою короткую жизнь Егор уже успел понять, что наглость – это и правда второе счастье в том смысле, что если с человеком говорить так, будто ты имеешь на это полное право, он почему-то подчиняется. И сейчас это тоже сработало, и Егор знал, что сработает, даже не сомневался, хотя не заплатил им не копейки. Он бы дал денег (что деньги, когда тут такое!), да где же их взять? Полностью уверенный в себе, он не видел, как переглянувшись, музыканты молча пожали плечами и дружно взялись за инструменты.
Развернувшись, он прямо через середину зала, под устремленными на него со всех сторон взглядами – изумленными, заинтересованными, презрительными и одним лишь Вовкиным – восхищенным, направился к Ольге, не глядя по сторонам, а глядя только на неё одну. Он шел словно по прямой линии, образованной их соединившимися взглядами, и улыбался – только ей одной. И пока он шел, солист склонился к микрофону и его голос, усиленный динамиками, разнесся по залу:
– Следующая песня посвящается Ольге Лаврентьевой, самой красивой девушке в мире!