Czytaj książkę: «Прошу, скажи, что это любовь»

Пролог.

Признание принято считать облегчением. Человек носит правду внутри, задыхается под её весом, однажды не выдерживает и произносит вслух всё, что прятал от других и от себя. После этого должно отпустить. Так устроены исповеди, терапия и дешёвые фильмы, в которых преступник ближе к финалу обязательно обнаруживает у себя душу.

Людям нравилась такая последовательность, ибо она возвращала ужасу понятную логику. Достаточно было докопаться до детства, найти там старую боль и вдруг чудовище уже выглядело человеком, которого когда-то сломали, а потом он понёс это дерьмо дальше.

Адриан Восс признался потому, что ему стало скучно молчать, а вовсе не потому, что раскаялся.

Дождь зарядил ещё с вечера и к утру успел размесить лесную землю в густую чёрную жижу. Грязь чавкала под ногами, набивалась в протектор и цеплялась за подошвы с упрямством голодной дворняги. На голых ветвях набухали тяжёлые капли, срывались на капюшоны полицейских, натянутые между деревьями тенты, пластиковые контейнеры криминалистов. Вода стекала и по металлической цепи на поясе Адриана. Короткое звено соединяло наручники с ножными кандалами; любое движение отзывалось тихим лязгом, и за последние полчаса этот звук успел порядком въесться ему в голову.

Сегодня, впрочем, раздражителей хватало. Липкий холод давно пробрался под чёрную водолазку и теперь мерзко ползал вдоль позвоночника. Мокрые волосы облепили лоб, левый наручник давил прямо на выступающую косточку, кожа под металлом уже саднила. Мужчина справа вцепился в цепь обеими руками и время от времени незаметно подтягивал её на себя, проверяя натяжение. Держал крепко, с усердием новичка, которому доверили особо злую собаку и забыли сообщить, что собака пока никуда не рвётся. Адриан несколько раз спокойно переместился с ноги на ногу, поправил скованные кисти, даже позволил себе зевнуть, однако агент продолжал следить за каждым его движением.

Больше всего взгляд цеплялся за нагрудный карман молодого сотрудника в трёх шагах. Под потемневшей от дождя тканью отчётливо выпирала манящая пачка сигарет. Хорошая, полная пачка. Адриан успел определить марку по красному краю упаковки, хотя молодой человек всякий раз поворачивался боком, поймав его взгляд. Адриан едко хмыкнул. Тоже мне, государственная тайна.

Девятнадцать часов без сигареты.

С момента задержания ему не позволили ни одной затяжки. Видимо, кто-то из этих умников решил, что никотиновая ломка чудесным образом способствует раскаянию, словоохотливости и уважению к правоохранительным органам. Методика работала хуёво, будем честны. К утру она дала Адриану тупую головную боль, тяжесть в челюсти и зудящее желание ударить первого, кто снова снисходительно произнесёт: потерпишь. Он мог. Жизнь успела натренировать его куда лучше, чем этим людям бы понравилось. Только зачем делать это бесплатно и без возможности испортить кому-нибудь настроение?

Арестовали его вчера в пять сорок утра. Дом он снимал третий месяц: одноэтажный, стоящий на отшибе, с широким задним двором и старой верандой, которая скрипела даже под кошкой. Агенты окружили участок ещё в темноте, перекрыли дорогу тремя машинами и через громкоговоритель потребовали выйти с поднятыми руками. Красные и синие вспышки ползали по кухонным стенам, по столешнице, по лезвию ножа возле недоеденного яблока. Пистолет лежал в верхнем ящике — заряженный, с патроном в патроннике. Заднюю дверь Адриан по привычке оставил незапертой. От крыльца до лесополосы было меньше двухсот метров, дальше шла дорога, по которой в предрассветные часы уже тянулись первые грузовики.

Шанс выбраться имелся. Вполне рабочий, хотя шумный и кровавый. Через задний двор, затем вдоль старой изгороди, где камеры не захватывали слепой участок. Первого пришлось бы снять у сарая, второго — возле машины. Дальше угнать что-нибудь с ключами в замке и надеяться, что водитель окажется достаточно сообразительным, чтобы не геройствовать. Ничего особенно сложного. Адриан проделывал в голове подобные расчёты быстрее, чем другие выбирали маршрут до работы.

Он несколько секунд смотрел на нож, лениво перебирая действия, потом поднял глаза на тёмное окно. В стекле отражалось измождённое лицо с трёхдневной щетиной, провалившимися от бессонницы глазами и сигаретой между пальцами. Дым медленно поднимался к потолку. Вид у мужчины в отражении был такой заебавшийся, что наблюдать даже становилось скучно.

Ещё один рывок через лес. Ещё одна чужая машина. Новое имя, документы, сим-карта, город, дом с двумя выходами и оружием в разных комнатах. Через месяц он проснётся в незнакомой спальне, первым делом проверит окно, прислушается к шагам снаружи и снова начнёт считать. Сколько патронов, сколько денег, сколько времени понадобится, чтобы исчезнуть. Ебучий день сурка.

Свобода давно стала нудной круглосуточной работой без выходных, а Адриан терпеть не мог занятия, которые переставали развлекать. Вчера утром ему впервые стало интересно, что произойдёт, если прекратить бежать. Следователи, допросы, эксперты, семьи погибших, суд. Слишком много людей, уверенных, что именно они сумеют его понять, сломать или хотя бы заставить опустить глаза. Звучало куда живее, чем очередной арендованный дом.

Адриан докурил, тщательно прижал окурок к краю пепельницы и вышел на крыльцо. Доски под босыми ступнями были мокрыми и ледяными. В лицо ударил белый свет прожектора; за ним двигались тёмные силуэты, стволы и красные точки прицелов. Он поднял руки, медленно опустился на колени и сцепил пальцы на затылке раньше команды. Такая покладистость на секунду сбила агентов с заготовленного ритма: кто-то повторил приказ, уже исполненный Адрианом, другой громко потребовал не двигаться, хотя двигаться там было особенно некуда.

Первый сотрудник налетел со спины, с размаху впечатал его щекой в мокрые доски и вдавил колено между лопаток. Воздух вышел из лёгких хрипом. Руки рывком стянули за спиной; металл тесно защёлкнулся на запястьях. Видимо, этих людей несколько недель учили брать опасного ублюдка, и добровольная сдача испортила им кульминацию. Отказываться от репетиции никто не собирался.

Адриан лежал спокойно, чувствуя на языке древесную пыль и грязную дождевую воду. Повернул голову настолько, насколько позволяли чужое колено и ладонь на затылке, и увидел молодого агента у нижней ступени. Тот держал оружие обеими руками, целясь прямо ему в висок. Бледные пальцы сжали рукоять до белизны, ствол заметно дрожал. Очень удобная разновидность храбрости: человек уже лежит лицом вниз, руки скованы, вокруг десяток коллег, зато курок под указательным пальцем и в отчёте потом обязательно появится серьёзная формулировка про высокий уровень угрозы.

Когда насилие заранее внесено в инструкцию, желающие находятся быстро. А дальше остаётся правильно заполнить рапорт.

Теперь шестеро вооружённых сотрудников сторожили его посреди леса, пока ещё около десятка человек раскапывали указанное место. Мобильные прожекторы резали предрассветную темноту жёсткими белыми полосами. В их свете мелькали грязные сапоги, лопаты, блестящие от дождя капюшоны и пар, вырывающийся изо рта.

И копали они, что было забавно наблюдать — не там.

Адриан сообщать не торопился. Вместо этого стоял неподвижно, слегка перенеся вес на правую ногу, и наблюдал, как люди уверенно тратят силы в двух метрах от нужного участка.

Прошло двадцать семь минут.

За это время люди успели разложиться по ролям. Хьюз говорил реже остальных, зато после каждого его распоряжения переставляли прожекторы, меняли участок и замолкали те, кто секунду назад пытался спорить. Криминалист в яме каждые несколько минут выпрямлялся, оттягивал ворот защитного комбинезона и смотрел в сторону служебных машин. Его напарник, напротив, лез вперёд с совком раньше команды, сдирая землю торопливыми движениями: очень хотелось первым увидеть кость и потом годами рассказывать об этом за выпивкой. Молодой агент рядом с Адрианом по одному разгибал затёкшие пальцы, всякий раз перехватывая цепь другой рукой.

Миллер ходил вдоль ограждения. Десять шагов в одну сторону, резкий поворот, десять обратно. Подошвы вязли в грязи, полы пальто хлестали по ногам, правая ладонь всё чаще зависала возле кобуры. Каждый удар лопаты заставлял его поднимать голову, хотя из ямы раз за разом показывалась одна и та же мокрая земля.

Два года назад он искал девушку в красной куртке.

Адриан помнил Миллера по вечерним выпускам. Тот стоял возле фотографии пропавшей, щурился от света камер и уверял журналистов, что полиция проверяет каждую версию. Каждую. За одно интервью он повторил это трижды, крепко держась за слово, которое пока ещё звучало лучше, чем мы понятия не имеем, где она.

Теперь под глазами легли грязно-синие тени. Миллер был жутко нервозным и будто на готове выстрелить в Адриана за попытку побега, хотя он стоял и не думал бежать.

— Здесь ничего нет, — донеслось из ямы.

Криминалист с силой воткнул лопату в землю и навалился на рукоять, переводя дыхание. Белый комбинезон ниже колен стал бурым, грязь забилась в складки бахил и густыми комьями сползала обратно в раскоп. Он снял запотевший щиток, вытер рот запястьем и посмотрел на Хьюза.

— Материковый слой целый, — сказала тяжело дышащая макушка из ямы. — Если здесь что-то закапывали, то задолго до нас.

Лопата осталась торчать в пустой яме. Несколько капель сорвались с её металлического края, упали на дно и тут же исчезли в размокшей земле.

Хьюз повернулся к Адриану. Чёрный зонт над его головой держал другой сотрудник, вытянув руку так высоко, что рукав непромокаемой куртки задрался до часов. Сам Хьюз стоял неподвижно, с планшетом у бедра; мокрый ветер трепал полы тёмного пальто, седые виски оставались сухими. Начальство, видимо, не обязано мокнуть вместе со всеми.

— Восс.

Адриан посмотрел на яму, потом на старую сосну в двух метрах правее. Дождь стекал с волос по вискам, ресницы слиплись, пришлось несколько раз медленно моргнуть.

Он перевёл взгляд на Хьюза и чуть склонил голову, придавая лицу вежливое недоумение.

— Что такое?

Хьюз шумно втянул воздух через нос.

— Ты указал это место.

— Я указал направление, — поправил Адриан и снова посмотрел на сосны.