Przejdź do audiobooka
Ни Берту, ни Тому Смоллуэйсу и в голову не могло прийти, что удивительный спектакль, устроенный мистером Баттериджем в небесах, как-то повлияет на их судьбу и отделит их от миллионов соотечественников. Проследив с холма Бан-Хилл, как похожий на муху аппарат с вращающимися плоскостями, сияющий золотом на фоне заката, с жужжанием въезжает в ангар, они вернулись к лавке зеленщика, ютящейся под гигантской железной опорой монорельса линии Лондон – Брайтон, и возобновили разговор, прерванный триумфальным появлением мистера Баттериджа из лондонского смога.
Беседа протекала туго и безуспешно. Фразы приходилось выкрикивать из-за стонов и шума гироскопических автомобилей на Хай-стрит. Разговор шел по душам и на повышенных тонах. Для лавки Грабба наступили тяжелые времена, и хозяин в порыве финансового красноречия всучил половинную долю на магазин Берту, чьи отношения с работодателем уже некоторое время обходились без заработной платы и сохранялись на чисто приятельской, неформальной основе.
Берт пытался убедить Тома, что реформированное предприятие «Грабб и Смоллуэйс» открывает беспрецедентные, уникальные горизонты перед малыми инвесторами вроде него. Том проявил абсолютную невосприимчивость к бизнес-идеям, что стало для Берта некоторой неожиданностью. В конце концов, махнув рукой на финансовые перспективы, он воззвал к братской любви и сумел под честное слово одолжить у Тома соверен.
Бывшей фирме Грабба, ставшей фирмой «Грабб и Смоллуэйс», страшно не везло весь последний год, а то и дольше. Компания несколько последних лет едва сводила концы с концами, сохраняя налет романтической непредсказуемости, и занимала маленький магазин на Хай-стрит, украшенный крикливой рекламой велосипедов, выставкой звонков, брючных прищепок, масленок, насосов, сумочек для рам, футляров и прочих аксессуаров, объявлениями вроде «Прокат велосипедов», «Ремонт», «Бесплатное накачивание шин», «Бензин» и тому подобными вещами. Грабб и Берт были агентами нескольких малоизвестных велосипедных компаний, товарный запас магазина ограничивался двумя экземплярами, и время от времени им удавалось продать новый велосипед. Они также чинили проколотые шины и старались, хоть и не всегда удачно, ремонтировать все, что им принесут. Компаньоны также продавали линейку дешевых граммофонов и музыкальных шкатулок.
Однако главный стержень предприятия составлял прокат велосипедов. Это экзотическое занятие не подчинялось коммерческим или экономическим принципам, да и каким-либо принципам вообще. Для проката имелся запас женских и мужских велосипедов – неописуемый хлам, который они сдавали невзыскательным, легкомысленным клиентам, раззявам и простофилям, по номинальной ставке в один шиллинг за первый час пробега и шесть пенсов за каждый последующий час. В действительности, однако, никаких твердых цен не существовало, и мальчишки понастойчивее могли сторговать велосипед на час в комплекте с восторгом от рискованной езды за смехотворные три пенса, если только могли убедить Грабба, что это их последние деньги. Грабб кое-как регулировал седло и руль, получал от клиента, кроме тех, с кем был знаком лично, залог, капал масла и отправлял авантюриста на встречу с судьбой. Чаще всего любитель или любительница прокатиться возвращались сами, но иногда, в случае серьезной поломки, Берту или Граббу приходилось ехать и доставлять велосипед в мастерскую. Плата за прокат начислялась до возвращения инвентаря в магазин и высчитывалась из залога. Велосипеды редко покидали лавку в идеальном состоянии. Романтика подстерегала в виде болта регулятора седла со сбитой резьбой, ненадежных педалей, провисающей цепи, разболтанных креплений руля, но главным образом – тормозов и шин. Давя на педали, бесстрашный ездок извлекал из механизма постукивания, позвякивания и подозрительные ритмичные скрипы. Потом заедало звонок, или на склоне отказывали тормоза, или проваливалась стойка седла, отчего оно неожиданно для седока соскальзывало на три-четыре дюйма вниз, или разболтанную цепь заклинивало на шестерне, когда велосипед летел под гору, вызывая аварийную остановку, сопряженную с полетом водителя через руль, а иногда с громким хлопком либо с тихим шипением испускало дух колесо.
Когда клиент, превратившийся в озлобленного пешехода, возвращался в мастерскую, Грабб пропускал все жалобы мимо ушей и угрюмо осматривал велосипед.
– Кто же так ездит? – для начала говорил он, после чего мягко приводил доводы рассудка: – Вы думаете, велосипед возьмет вас на ручки и понесет сам? Надо же мозгами шевелить! Это как-никак механизм.
Подчас процесс удовлетворения жалоб требовал немалого красноречия, граничил с рукоприкладством и порядком изматывал нервы; впрочем, в те прогрессивные времена, чтобы заработать на жизнь, иногда приходилось пошуметь. Дело вообще требовало больших усилий, но все-таки прокат давал постоянный доход, пока однажды все стекла в витрине и дверях не разбили, а товар на витрине не повредили и не раскидали два чересчур критично настроенных, презревших риторику клиента. Ими оказались два дюжих, неотесанных кочегара из Грейвзенда. Одному не понравилось, что у него на ходу отвалилась левая педаль, второму – что спустила шина. И то и другое по стандартам Бан-Хилла было мелким, пустячным происшествием, вызванным исключительно грубым обращением клиентов с вверенным им деликатным имуществом. Кочегары наотрез отказывались видеть несостоятельность своих методов решения споров. Разве можно убедить хозяина проката в том, что он выдал негодный велосипед, швырянием насоса внутри мастерской или целой пригоршни звонков в ее витрину? Грабба и Берта такие методы не убедили и вызвали у них лишь раздражение и досаду. Пришла беда – отворяй ворота: неприятный инцидент привел к бурной разборке Грабба с хозяином арендованного помещения по вопросу о нравственных аспектах его поведения и юридической ответственности за восстановление выбитых стекол. В итоге Граббу и Смоллуэйсу пришлось возместить убыток и под покровом ночи предпринять стратегический отход на новые позиции.
Об этих позициях они подумывали не первый день. Запасным вариантом была маленькая, похожая на сарай мастерская с витриной из прессованного стекла и всего одним помещением, расположенная на крутом повороте дороги у подножия холма Бан-Хилл. Там друзья продолжали мужественно терпеть нужду, отбиваясь от назойливого домогательства изгнавшего их домовладельца, надеясь на удачу, которую должно было принести необычное расположение лавки. Увы, здесь их тоже подстерегало разочарование.
Шоссе из Лондона в Брайтон, пролегавшее через Бан-Хилл, подобно Британской империи или английской конституции приобрело свою важность постепенно, начиная с пустяков. В отличие от дорог в Европе, английские шоссе никогда не подвергались организованным попыткам их выровнять или выпрямить, чем объясняется их особая живописность. Старая Хай-стрит Бан-Хилла в самом конце спускалась на восемьдесят или сто футов под углом в семьдесят градусов, поворачивала под прямым углом направо, описывала дугу в тридцать ярдов до кирпичного моста, перекинутого через пересохшую канаву, некогда служившую руслом Оттерберна, затем резко поворачивала еще раз направо мимо густой рощицы и только тогда продолжалась как обычное, прямое, дружелюбное шоссе. Еще до того, как новая мастерская Берта и Грабба была оборудована, рядом с ней произошло две аварии – с конным фургоном и велосипедистом, и, если говорить честно, оба компаньона надеялись, что за ними последуют новые.
Поначалу такая вероятность обсуждалась в шутливых тонах.
– Идеальное место, где можно неплохо заработать на курах, бегающих через дорогу, – поделился мыслью Грабб.
– На курах не разбогатеешь.
– Заведем кур, пусть их давят, а водители будут платить.
Переехав на новое место, приятели вспомнили этот разговор. О курах, однако, не могло быть и речи, для них не оставалось места, если только не устраивать курятник прямо в мастерской. Вдобавок магазин с витриной из прессованного стекла выглядел современнее прежнего.
– Рано или поздно в витрину въедет какой-нибудь автомобиль, – предположил Берт.
– Точно! Компенсацию запросим. Я не против наезда, даже если меня самого как следует тряхнет.
– А тем временем, – лукаво ухмыльнулся Берт, – я заведу собаку.
И завел. По очереди притащил трех псов. Персонал собачьего магазина в Баттерси очень удивился, когда Берт отверг все кандидатуры, навострившие уши, и потребовал предоставить ему глухую ищейку.
– Мне нужна глухая и медлительная собака, – объяснил он. – Такая, чтобы не лезла из кожи вон.
Персонал реагировал с неуместным любопытством и уверял, что глухих собак не отыщешь днем с огнем.
– Вы еще не поняли? – убеждали они. – Глухих собак не бывает.
– Моя должна быть глухой, – настаивал Берт. – У меня уже были неглухие собаки, причем самые разные. Видите ли, я продаю граммофоны. Разумеется, иногда необходимо их заводить, показывать товар лицом. Собаке с нормальным слухом это не нравится – она волнуется, принюхивается, лает, рычит. Клиенты пугаются. Теперь понятно? Потом, у любой собаки с хорошим слухом есть свои причуды. Одна принимает прохожих бродяг за воров. Другая кидается на каждый проезжающий мимо автомобиль. Прекрасное развлечение, когда в доме скука, но нам скучать некогда. Такая собака мне не нужна. Дайте мне спокойную.
В конце концов он привел одну за другой трех псин. Увы, ни одна из них не оправдала надежд. Первая ушла за горизонт, не обращая внимания на команды. Вторую ночью задавил грузовик с фруктами, уехавший с места происшествия раньше, чем Грабб успел его перехватить. Третья попала под колеса велосипедиста, разбившего своим туловищем витрину. Велосипедист оказался безработным актером и безнадежным банкротом. Он потребовал компенсацию за воображаемое увечье, не желал ничего слышать о бесценной, задавленной им собаке или разбитой витрине и торчал в мастерской, пока Грабб не выправил ему погнутое колесо, а потом еще долго надоедал бедствующей компании письмами от адвоката, составленными в самых бесчеловечных выражениях. Грабб отвечал на них с едким сарказмом, чем, по мнению Берта, только вредил делу.
Под давлением этих обстоятельств дела фирмы шли все хуже и хуже. Витрину заколотили досками. Неприятная стычка с новым хозяином, торговцем мясом из Бан-Хилла, горластым и вздорным мужланом, по поводу задержек с ремонтом витрины, напомнила приятелям, что они все еще не расквитались с прежним домовладельцем. В этот критический момент Берт и решил облагодетельствовать Тома, предложив ему инвестировать свежий капитал в их компанию. Но, как я уже говорил, деловая жилка была чужда Тому. Он признавал только один вид денежных вкладов – в чулок, а соверен дал брату, лишь бы тот от него отстал.
И вот злая судьба нанесла гибнущему предприятию последний удар, окончательно отправив его в нокаут.
Не позавидуешь тем, у кого никогда не бывает праздников. Предстоящая Троица обещала принести компании «Грабб и Смоллуэйс» желанную передышку от проблем. Воодушевленные успехом переговоров Берта с братом и тем, что половина велосипедов в мастерской была выдана напрокат с субботы до понедельника, приятели решили махнуть рукой на остальных потенциальных клиентов и посвятить воскресный день заслуженному отдыху и восстановлению сил – другими словами, устроить для себя настоящий праздник, от души выпить и с новой энергией вернуться в понедельник к суровым будням и ремонту покалеченных за выходные велосипедов. Много ли наработает измученный, павший духом человек? А тут еще подвернулось знакомство с двумя молодыми барышнями из Клапема, мисс Флосси Брайт и мисс Эдной Банторн. Все четверо условились прокатиться на велосипедах и устроить пикник в самом сердце Кента, чтобы провести беззаботную вторую половину дня и вечер среди деревьев и папоротников где-нибудь между Ашфордом и Мейдстоном.
Мисс Брайт умела ездить на велосипеде, и ей выделили новый аппарат – из тех, что предлагались на продажу, а не для проката. Мисс Банторн, на которую положил глаз Берт, ездить не умела, поэтому он не без труда выпросил взаймы у компании Рэя на Клапем-роуд прицепную коляску с плетеным кузовом.
Образ двух юношей в яркой одежде с сигаретами в зубах, едущих на свидание (Грабб ловко вел в поводу еще один велосипед, а Берт размеренно тарахтел на своем мотоцикле с прицепленной коляской), олицетворял торжество отваги над неплатежеспособностью. Хозяин-мясник, когда они проезжали мимо, зарычал и громовым, свирепым голосом рявкнул им вслед: «Чтоб вас!»
Друзья и ухом не повели.
Погода стояла прекрасная, и, хотя они выехали еще до девяти утра, на дорогах было полным-полно отпускников самого разного сорта. Им встречалось множество молодых людей и девушек на велосипедах и мотоциклах, большинство гироскопических автомобилей передвигались на двух колесах на манер велосипедов, но в потоке транспорта попадались и старомодные четырехколесные машины. Выходной день в понедельник после Троицы всегда выманивал из берлог кучу допотопных тарантасов и людей со странностями, на шоссе можно было увидеть трехколесные мотоциклы, двухместные электрокары и разболтанные древние гоночные автомобили с толстенными шинами. Встретились даже лошадиная упряжка и мальчишка на гнедом коне – толпа улюлюкала им вслед. По небу плыло несколько управляемых аэростатов, не говоря уже о воздушных шарах. После угрюмой безнадежности мастерской все вокруг выглядело интересным и бодрящим. Эдна в соломенной шляпке с маками, удивительно ее красившей, королевой восседала в тележке. Мотоцикл восьмилетнего возраста бежал, словно вчера родился. Поэтому Берт Смоллуэйс не удостоил внимания плакаты с кричащими газетными заголовками: «Германия отвергает доктрину Монро», «Неоднозначная позиция Японии», «Как поступит Великобритания?», «Неужели война?».
Вещи такого рода происходили постоянно, а уж на праздники сам бог велел их игнорировать. В будние дни после сытного обеда человек еще мог озаботиться делами империи и международным положением, но только не в солнечный воскресный день, когда ты буксируешь хорошенькую девушку и тебя пытаются обогнать завистливые велосипедисты. Приметам военной активности тут и там наши молодые люди также не придавали значения. Под Мейдстоном у обочины стояла колонна из одиннадцати моторизованных орудий незнакомой конструкции; несколько офицеров инженерных войск деловито следили в бинокли за возведением у гребня холма каких-то полевых укреплений. Но и это не возбудило любопытство Берта.
– Что происходит? – спросила Эдна.
– А-а, маневры, – ответил Берт.
– Да ну! А я думала, что их уже проводили на Пасху, – удивилась Эдна и больше не возвращалась к теме.
Последняя крупная война Великобритании – Англо-бурская – давно закончилась и была позабыта, с тех пор народ растерял навыки диванных экспертов.
Пикник удался на славу, молодые люди были довольны, как спасенные Богом жители Ниневии. У всех четверых горели глаза, Грабб шутил, и шутки получались почти смешными, Берту удавались эпиграммы. В живых изгородях цвели жимолость и шиповник. Из-за леса с окутанного облаком пыли шоссе доносилось бип-бип автотранспорта, звучащее в ушах наших друзей как звуки эльфийского рожка. Они смеялись, сплетничали, срывали цветки, крутили шуры-муры, болтали, девушки курили сигареты. Дурачась, понарошку боролись. А кроме того, вели разговоры о воздухоплавании и воображали, как через десять лет все вместе полетят на пикник на личном аэроплане Берта. В этот день мир выглядел полным удивительных возможностей. Около семи вечера компания отправилась в обратный путь, не помышляя о возможности аварии, настигшей их на гребне холма между Ротемом и Кингсдауном.
Они поднялись на холм в сумерках. Берт стремился проехать как можно больше, прежде чем включить, если она еще зажжется, фару и сигнальные огни. Мотоцикл с коляской на прицепе проскочил мимо группы велосипедистов и старомодного четырехколесного автомобиля со спущенным колесом. В клаксон набилась пыль, и гудки приобрели странную, забавную хрипотцу. Чтобы развлечь друзей и привлечь к себе внимание, Берт то и дело давил на него. Эдна в тележке покатывалась со смеху. Другие участники дорожного движения воспринимали их лихую езду по-разному – в зависимости от темперамента. Эдна заметила, что из подшипников на уровне ступней Берта пополз синеватый вонючий дымок, но приняла его за естественный сопутствующий эффект работы мотора, как вдруг оттуда вырвались желтые язычки пламени.
– Берт! – закричала она.
Берт нажал на тормоза так резко, что Эдну швырнуло ему на ноги. Девушка отошла на обочину и торопливо поправила съехавшую при падении шляпку.
– Ух ты! – вырвалось у Берта.
Несколько роковых секунд молодой человек стоял и смотрел на капающий бензин и на то, как ширится и растет пламя, завонявшее жженой эмалью и горящим маслом. Первым делом он с грустью подумал, что мотоцикл следовало продать еще год назад, пока на него был спрос, – мысль, конечно, хорошая, но в сложившихся обстоятельствах бесполезная. Он резко повернулся к Эдне.
– Нужен мокрый песок!
Берт отвел мотоцикл на обочину, положил его набок и сам принялся искать мокрый песок. Огонь с благодарностью воспользовался шансом и сполна его использовал. Пламя, казалось, становилось все ярче, а сумерки вокруг все гуще. На шоссе и обочине в избытке валялись мелкие камни, однако песка нигде не было видно.
Эдна остановила велосипедиста, толстого коротышку.
– Нам нужен мокрый песок, – сообщила она. – У нас мотор загорелся.
Толстяк бестолково уставился на нее, затем, понятливо пискнув, начал сгребать мелкие камни. Подъехали и остановились другие велосипедисты, на их освещенных пламенем лицах отражались удовлетворение, заинтересованность и любопытство.
– Мокрый песок, – приговаривал толстяк, неуклюже загребая руками, – мокрый песок.
Один из велосипедистов стал ему помогать. Они швыряли с трудом собранные пригоршни сухой придорожной грязи в огонь, который охотно ее проглатывал.
Их догнал отчаянно жмущий на педали Грабб. Он что-то выкрикивал. Спрыгнув с велосипеда, Грабб сунул его в живую изгородь.
– Только не лейте воду! – потребовал он. – Не лейте воду!
Грабб с ходу взял на себя командные полномочия и начал распоряжаться. Остальные с готовностью повторяли его слова и подражали его действиям.
– Не лейте воду! – выкрикивали они, хотя воды ни у кого не было.
– Сбивайте пламя, дурачье! – орал Грабб.
Он выхватил из прицепа австрийский плед (зимой служивший Берту одеялом) и попытался погасить горящий бензин, сбивая пламя. Несколько волнительных секунд казалось, что он вот-вот одержит верх. К сожалению, Грабб лишь разбрызгал горящий бензин по дороге. Остальные, зараженные его энтузиазмом, бросились делать то же самое. Берт схватил лежавшую в коляске подушку. Там же нашлись еще одна подушка и скатерть, их тоже пустили в ход. Какой-то юный герой присоединился к борьбе с огнем, стащив с себя куртку. На несколько минут разговоры замерли, раздавались только пыхтение да частые шлепки. Флосси, подъехавшая к толпе, воскликнула: «О господи!» – и во весь голос разревелась.
– Помогите! – кричала она. – Горим!
Подоспел и в нерешительности остановился хромавший на одно колесо автомобиль. Водитель – высокий седой господин в дорожных очках – с оксфордским прононсом и четкой, выверенной интонацией поинтересовался:
– Мы могли бы вам чем-либо помочь?
Плед, скатерть, подушки и куртка явно пропитались бензином и теперь тоже горели. Подушка, которой размахивал Берт, испустила дух, и в воздухе, как снежный буран в сумерках, закружились перья.
Берт весь покрылся пылью, вспотел и дрожал от изнеможения. Ему показалось, что он почти одержал победу. Огонь извивался по земле, словно издыхающее злобное существо, подскакивая, как от боли, при каждом ударе. Грабб, однако, отошел в сторону, чтобы потушить ногами загоревшийся плед, остальные тоже выдохлись, недотянув до окончательной победы. Один из помощников бросил подушку и побежал обратно к машине.
– Эй! – крикнул Берт. – Не останавливаться!
Он отшвырнул тлеющие останки подушки в сторону, снял пиджак и с боевым кличем вновь набросился на пламя. Берт топтал обломки, пока огонь не охватил его ботинки. В глазах Эдны он выглядел озаренным пламенем пожара героем, и она пожалела, что не родилась мужчиной.
В одного из зевак вдруг попала горячая медная монета. Берт вспомнил о лежащих в кармане документах, отскочил назад, пытаясь погасить загоревшийся пиджак, остановился и уныло признал поражение.
Эдне не понравилась благостная мина пожилого господина в цилиндре и нарядном костюме.
– Эй, вы! – крикнула она ему. – Помогите этому молодому человеку! Как вы можете просто стоять и смотреть?
– Брезент! – раздался клич из толпы.
У хромой на одно колесо машины неожиданно появился мужчина серьезного вида в светло-сером костюме велосипедиста. Он обратился к владельцу автомобиля:
– У вас есть брезент?
– Да, – ответил статный господин. – Да, у нас есть брезент.
– Это то, что нужно, – сказал серьезный мужчина. – Давайте его сюда! Скорее!
Статный господин медленно, угодливо, словно загипнотизированный, достал большой, превосходный кусок брезента.
– Вот! – крикнул серьезный мужчина Граббу. – Держите!
Тут уж все поняли, что сейчас будет испробован новый способ. За края брезента, предоставленного господином с оксфордским выговором, ухватилось сразу несколько помощников. Остальные наблюдали, издавая одобрительные возгласы. Горящий мотоцикл плотно накрыли брезентом, как пологом.
– Сразу бы так, – тяжело дыша, произнес Грабб.
Наступило торжественное мгновение. Пламя исчезло. Все, кто мог дотянуться, прижали концы брезента к земле со всех сторон. Берт придавил свой угол обеими руками и одной ногой. Брезент пузырился посредине, омрачая триумфальный настрой. Затем, не в силах больше сдерживаться, расплылся по центру в яркой алой улыбке – как будто открылся рот, из которого со смехом вырвался сноп пламени. Красные блики заиграли на очках внимательно наблюдавшего за сценой владельца брезента. Все дружно отскочили в стороны.
– Прицеп спасайте! – крикнул кто-то.
Наступил последний раунд поединка. Увы, коляску не удалось отцепить, ее плетеные борта воспламенились, и она тоже пала жертвой огня. Собравшихся охватило безмолвие. Бензин почти весь выгорел, плетеный кузов трещал и рассыпал искры. Толпа разделилась на внешнее кольцо, состоящее из критиков, советчиков и второстепенных персонажей, сыгравших незначительную роль в тушении пожара или не сыгравших никакой роли, и на группу разгоряченных и поникших главных действующих лиц, стоящих в середине круга. Какой-то молодой человек с пытливым умом, большой знаток мотоциклов, пристал к Граббу, стараясь доказать, что аварии можно было легко избежать. Грабб резко его осадил, не желая слушать. Молодой человек отошел к благодушному господину в цилиндре и принялся его убеждать, что людям, ничего не смыслящим в механизмах, некого винить, когда что-либо идет не так, кроме самих себя.
Пожилой господин долго не перебивал его, прежде чем радостно сообщил:
– Я глух как тетеря… Скверные дела.
Вниманием завладел розовощекий мужчина в соломенной шляпе.
– Я спас переднее колесо, – заявил он. – Оно бы тоже сгорело, если бы я его все время не крутил.
Все удостоверились, что так оно и было. Переднее колесо с уцелевшей покрышкой все еще медленно вращалось посреди искореженных останков мотоцикла. Такое сознание собственной добродетели и безукоризненной респектабельности, как на физиономии розовощекого мужчины, можно было встретить разве что на лице сборщика арендной платы в трущобах.
– Колесо, поди, целый фунт стоит, – набивал себе цену розовощекий. – Я все время его крутил.
Зеваки начали подходить и с южной стороны, задавая извечный вопрос: «Что случилось?», испытывая терпение Грабба. Часть толпы, направлявшаяся в Лондон, однако, начала редеть. Люди возвращались к своему колесному транспорту с удовлетворенным видом зрителей, наблюдавших драму из первых рядов. Голоса и смех по поводу того или иного запомнившегося момента растаяли в сумерках.
– Боюсь, что мой брезент несколько пострадал, – сказал владелец автомобиля.
Грабб признал, что ему виднее.
– Больше я ничем не могу вам помочь? – спросил господин в автомобиле с подозрительным оттенком иронии.
Берт встрепенулся:
– Погодите! У меня здесь девушка. Если она не вернется домой к десяти, дверь будет заперта. Понимаете? Мои деньги остались в кармане пиджака, все перемешалось с обгоревшими ошметками и еще не остыло. Вам в Клапем не по пути?
– Нет ничего невозможного, – заметил господин в автомобиле и повернулся к Эдне. – Мне будет очень приятно, если вы согласитесь с нами поехать. Мы в любом случае уже опоздали на ужин, так что можно сделать крюк и через Клапем. Нам еще надо до Сербитона как-нибудь добраться. Боюсь только, что ехать мы будем не очень быстро.
– А как же Берт? – спросила Эдна.
– Я не уверен, что у нас найдется место для Берта, – сказал водитель машины. – Мы страшно сожалеем, что не можем выполнить вашу просьбу.
– А это все вы не могли бы прихватить? – Берт обвел жестом погнутые, почерневшие обломки на земле.
– Я жутко сожалею, но боюсь, что не могу, – ответил господин с оксфордским выговором. – Жутко сожалею.
– Значит, придется здесь пока посидеть, – констатировал Берт. – Я что-нибудь придумаю. А вы, Эдна, поезжайте.
– Я не хочу бросать вас одного, Берт.
– Вы мне ничем не поможете, Эдна.
Последнее, что она увидела в сгущающихся сумерках, была фигура Берта в обугленной, почерневшей рубашке. Юноша стоял в грустной задумчивости, созерцая железные обломки и пепел покойного мотоцикла. Толпа зевак сократилась до полудюжины человек. Флосси и Грабб тоже готовились покинуть место происшествия.
– Выше голову, Берт! – крикнула Эдна с напускной бодростью. – До свиданья!
– До свиданья, Эдна!
– До завтра!
– До завтра, – откликнулся Берт, не подозревая, что объедет полмира, прежде чем снова ее увидит.
Берт принялся зажигать спички из чьей-то коробки и разыскивать среди обугленных обломков потерянную монету в два с половиной шиллинга. На его лице застыла маска серьезности и меланхолии.
– Как жаль, что все так получилось, – напоследок сказала Флосси, уезжая с Граббом.
Берт наконец остался почти в полном одиночестве – почерневший образ Прометея, подарившего огонь людям и от огня же принявшего проклятие. В голове Берта бродили расплывчатые мысли о том, чтобы взять напрокат тележку, каким-то чудом сделать ремонт, что-то выручить за единственную уцелевшую ценную деталь. С наступлением ночной темноты он понял всю тщету этих намерений. К Берту подкралась неприглядная правда и своей неопровержимостью остудила его пыл. Он взялся за руль, приподнял мотоцикл и попытался толкать его вперед. Сбылись худшие опасения: заднее колесо со сгоревшей шиной безнадежно заклинило. Оцепенев от горя, Берт постоял минуту, удерживая мотоцикл в вертикальном положении, затем, пересилив себя, сбросил обугленный остов в кювет, пнул его напоследок ногой, еще немного подумал и решительно повернул в сторону Лондона.
Он ни разу не обернулся.
– Все, доигрался! – произнес вслух Берт. – На пару лет о мотиках придется забыть. Прощайте, веселые деньки! Эх! И чего я не продал чертову колымагу еще три года назад?