Przejdź do audiobooka
Как он с горечью отмечает в своих воспоминаниях, Тиль очень боялся русского плена. И этот страх не был чем-то необычным – повсюду ходили рассказы о жестокости со стороны русских. Тем не менее то, о чем он думал с ненавистью, чего так опасался, а именно пленение, все же стало реальностью 28 марта 1945 года, когда его подразделение было опрокинуто советскими танками. Он попал в плен в окрестностях Данцига (сейчас Гданьск) за два дня до того, как пал сам город. Проделав под конвоем бесцельный, с его точки зрения, путь чуть ли не через всю Померанию, Тиль был освобожден по окончании боевых действий в мае 1945 года. Или, по крайней мере, так это должно было произойти. Как пишет Тиль в своих воспоминаниях, русские приказали ему и еще некоторым солдатам в составе группы отправиться в местную администрацию. Там его и его спутников должны были обеспечить транспортом для отправки домой. Однако на вокзале в Бромберге (теперь Быдгощ) русские таинственным образом исчезли, а пленные, истощенные и больные, попали в руки поляков.
Поляки распределили пленных по разным польским лагерям, разбросанным в том районе. В некоторых прежде, всего за несколько дней до того, как их ворота распахнулись после прибытия советских войск, размещались схваченные нацистами поляки и евреи. Главный лагерь, где Тиль провел довольно долгое время своего заключения, располагался в поселке Потулиц (ныне – Потулице). Он был создан как сборный лагерь в 1941 году, и управление там осуществлялось СС (Schutzstaffel), элитной военизированной организацией нацистской партии, возглавляемой Генрихом Гиммлером. Затем, начиная с лета 1942 года, Потулиц стал рабочим лагерем, являясь филиалом печально известного концентрационного лагеря Штуттхоф, расположенного восточнее Данцига. После начала советского наступления 20 января 1945 года эсэсовцы закрыли лагерь, а через несколько дней туда вошли русские, которые в июне передали его в распоряжение польской тайной полиции.
Польская администрация обращалась с обитателями лагеря ужасно. С самого начала заключения в лагерь самой большой бедой Тиля стал его статус заключенного. Поскольку бойцы фольксштурма не относились к регулярной армии, противник классифицировал их как гражданских лиц (по крайней мере, с начала своего существования они не получали обмундирования и лишь носили нарукавную повязку, подтверждающую принадлежность к военизированной структуре, которая надевалась поверх обычной гражданской одежды), и, следовательно, не попадали под защиту Женевской конвенции. Кроме того, когда советские войска прорвали немецкую оборону на Восточном фронте, формирования немецких войск оказывались разбитыми, и Тилю, как и многим другим бойцам фольксштурма, пришлось сражаться в составе регулярных частей вермахта. Сомнительный военный статус этого человека стал причиной многих проблем для него как в плену у русских, так и в заключении у поляков. Однако больше всего Тиль пострадал за те три года, что находился в руках польских властей.
За этот период Тиль подвергался как словесным, так и физическим издевательствам, его переводили из одного лагеря в другой, его постоянно обманывали, обещая отправить домой, лишили многих жизненно важных потребностей. Когда наконец по решению польских властей Тиль предстал перед судом, он успел провести полтора года в заключении, и на протяжении этого времени он ничего не знал о своей дальнейшей судьбе и о намерениях своих тюремщиков. Он не был уверен в том, что ему не придется провести в этом аду остаток своих дней. Едва живой при голодном пайке, пытавшийся выдержать одну пытку за другой, Тиль мог только гадать, увидит ли когда-нибудь снова свою семью.
Даже после того как он был осужден по приговору польского суда, беспристрастность и объективность которого была по меньшей мере сомнительна, он не получил ответа ни на один из своих вопросов. Судья отказался определить, входят ли в полученный Тилем трехлетний срок полтора года, уже проведенные в польском заключении. И, помимо всего прочего, Тиля обязали оплатить судебные издержки, хотя всем было понятно, что находящиеся в плену не имели ни денег, ни ценных вещей. Мучительная и непредсказуемая жизнь в заключении продолжалась, и значительную ее часть Тилю пришлось провести в компании гражданских преступников в Конице (ныне – Хойнице).
Первые один или два года, в зависимости от конкретного лагеря или тюрьмы, поляки не позволяли заключенным писать или получать письма. Таким образом, какое-то время Тиль не знал, покинула ли его семья свой дом, выжили ли они, все ли у них благополучно. Не знал он и то, известно ли им что-либо о его судьбе. На самом деле, пока Тиль был от них далеко, находясь на фронте, а потом в заключении, его жене с двумя дочерями и малолетним сыном пришлось в начале 1945 года пройти путь сотен тысяч других беженцев, покинувших Восточную Пруссию. Им пришлось бросить почти все свои пожитки, так как русские солдаты к тому времени были уже всего в 3 километрах.
Семья Тиля отправилась сначала в Кенигсберг (ныне Калининград), потом – в Готенхафен (Гдыня) и, наконец, им удалось попасть на борт одного из последних судов, следовавших из Готенхафена в Данию. (По иронии судьбы Тиль попал в плен как раз у Готенхафена, близ Данцига, всего через пару месяцев после этого.) После войны семья наконец вернулась в Германию и поселилась в Касселе. Но во время бегства умер сын Тиля Томас. Получив наконец возможность связаться с родными, Тиль узнал, что все его родственники, кроме сына и одного из братьев, живы и здоровы, но и тогда он не знал, увидит ли когда-нибудь их снова, сможет ли покинуть тот ад, в который попал. А это был действительно ад, поскольку в новых польских лагерях была более чем скрупулезно воссоздана та обстановка, что царила в нацистских концентрационных лагерях.
Там не только сохранились прежние постройки, но и родственники многих вновь назначенных комендантов таких лагерей во время войны сидели в немецких концлагерях. И теперь лагерная администрация подвергала немцев тем же издевательствам, как те, в результате которых совсем недавно погибли сотни тысяч представителей польского народа. Особенно знаменит своими массовыми экзекуциями был лагерь Кальтвассер близ Бромберга (Быдгощ). После того как в конце 1945 года этот лагерь был закрыт, его обитателей отправили в расположенный поблизости лагерь Лангенау (Легново), где какое-то время провел и Тиль. В конце концов заключенных из Лангенау и всех остальных расположенных поблизости лагерей отправили в Потулиц.
Большинство из отбывавших в тех лагерях наказание немцев не были виновны в преступлениях нацистов. Почти все они были некомбатантами, и значительную долю среди них составляли женщины и дети. Лишь небольшой процент заключенных приходился на военнопленных, в том числе тех, которые, подобно нашему автору, были призваны лишь в самый последний момент для защиты своих домов и семей и не испытывали особой привязанности к Гитлеру и нацистам.
Вот Тиля выпускают из Потулица, и он уже стал питать надежды на скорую отправку домой, когда вместо этого его доставили в другую тюрьму, в Кониц, где тогда содержались гражданские преступники. Позже его снова вернули в Потулиц, и все повторилось в том же порядке: надежда на освобождение, а затем – новое место заключения. После почти четырех лет заключения Тиля перевезли из Польши в Восточную Германию и там освободили. Наконец он сумел найти свой путь к свободе: при первой же возможности Тиль тайно проник на поезд у границы с Западной Германией (между землями Гессен и Тюрингия), на котором добрался до американского сектора.
Если бы даже поляки и русские не препятствовали возвращению автора воспоминаний в Восточную Пруссию, Тиль все равно никогда больше не увидел бы свою ферму. По результатам Потсдамской конференции все имущество проживавших там немцев подлежало конфискации, а сами они должны были переселиться западнее, за линию по Одеру и Нейсе. Но соглашения, заключенные союзниками в Потсдаме, мало значили для человека, которому довелось лично наблюдать за тем, как его польский хозяин порвал на клочки документы об освобождении, выданные ему взявшими его в плен русскими, а затем швырнул эти бумажки на землю перед ним.
Несмотря на все эти ужасные преступления, спустя 60 лет, в отличие от широко распространенной информации о зверствах Гитлера и нацистов, очень немногим было известно о том, что такое могло твориться в послевоенной Польше. Скудости материала способствовал целый ряд факторов, в том числе, возможно, и боязнь того, что заинтересованные критики могут усмотреть в освещении и обсуждении фактов насилия в отношении немецких заключенных, как военных, так и гражданских, попытку защиты нацистов. Но сокрытие или замалчивание фактов насилия, где бы и в какой форме оно ни осуществлялось, никак не идет на пользу исторической правде. Как сказал Эли Визель: «Любой, кто не старается активно и постоянно запоминать и не заставляет помнить других, является пособником врага» («Масштабы холокоста», 1977).
Наконец, будучи очевидцем, который почти наверняка делал свои записи для семьи, которой он и отправил переведенный здесь документ, Тиль по понятным причинам не предоставляет документальные подтверждения своих слов, как это требуется от историка или журналиста. Время от времени изложенные там факты подтверждаются в работах историков, которые писались спустя десятилетия после событий, им описанных. Иногда речь идет о чем-то общем, как, например, использование набранных по призыву мужчин в подразделениях «Народного призыва» при возведении оборонительных сооружений в Восточной Пруссии в 1944 году. Однако порой находят подтверждение и более частные случаи, как, например, описание развешенных в Данциге на деревьях тел казненных в качестве акта возмездия с плакатами на груди, где перечислялись совершенные ими преступления. Или описание празднования Рождества в Потулице (см. Дэвид Йелтон, «Фольксштурм Гитлера», 2002 и Кристофер Даффи, «Красная буря в рейхе» 1991). Эти описания являются яркими свидетельствами того, что труд Ханса Тиля может послужить для того, чтобы шире распахнуть глаза историков на события, которые были признаны лишь недавно, и что он позволяет взглянуть на них взглядом того, кто лично пережил все те страшные годы.
Не всякий читатель будет одинаково реагировать на те события, которые Тиль описывает в своих воспоминаниях, да и отношение к самому автору может быть разным. Однако большинство, скорее всего, согласится с тем, что гамма настроений в повествовании постоянно меняется от злости к настоящему отчаянию, от страха – к случайной надежде, от отвращения – к своеобразному юмору, что придает тексту характер аутентичности, заставляет принимать его и даже относиться с сочувствием. Юмор всегда оттенен иронией, порой доходящей до уровня сарказма. Возможно, эти мрачные шутки объясняются характером аудитории и в не меньшей мере – характером самого автора. В конце концов, аудиторию Тиль почти точно ограничивал своей семьей, а может быть, даже всего лишь одним из братьев, которому он отправил этот документ как нечто вроде длинного письма. Для такого документа характерна почти полная откровенность, вызванная близкими родственными отношениями автора и получателя, которые, помимо всего прочего, обеспечивают легкость в личном общении.
Привлекают особое внимание некоторые страницы воспоминаний, описывающие поведение Тиля в различных обстоятельствах. Одной из них является постоянное нежелание Тиля занимать по рекомендации администрации любую командную должность. Это нежелание могло быть вызвано просто намерением всегда оставаться в тени, так как потенциально любая должность несет с собой ответственность, а также риск последующих жалоб и даже обвинений. То, что, несмотря на это нежелание, его постоянно назначали на такие должности, можно объяснить отчасти его энергией, очевидным опытом управления и даже откровенно впечатляющими внешними данными – при росте 195 сантиметров Тиль обладал внушительной фигурой. Так, в фольксштурме Тиль в возрасте между 40 и 45 годами попал в общество тех, кому зачастую было либо за шестьдесят, либо, наоборот, юношей из гитлерюгенда, которым еще не исполнилось 18 лет.
Кроме того, Тиль часто упоминает о своей необыкновенной удачливости и способности избегать откровенно опасных ситуаций. Но при этом порой он, похоже, считает, что выжил благодаря редкой сообразительности и силе духа, а не удачливости, описывает свои действия как результат скорее храбрости и умения, чем просто фортуны. Эти два объяснения входят в странное противоречие между собой. С одной стороны, автор подчеркивает свою удачливость, описывает случаи, когда держится скромно, на грани унижения, и это спасает его. Вот отрывок из его текста: «Как я говорил, они никогда не знали, как поступить со мной – у них не было никаких причин напасть на меня». В то же время здесь присутствуют описания храбрости и непобедимого духа; в частности, он настаивает на том, что никто не может тронуть его просто так: «Никто не прикоснется ко мне, оставшись безнаказанным», что находится явно за гранью человеческой скромности. Это странное сопоставление несопоставимого, однако, вполне объяснимо. Оно просто демонстрирует, как сложно было понять самому Тилю то, как ему жить и, в конце концов, выживать среди разнообразных «волков», появление которых было вызвано войной. В целом, однако, судя по оставленному нам Тилем документу, можно понять, что его выживание, как и выживание многих других при схожих обстоятельствах, меньше всего зависело от его умения хитрить и еще меньше – от способности одержать верх над «волками войны»; важнее было умение выживать и держаться до тех пор, пока не окажешься на свободе, если даже и не вернешься к прежней, по-настоящему мирной жизни.
Ирония и зачастую черный юмор особенно присущ метафорам, которые порой не соответствуют словам, которыми они описываются. Это может служить отражением неосознанного применения автором средств для защиты от ужасов, которые он испытал, о которых пишет. Среди этих особенно характерных примеров применения черного юмора можно привести уже упоминавшийся ранее пассаж: автор не собирался позволить русским «вальсировать» в своей стране и «предоставить им наших жен». А далее он часто называет пули и другое смертельное оружие «подарками» от противника. О появлении пестрой толпы бойцов фольксштурма автор говорит так: «Какой-нибудь разбойник-барон был бы доволен таким пестрым и колоритным войском». О жестоком бое: «Мы видели, как раненые помогают друг другу, а мертвые уже не нуждались в помощи». И о четырех солдатах, которых он увидел мертвыми перед разложенной перед ними снедью: «Должно быть, эти четверо давно уже не ели». О том, как бой вселяет в людей силы: «Мимо ушей со свистом летели тяжелые комья земли, и старые ноги сразу же стали на удивление проворными». Наконец, у него есть желчный комментарий по поводу расположения тюрьмы в Конице: «Характерным является то, что тюрьмы всегда строятся стеной к стене со зданиями культа». А прокомментировав, как партийные бонзы сновали туда-сюда на своих больших машинах «с прихорашивающимися потаскухами», Тиль продолжает с настоящим юмором висельника: «Пусть они того и заслуживали, но никто из нас не осмелился прострелить колеса тех машин – заседания военного трибунала проходили очень быстро: достаточно было найти поблизости дерево». Все эти пассажи и зарисовки позволяют охватить всю сложность и неразбериху событий тех времен, что невозможно было бы при обычном описании, даже тогда (вернее, особенно тогда), когда они уместны для того, о чем идет речь.
Рукопись Тиля – 86 скрепленных между собой страниц, написанных с небольшими интервалами, пролежала практически нетронутой почти 50 лет после ее получения братом Тиля, проживающим в США. С ней ознакомились всего несколько человек. Некоторые пытались перевести ее, но все эти попытки были недостаточно настойчивыми, и рукописи явно стала угрожать опасность пропасть в жаркой мансарде дома в штате Виргиния. Являясь другом семьи Тиля, я слышал о его воспоминаниях и, изучая письменный перевод в университете Брауна, как-то вспомнил об этом документе и спросил о нем. Он снова был извлечен на божий свет, и хрупкие страницы попали в мои руки прежде, чем время сделало невозможным их прочтение.
Одной из причин того, что все прежние попытки перевода оказались тщетными, было то, что документ предъявлял особые требования к переводу. Тиль часто использует слова, которые отличаются от употребляющихся в современном немецком языке, а какая-то часть его словаря полностью вышла из употребления, за исключением, может быть, отдельных диалектов. В других случаях Тиль пытается транскрибировать русские или польские слова, часто неправильно, что делает их распознавание чрезвычайно сложным. Некоторые из слов удалось распознать благодаря знанию расположения клавиш печатной машинки. Например, часто автор пишет ost, что означает east (англ, восток) вместо ist, глагола «быть» в третьем лице единственного числа (англ. is).
Кроме того, непонятны намерения самого Тиля относительно того, как поступить с рукописью. Этот вариант, очевидно, не был завершенным, если только автор намеревался когда-либо написать окончательную версию своих воспоминаний. Даже сам немецкий язык, с которым знакомы некоторые из современных читателей, порой сложно понять из-за грамматических ошибок и зачастую слитно напечатанных на одном месте нескольких букв. Были и другие многочисленные ошибки, пропуски и переносы, а порой Тиль просто сбивался с мысли на середине фразы. Значительную сложность для перевода, как часто бывало, представляли фрагменты предложений без подлежащего, постоянный переход на разные грамматические времена. Некоторые такие стилистические ошибки были исправлены по умолчанию, однако многие, в особенности многочисленные резкие переходы с одного времени на другое, оставлены так, как это было в рукописи. Исправив их, мы неминуемо серьезно нарушили бы характер воспоминаний, как они были написаны автором.
Возможно, читателя обеспокоят некоторые проблемы с фразами и выражениями в начале документа, где говорится о времени перед тем, как его призвали в фольксштурм. То, что в тексте получило название «Глава 1. Картина «фронта в тылу», представляло собой самую большую сложность при переводе, поскольку там было больше всего неясностей и несоответствий в первоисточнике. Установить точную причину этого теперь невозможно. Однако здесь можно предположить, что Тилю пришлось столкнуться со столь многочисленными событиями, необходимостью часто перемещаться с места на место, и этот факт может служить объяснением бессистемности в изложении и расплывчатости в структуре данной главы. Рассказ Тиля становится явно более четким и сосредоточенным, а описания – богаче и энергичнее, когда он приступает к повествованию о своей отправке из тыла на фронт.
Тиль часто пользуется аббревиатурами, особенно при обозначении географических названий (см. приложение Б), и практически никак не соблюдает структуру текста, не прибегая к подзаголовкам и абзацам. Иногда он просто оставляет дополнительное пространство между предложениями, однако почти все структурные элементы текста, если таковые имеют место, принадлежат переводчику, в том числе названия глав, подзаголовки и примечания, назначением которых было соблюдение связности изложения, а также оказание помощи читателю, чтобы он смог ориентироваться в тексте. Приведенные Тилем числа, однако, остались без изменений, так как он записал их иногда цифрами, а иногда прописью.
Рукопись была отправлена прямо в США. Август Тиль переехал в Америку еще перед войной, и после войны он иногда помогал Хансу посылками и деньгами. Ханс отправил брату свою рукопись почти сразу же после возвращения из заключения, примерно в 1948–1949 годах. Возможно, рукописью Тиль хотел рассказать брату о том, что с ним произошло, в частности почему он просил у него денег из польской тюрьмы.
За исключением некоторых изменений в структуре документа, переводчик хотел добиться возможно более точного сохранения оригинала. Там, где перевод не полностью совпадает с немецким вариантом, его автор надеется, что ему удалось сохранить общий смысл того, что хотел выразить Тиль, поскольку считает важным, чтобы читатель узнал и запомнил именно то, что испытал на собственном опыте Ханс Тиль.
Иван Ференбах, составитель книги
Не каждый завывал вместе с волками, и поступать так мог лишь неразборчивый в средствах человек. Но открыто выступить против сложившейся действительности тоже было невозможно, так как обычно это означало бы потерю тобой привычного способа существования, твоей семьи и самой жизни… Существовали эффективные средства, чтобы добиться усердия и прилежания от каждого товарища из народа, заставить его проявить себя с лучшей стороны… Товарищ постоянно находился между молотом и наковальней. К его груди был приставлен пистолет, поэтому он всегда делал то, чего от него добивались, и даже больше.
Ханс Тиль