Книга была ранее издана I-Catching Press.
www.drsomov.com | www.pavelsomov.com
Корректор Светлана Харитонова
Дизaйн обложки Мария Бангерт
© Георгий Александрович Сомов, 2021
ISBN 978-5-0053-3989-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ВСЕ ПРАВА СОХРАНЕНЫ. В настоящей книге содержится материал, охраняемый в соответствии с международными и федеральными законами и договорами об авторском праве. Любая несанкционированная перепечатка и использование настоящего материала запрещены. Без явно выраженного письменного разрешения автора никакая часть настоящей книги не может воспроизводиться и передаваться ни в какой форме с использованием каких бы то ни было средств, электронных или механических, включая фотокопию и запись, или же с использованием какой-либо системы хранения и поиска информации.
Поэзия сильна не голым смыслом, а ворожбой слов.
Г. Сомов
Отец был хулиганом тела и мысли. И, соответственно, философствовал по-хулигански, как иконокласт. Он нырял в алкоголь реальности без акваланга догмы, не на поэтически короткие мгновения, а каждый раз окончательно, навсегда.
Выныривая, чуть очухавшись, он искал вечно новые формулировки понятого и, конечно, пару ушей, желательно связанных с парой «мозговых извилин», чтобы поделиться увиденным и усвоенным. Чем глубже он нырял в своё сознание, тем меньше у него оставалось собратьев по мышлению. Под конец, когда он прокурил свои лёгкие до ракового и рокового конца, он практически остался один.
Я, как экран для его философских и поэтических проекций, всё еще был на подхвате, и мы договорились, что я, когда будет время и не будет лень, попытаюсь организовать и опубликовать выводы его самопоисков.
Отец умер в 2003 году в Вашингтоне.
Отец разрешал себе чувствовать только тогда, когда он уставал думать. И чувствовал он стихами. Его поэзия – тематически – о том же самом, что и его проза. Но в отличие от прозы, его стихи «выдают» его обычно хорошо упрятанную эмоциональность.
Собирать его стихи приходилось, как говорится, по крохам. В отличие от других файлов, стихи не дублировались, не сохранялись повторно… Они ему были совершенно не нужны. «Никчемные фантики», – сказал бы он. И тем не менее именно эти стихи, на мой взгляд, раскрывают, как ворота, сознание Г. Сомова. В них и экзистенциальная агония-экстаз, и романтическая лирика, и метафизические попытки прорваться в неизвестное.
Жизнь отца можно выразить тремя словами: поступки, мысли, эмоции. Первую часть своей жизни он отчитывался поступками. Спросите – перед кем? Он и сам не знал, но действительно жил постоянно что-то всем доказывая. Знали мы – те, кто его окружал. Он отчитывался перед своим «чувством собственного достоинства». Это его выражение, его слова. И они обозначают нам гораздо более знакомое понятие – понятие эго. Вот перед кем он отчитывался поступками. Вся его активная жизнь – это поток реактивных реакций на реальных и нереальных врагов.
Да это и понятно. Его поколение – дети войны. Их отцы и матери либо не выжили, либо не выдержали. Страна, победившая нацизм, была психологически сломлена десятилетиями горя и сталинизма. Было не до детей. Они, дети, конечно, были нужны, но то, что было нужно им, – внимание и понимание, – было не нужно стране. Стране нужны были роботы, и она упаковывала страдающее сознание психологически осиротевших душ в октябрятские значки и пионерские галстуки. Оппозиционная гордость моего отца, которую он никогда бы не признал как таковую, была лишь неосознанной попыткой выжить под нажимом идеологического шаблона. На удивление, отец – журналист и член Союза писателей – умудрился прожить в Союзе без членского билета ни в Комсомоле, ни в Компартии. То есть ему удавалось хаять Советскую власть – косвенно, конечно, – через снайперский прицел фельетониста (он работал в Крокодиле), так и не засветившись политоппозиционером.
Позднее, когда он порядочно подзаработал на литзаписях и продаже хай-фая на черном рынке, он стал отчитываться мыслями. Опять спросите – перед кем? Ответ простой и, наверное, мистический: перед космосом. Отец ушел в физику, философию и йогу. Он постоянно писал и искал, с кем поделиться своими мысленными открытиями. У него всегда был антураж: бывшие хулиганы-философы, собутыльники-спекулянты, какой-то парень Володя по кличке Летающие Тарелки, ну, и, конечно, моя мать, мой брат Юра, мой двоюродный брат Натан и я.
Под конец жизни отец остался один – наедине со Вселенной. И отчет пошел эмоциями, в стихах. В этом сборнике предсмертной лирики наблюдается уникальная интеграция его поступков, мыслей и эмоций. Здесь все им осознанное и перечувствованное, все, что упало и утаилось осадком на дне его души, переплетается в гордиев узел неортодоксальной личности.
«Неортодоксальной?» – спросите. Да, на мой неизбежно субъективный взгляд. Отец был уникален – он мог дать по зубам, не вставая с табуретки, и мог за пять минут парой фраз полностью перелопатить все ваше мировоззрение. Он не мог только одного – лелеять созданные им же мосты отношений. Как последний партизан, он постоянно подрывал путеводные рельсы, по которым гоняет туда-сюда, из черепа в череп, неразделимая вселенская душа.
Отец, с сигаретой в зубах, стенографировал свою душу, печатая на машинке. И до последнего момента, с трубкой искусственного дыхания в горле, пытался прорваться куда-то туда, туда, откуда все возникает и куда все возвращается. Он умер и не умер. Он не верил в смерть сознания, так же как и не верил в его рождение. Я согласен с ним – субъективность не умирает. Поскольку отец относился к своим стихам, как к сигаретным бычкам (не оглядываясь, выкидывал, как выкуренные эмоции), он не давал им названий. Названия мои. Почему по-английски? Не знаю. Так захотелось.
Павел Георгиевич Сомов, Питтсбург, США
Пару слов по поводу моей поэзии. На мой взгляд, вообще нет ни прозы, ни поэзии. Есть личность. И есть два способа ее самовыражения. Не параллельных, но и не пересекающихся. Как два типа восприятия мира и самого себя в нем.
Два потому, что сам человек двойственен. Две разные реальности одного и того же сознания. Вот и живешь – то в той, то в этой. В обеих сразу – не получается.
Не «логика» или «рифмы», а именно две реальности. И одну не выразить в другой: не выражевываются. А потому каждая говорит только от своего имени.
Главное – было бы что сказать. А все остальное не существенно.
Не стоит путать одинокость и одиночество. Одинокая, скудная на связи с окружающим жизнь далеко не всегда ущербна и может быть в меру счастлива, самодостаточна. Ее выбирают не одни лесники или интроверты. Одинокость – нередко лишь одна из версий взгляда на вещи, равновесность нетронутого характера.
Одиночество же всегда катастрофично. Оно – утрата связей с самим собой. Оно закрывает двери не во внешний, а в твой собственный внутренний мир. Будто щелкнул однажды невидимый выключатель, и в наступившем сумраке обесцветились все краски; все, чем жил и что радовало, потеряло и цену и смысл. Дверь захлопнулась, но не заперта: ты можешь войти. И ты входишь – ведь тебе некуда больше деться… Но уже нет там того, кто всегда ждал тебя и встречал у порога. Только хлам опостылевших мыслей, холод прожитых чувств, пыль поземки никчемных, мимолетных эмоций.
Так кого же там нет, если внутренний мир – это сам ты? И ты по-прежнему в нем, так как нет для тебя во всей бесконечной вселенной другого места? И кто мог коснуться незримого выключателя, о существовании которого ты не только не знал, но даже и не догадывался?
Врачи бы сказали: депрессия. У математиков свой термин: икс. Если настаивать, врачи бы, пожалуй, добавили: депрессия – одно из заболеваний психики. А математики пояснили бы: икс равен игреку с переменным коэффициентом. Будем лечить, умозаключили бы первые, но успеха не гарантируем. Дифференцирование диагноза будет стоить тысячу баксов, подсчитали бы вторые; интегрирование личности обойдется минимум втрое; впрочем, итоговая сумма зависит от вашего счета в банке.
А меня не спрашивайте. Как честный человек, скажу: «Не знаю».
Может быть, этот кто-то – вы сами, внезапно переосмысливший свои чувства и мысли. А может, накапливая себя, вас переполнила последняя капля, превратив вино в дистиллированную водицу… Порой ведь одна-единственная новая мысль перечеркивает собой всё старое.
Все бывает, потому что все может быть. А пока… А пока пусть это будет – солнечный зайчик. Да, да, солнечный зайчик. Пятнышко света во мраке темного царства…
Про себя, что ли, что-нибудь? Нечего.
«Закусон важнее водки», – говорил отец. Он был прав: ожидание жизни и есть жизнь. И ожидание смерти уже есть смерть.
Я изящных строк не терплю.
Ювелирной отделки тоже…
Я из нервов стихи леплю,
выдирая их с мясом сквозь кожу.
* * *
Может, есть только то, чего нету.
А что есть – того вовсе и нет.
И вся жизнь – лишь вокзал без билета.
Оттого, что ты сам – тот билет.
* * *
И не верю я, что будто память,
рачьими клешнями пятясь вспять,
жившее когда-то между нами
может по желанью оживлять.
* * *
Потому и нет в душе покоя,
Мысль торчит в сознании иглой:
Уходя, уводишь за собою
Тех, кто был с тобой и стал тобой.
* * *
Мы вновь с тобой иль это только снится…
Я снюсь тебе? Иль ты мне, может быть?
И мы живем, боясь пошевелиться.
Чтоб одного из нас – не разбудить…
Нет ни смысла никакого, ни загадок.
Ведь никто ж тебя об этом не просил:
Кто-то выстрелил тобою из рогатки,
Отвернулся по хозяйству и забыл.
Я проснусь однажды молодым.
Быстрым, свежим, с эластичной кожей.
И таким, как был, и не таким
Стану тем, кем был, и не был тоже.
И падет меж временами меч,
Отсекая и сближая годы.
Чтобы то, что не умел беречь,
Безвозвратно никому не отдал.
Чтоб назад вернулось все опять,
Что могло бы стать, да вот не стало.
Чтоб возможность повернулась вспять,
А не кошкой мимо пробежала.