Czytaj książkę: «О политике, кулинарии и литературе», strona 2

Уборка хмеля

«Заработок во время отпуска», «Питание за все время пребывания за свой счет, самостоятельная оплата дороги в оба конца, но вы возвращаетесь домой с пятью фунтами в кармане».

Я привожу слова двух опытных сборщиков хмеля, которые ездят в Кент почти каждый сезон с самого детства и хорошо знают, о чем говорят. Хотя, по существу, уборка хмеля – это отнюдь не праздник, а если говорить о заработке, то нет работы, которая оплачивалась бы хуже. Я не хочу сказать, что уборка хмеля сама по себе чем-то особенно неприятная работа. Она монотонна и утомительна, но это здоровый труд на свежем воздухе, и любой телесно крепкий человек способен ее выполнять.

Процесс на удивление прост. Хмель – вьющееся растение; ягоды растут на нем гроздьями, как виноград. Растения подпираются шестами или вьются по проволочной сетке; все, что нужно сделать, – это потянуть гроздья на себя, оборвать ягоды и уложить их в корзину, желательно захватив при этом как можно меньше листьев. Колючие шипы стеблей нещадно режут кожу ладоней, и ранним утром, до тех пор пока эти раны не откроются, работа причиняет нешуточную боль.

Другая беда – насекомые, паразитирующие на растениях; эти жучки так и норовят переползти вам на шею. Но других неприятностей эта работа не доставляет. Во время работы можно курить и разговаривать, а в жаркий день не найти более приятного места, чем тенистые шпалеры хмеля с их горьковатым ароматом – несказанно освежающим, как океанский бриз или холодное пиво. Это было бы почти идеальное занятие, если бы оно позволяло зарабатывать на жизнь. К сожалению, оплата так низка, что сборщику почти невозможно заработать фунт в неделю, а в дождливые годы, как, например, в 1931 году, даже пятнадцать шиллингов³. Сбор хмеля оплачивается сдельно; сборщику платят за бушель⁴ собранного хмеля.

На ферме, где я работал в этом году, как и на большинстве ферм в Кенте, за шесть бушелей платили один шиллинг – то есть нам платили два пенса за каждый собранный бушель. Добрая плеть дает около половины бушеля плодов хмеля, а хороший сборщик может обобрать плеть в течение десяти – пятнадцати минут; следовательно, опытный сборщик, теоретически, в идеальных условиях может за шестидесятичасовую неделю заработать тридцать шиллингов. Но по ряду причин таких идеальных условий в природе просто не существует. Для начала надо заметить, что растения хмеля весьма неоднородны. На одной плети могут быть как крупные, так и мелкие плоды, на других все плоды не превышают размерами лесной орех; обирать плохие плети приходится столько же времени, сколько и хорошие, а, как правило, и дольше, так как они низкие и изрядно переплетены друг с другом. Часто с пяти таких плетей не возьмешь и одного бушеля. Опять-таки, в работе часто происходят задержки – либо из-за перехода с поля на поле, либо из-за дождей. Каждый день, таким образом, теряется от одного до двух часов; за вынужденный простой сборщикам ничего не платят.

И наконец, самой главной причиной низкой оплаты труда является нечестное измерение собранного количества хмеля. Объем измеряется стандартными корзинами объемом в один бушель, но надо помнить, что плоды хмеля не похожи ни на яблоки, ни на картофелины, о которых можно сказать, что бушель – это бушель, и точка. Плоды хмеля мягкие и могут сжиматься, как губки, и тому, кто подсчитывает объемы, ничего не стоит спрессовать – если он захочет, бушель в кварту⁵. В песенке сборщиков хмеля есть такие слова:

 
Когда он приходит, чтоб все подсчитать,
Не знает, чего бы придумать опять!
Кидай все в корзину – и будешь хорош…
Да так подсчитай, чтобы выпал нам грош!
 

Из ящика хмель перекладывают в мешки, в которых, если они набиты до отказа, умещается центнер. Обычно мешок перетаскивает один человек. Но часто, чтобы справиться с мешком, нужны двое; это обычно в случаях, когда учетчик «делает их тяжелее». При таких условиях мы с другом в этом сентябре зарабатывали около девяти шиллингов в неделю. Мы были новичками, но и у опытных сборщиков дела обстояли почти так же. Лучшими сборщиками в нашей артели, да и, пожалуй, во всем лагере, была семья цыган – пятеро взрослых и один ребенок; эти люди, проводя по десять часов в день на плантации хмеля, заработали за три недели десять фунтов. Если не принимать в расчет ребенка (хотя, по существу, надо сказать, что все дети на плантации работают), то выходило по тринадцать шиллингов и четыре пенса на человека в неделю.

Поблизости располагались другие фермы, где шиллинг платили за восемь или девять бушелей и где было трудно заработать в неделю даже двенадцать шиллингов.

Помимо этих нищенских зарплат, сборщик должен был соглашаться на правила, низводящие его практически до положения раба. Согласно одному правилу, например, фермер мог уволить сборщика под любым предлогом, удержав при этом четверть его зарплаты; выплата за сделанную работу также урезалась в случае отказа работника от дальнейшей работы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сезонные сельскохозяйственные рабочие, которые заняты десять месяцев в году, вечно скитаются по дорогам и обитают в ночлежках в промежутках между наймами.

Что касается жилищных условий сборщиков хмеля, то сейчас за этим делом надзирает целая орда правительственных чиновников, и поэтому ситуация стала лучше, чем раньше. Трудно даже вообразить, как обстояли дела в прошлом, ибо и теперь пристанище сборщика хмеля едва ли не хуже конюшни. (Я не случайно употребил это слово, потому что на нашей ферме лучшими квартирами, в частности для семейных, были конюшни. Мы с другом жили в коробке из гофрированного железа размером десять футов с двумя незастекленными окнами и десятком других отверстий, пропускавших ветер и дождь. В этой жестяной хижине не было никакой мебели, если не считать кучи соломы. Уборная находилась в двухстах ярдах от «дома», а водная колонка – на таком же расстоянии. В некоторых таких коробках жили по восемь человек, но это, по крайней мере, несколько смягчало холод, который сильно донимал сентябрьскими ночами, особенно если единственным ложем служил рваный мешок. Ну и плюс к этому обычные неудобства бивачной жизни; не то чтобы это были серьезные трудности, но достаточно сказать, что когда мы не работали и не спали, то были заняты – носили воду или пытались с помощью заклятий разжечь сырые дрова.

Думаю, все согласятся с тем, что это отчаянно плохие условия оплаты, плюс издевательское отношение работодателей. Но вот курьез – в сборщиках хмеля нет недостатка, и, более того, некоторые люди, год за годом, возвращаются на плантации хмеля. Возможно, это объясняется тем, что кокни рады всякой возможности уехать в деревню, несмотря на низкую оплату труда и неудобства.

Когда сезон кончается, сборщики от души радуются возвращению в Лондон, где не приходится спать на соломе, где за пенни можно легко получить достаточно керосина, а не охотиться за дровами, и где универмаг «Вулворт» находится за ближайшим углом. Тем не менее уборка хмеля представляется большим удовольствием, когда она заканчивается, хотя работать приходится тяжко, а карманы быстро пустеют. Кроме того, сдельная система маскирует низкую оплату труда; ибо «шесть бушелей за шиллинг» звучит куда заманчивее, чем «пятнадцать шиллингов в неделю». Кроме того, из уст в уста передаются воспоминания о старых добрых временах, когда хмель стоил дорого и фермеры могли платить шесть пенсов за бушель. Благодаря этим мемуарам миф о «возвращении домой с пятью фунтами в кармане» воспринимается как вполне реальная история.

Как бы то ни было, по какой бы то ни было причине набрать людей для этой работы нет никаких проблем, так что не стоит особенно громко жаловаться на условия труда на плантациях хмеля. Но если сопоставить плату и условия труда с объемом сделанной работы, то сборщик хмеля находится в более плачевном положении, чем человек-реклама.

Эрик Блэр

«Нью Стейтсмен энд Нейшн», 17 октября 1931 года

Чарльз Рид

Поскольку книги Чарльза Рида выходят дешевыми изданиями, то можно предположить, что у него, конечно, есть свои поклонники, но редко можно встретить кого-то, кто читал бы его просто так, интереса ради. У большинства это имя вызывает смутные воспоминания о задании прочесть его книгу «Монастырь и очаг» за время летних каникул. Ему просто не повезло, что он запомнился именно этой книгой, так же как Марка Твена помнят благодаря фильму «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».

Рид написал несколько скучных книг, и «Монастырь и очаг» одна из них. Но он также написал три романа, которые, как я лично считаю, переживут все произведения Мередита и Джордж Элиот, а кроме того, его перу принадлежат блестящие прозаические повествования, такие как «Основа всех дел» и «Автобиография вора».

В чем притягательность Рида? В нем есть то же очарование, что и в детективных рассказах Остина Фримена или в собрании курьезов капитан-лейтенанта Гоулда. Это очарование бесполезного знания.

Рид являл собой образец энциклопедической учености. Он обладал огромным запасом разрозненных сведений, а живой дар рассказчика позволял ему превращать этот запас в книги, которые вполне сойдут за романы. Если вы получаете удовольствие от дат, списков, каталогов, конкретных деталей, описаний производственных процессов, витрин лавок древностей, биржевых курсов и аукционов, если вы хотите знать, как работала средневековая катапульта или как выглядело убранство тюремной камеры сороковых годов девятнадцатого века, то едва ли вам удастся не восхищаться Ридом.

Сам он, конечно же, не рассматривал свое творчество в таком свете. Он гордился своей точностью и составлял свои книги из газетных вырезок, но диковинные факты, которые он коллекционировал, помогали добиваться того, что он считал своей «целью». В своем фрагментарном стиле он был социальным реформатором и энергично критиковал самые разнокалиберные пороки, такие как, например, кровопускание, монотонный труд на конвейере, частные приюты, целибат духовенства и тугое шнурование корсажей.

Моей любимой книгой Рида всегда была «Грязная игра» – книга, не содержащая какой-то конкретной критики. Подобно большинству романов девятнадцатого века, «Грязная игра» – слишком сложная книга, чтобы ее пересказывать, но главный герой – молодой священник Роберт Пенфолд, которого несправедливо обвинили в подлоге и сослали в Австралию. Ему удается бежать, и в конце концов он оказывается на необитаемом острове наедине с героиней.

Здесь, конечно, Рид в своей стихии. Из всех до сих пор не забытых писателей Рид – самый подходящий автор историй о необитаемых островах. Понятно, что некоторые рассказы о необитаемых островах хуже других, но ни один из них нельзя назвать совсем плохим, если он в конкретных деталях описывает борьбу за выживание. Список предметов, которые удалось вытащить с потерпевшего крушение судна, вероятно, обеспечивает триумф произведения с большей гарантией, чем описание, например, судебных разбирательств.

Тридцать лет назад я прочитал книгу Баллантайна «Коралловый остров» и до сих пор более или менее точно помню, какие вещи смогли спасти с корабля три героя: телескоп, шесть ярдов бечевки, перочинный нож, медное кольцо и железный обруч.

Даже такая унылая книга, как «Робинзон Крузо», настолько в целом нечитаемая, что очень немногие знают, что у нее есть продолжение, вызывает интерес, когда на ее страницах появляется описание попыток Крузо сделать стол, обжечь глазурью самодельную глиняную посуду и вырастить пшеницу.

Рид, однако, был большим специалистом по необитаемым островам или, в любом случае, был очень хорошо подкован по учебникам географии того времени. Более того, он был тем человеком, который на необитаемом острове чувствовал бы себя как дома. Он бы никогда, подобно Крузо, не споткнулся бы на такой пустяковой проблеме, как заквашивание теста, и, в отличие от Баллантайна, знал, что цивилизованный человек не способен добыть огонь трением одного куска дерева о другой.

Герой «Грязной игры», подобно большинству героев Рида, своего рода сверхчеловек. Он – герой, святой, ученый, джентльмен, атлет, воин, мореплаватель, физиолог, ботаник, кузнец и плотник в одном лице; комплект всех талантов, которые Рид искренне считал естественным результатом английского университетского образования. Нет нужды говорить, что не прошло и пары месяцев, как этот замечательный священник уже навел порядок на необитаемом острове, словно это какой-нибудь отель в Вест-Энде.

Еще до того, как они добрались до острова, когда последние уцелевшие с затонувшего корабля пассажиры умирали в шлюпке от жажды, он продемонстрировал свою изобретательность, сконструировав из кувшина, бутылки с горячей водой и куска шланга аппарат для дистилляции воды. Но главным его достижением стал способ, который он придумал, чтобы покинуть остров. Сам он был бы счастлив остаться там, но героиня, Хелен Роллстоун, которая не имела ни малейшего представления о том, что он осужденный преступник, естественно, жаждет сбежать с острова. Она просит Роберта обратить свой «великий ум» на решение этой проблемы. Первая трудность, естественно, заключалась в определении точного местонахождения острова. По счастью, Хелен удалось сохранить часы, которые по-прежнему показывали точное сиднейское время. Воткнув в песок палку и понаблюдав за ее тенью, Роберт определил точный момент наступления полудня, после чего стало очень просто определить долготу острова, ибо человек калибра Роберта не мог не знать долготу Сиднея.

Так же естественно и просто он определил широту (с ошибкой в один-два градуса), ориентируясь на признаки местных растений. Однако следующая трудность заключалась в том, что надо было каким-то образом отправить послание в мир. После недолгих размышлений Роберт пишет несколько посланий на кусках пергамента, изготовленного из мочевого пузыря тюленя, чернилами, добытыми из кошенили.

Роберт наблюдал, что перелетные птицы часто используют остров как место стоянки. В качестве вестников он решил выбрать уток, так как утки – это объект охоты, и рано или поздно какая-нибудь из них будет подстрелена. С помощью способа, известного в Индии, Роберт ловит несколько уток, привязывает к лапкам каждой из них послание и отпускает. В конце концов одна из уток приземляется на судне, и… парочка спасена, но это еще далеко не конец истории.

Далее сюжет разветвляется, возникают дополнительные сюжеты, заговоры и контрзаговоры, плетутся интриги, следуют триумфы и катастрофы, и в финале Роберта оправдывают и раздается звон свадебных колокольчиков.

Было бы несправедливо утверждать, будто во всех трех лучших книгах Рида – «Грязная игра», «Твердая валюта» и «Никогда не поздно исправлять ошибки» – весь интерес автора сосредоточен на технических деталях. Впечатляет сила его описаний, в особенности сцен насилия, а на уровне повествования он превосходно разрабатывает сюжет. Его невозможно принимать всерьез как настоящего романиста, потому что он не имеет представления о характерах и динамике их развития, но у него самого есть преимущество – сам он верит во все, даже в самые абсурдные детали своих историй. Он писал о жизни так, как он ее видел, и многие викторианцы воспринимали ее точно так же: то есть после череды грандиозных мелодрам непременно восторжествует добродетель.

Из всех писателей девятнадцатого века, кого пока еще можно читать, он, вероятно, единственный, кто полностью гармонирует со своей эпохой. При всей своей нетрадиционности, при всем своем безусловном стремлении обнажить зло он никогда не допускает критики основ. Если не считать немногих поверхностных недостатков, он не видит ничего плохого в стяжательском обществе, где деньги отождествляются с добродетелью, где соседствуют благочестивые миллионеры и священники-эрастианцы. Возможно, ничто не выдает его истинные ценности откровеннее, чем то, как он характеризует Роберта Пенфолда на первых страницах «Грязной игры»: Рид представляет главного героя как ученого и игрока в крикет и только в третью очередь упоминает, что он – священник.

Нельзя сказать, что общественная мораль Рида чрезмерно ограничена, так как он некоторыми второстепенными способами все же способствует воспитанию общественного мнения. Его критика тюремной системы в книге «Никогда не поздно исправлять ошибки» актуальна и по сей день или была актуальна вплоть до недавнего времени, а в своих медицинских воззрениях он намного опередил свое время. Ему, правда, недоставало понимания того, что ранняя эра железных дорог с присущей ей особой системой ценностей не сможет длиться вечно. Это немного удивляет, когда вспоминаешь, что он приходился родным братом Уинвуду Риду.

Какой бы сумбурной и неуравновешенной ни выглядела сегодня книга Уинвуда Рида «Мученичество человека», она демонстрирует удивительную широту взглядов и является, вероятно, непризнанной прародительницей столь популярных сегодня «очерков».

А Чарльз Рид мог бы написать «очерк» о френологии, изготовлении шкафов или повадках китов, но не смог бы написать очерк истории человечества. Он был просто джентльменом из среднего класса, немного более совестливым, чем другие, ученым, который предпочел популярную науку классической.

Именно по этой причине он является одним из лучших романистов, провозвестников «эскапизма». Например, «Грязную игру» и «Твердую валюту» можно послать на передовую солдату, которому приходится стоически переносить бедствия окопной войны. В этих книгах нет проблем, нет сокровенных «посланий». Но есть эрудиция и энергетика автора, действующего в узких рамках и предлагающего читателю такой же уход от реальной жизни, как шахматы или решение головоломок.

1940 год