Таким образом мы бросили ещё один спасательный круг нашему незадачливому собрату, на этот раз не испытывая особого удовольствия, поскольку дополнительная работа за него была не только трудоёмкой, но и весьма ответственной.
Был у нас в загашнике шланг, хоть и старенький, но внешне вполне приличный и подходящий. Обсудив с механиком все «за» и «против», решили использовать его для ускорения работы – перешвартовка себе дороже. Это и не совсем риск, но и не совсем праведное дело – шланг перед работой должен быть проверен рабочим давлением и его использование узаконено актом. Так должно быть. Но времени для всего этого уж не было. И я приказал механику сращивать шланг – боевых друзей-десантников и своих береговых коллег с базы жидкого топлива надо было выручать. Так нас в недалёком прошлом учили. И приказ я отдал без колебаний, с полной уверенностью, что это наше общее дело и принятое решение – единственно правильный выход, а не потому, что пятница.
Тогда и в голову не приходило, что ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, и как это всё потом обернётся против нас. Порядочные люди никогда не поверят, что с ними могут поступить непорядочно.
Когда с автоцистерны протягивали шланг, я заметил, что из него что-то несколько раз плеснулось на палубу. И вдруг теперь обратил внимание, что пятна и лужицы не были похожи на масло – и растекались не так, и блестели не так. Я присел, мазнул пальцем, понюхал – так это и не масло! Рассматривая пятно и нюхая мазки из разных лужиц, я стал соображать, что же это такое? И вдруг сознание пронзила страшная догадка – это вода! В автоцистерне обводнённое масло! Как оглушённый, я сидел и смотрел на пятна и не мог поверить – вода в масле! Этого не может быть!
Механик доложил, что шланг готов и можно начинать работу, затем добавил:
– Чего сомневаетесь? Вода это!
И конкретно на этих пятнах показал, где вода, где смесь, где масло. Теперь уж сомневаться не приходилось – да, это была вода! Вода в масле, которое должно быть подано на десантный корабль, идущий на боевую службу в Средиземное море с правительственным заданием!
То, что это чревато опасностью, сомнений не было. Вода в масле для главных двигателей вообще недопустима! Даже представить себе невозможно, что может произойти в проливах Босфор и Дарданеллы или в шторм в открытом море, или в бою,
наконец, ведь не на прогулку же идёт корабль в полном вооружении и с десантом на борту!
Тут есть о чём подумать, но решать надо быстро. В первую очередь меня ужаснула мысль, что последним, кто будет подавать масло на десантный корабль, будет не машина, а мы, наше судно, и случись что в море, вина ляжет на нас, так как паспорт на это масло в порядке – воды в нём нет!
Более того, в цистерне, куда будет принято это обводнённое масло, по закону физики вода осядет на дно и останется у нас, как улики нашего преступного деяния. В том, что это преступление, я не сомневался сразу, с первого мгновения, как только понял, что это вода. И даже если поход десантного корабля закончится благополучно, и вода останется у нас в мёртвом запасе, то когда-то она всё равно попадёт в масло на другой корабль и сделает своё подлое дело.
А может, пронесёт? Ну, повезёт и им, и нам? Может, я преувеличиваю всё это?
На миг я усомнился в себе: а что я волнуюсь и трепыхаюсь от приступа потревоженной совести или страха, мне что, это больше всех надо? Я что, Христос, чтобы брать на себя чужие грехи? Получаем масло не мы, а десантный корабль. Мы – перевозчики. Пусть командир ЭМЧ десантного корабля сам решает: принимать или нет. Это ему плавать, ему и решать. Совесть наша чиста, мы ударили в колокол, а на корабле пусть сами думают, как избежать опасности. Мы свой долг и обязанности выполнили сполна, и упрекать нам себя не в чем.
Но успокаивающего эффекта в этих рассуждениях не было. Наоборот, стало как-то стыдно и мерзопакостно перед самим собой, что я такое мог подумать.
Я оглянулся, никто не заметил и не понял моего состояния. Усилием воли я изгнал из сознания весь этот бред и продолжил поиск достойного выхода из этой нестандартной ситуации.
Приглашённый на борт судна командир ЭМЧ десантного корабля уже знал суть проблемы и заручился поддержкой флагманского специалиста соединения. Но напрямую подавать масло всё равно не получалось – шланг с машины оставался коротким, а значит, избежать участия в этой пикантной ситуации нам не удастся. А время шло, надо было решать. Обменявшись мнениями и выслушав все «за» и «против», решили действовать по инструкции применительно к обстановке, а для начала, как и положено, взять первую пробу, но не в минимальном количестве, а сразу на весь объём подручной тары. Тем более что шофёр-экспедитор уверял, что это немного в шланге воды откуда-то взялось, возможно, отпотевание с обильной конденсацией влаги за ночь. Однако говорил неуверенно, чем вызвал ещё большее подозрение и недоверие.
К взятию первой пробы в таком варианте подготовились быстро. Рассуждали примерно так: если в шланге была «капля» воды, её вытеснит поток масла, и всё будет в норме, а значит, буря в стакане воды затихнет сама собой.
Пуск насоса – и тара мгновенно заполнилась… водой – чистой, прозрачной, не оставляющей никаких сомнений в её наличии в цистерне. Это уже серьёзно и достаточно, чтобы отказаться от приёма такого «масла». Но шофёр-экспедитор настойчиво просил слить ещё немного, чтобы пошла струя хорошего масла.
Слово было за командиром ЭМЧ десантного корабля, и он согласился, чем бросил свой спасательный круг горе-поставщикам. Это был уже третий по счёту за сегодняшний день.
Пуск насоса – и еще большая ёмкость стала заполняться водой, а затем смесью воды и масла.
Как говорится, приплыли. Такого в нашей многолетней практике не было, и экипаж несколько приуныл. Ещё бы, и так без дела простояли у борта корабля весь рабочий день. Теперь вообще неизвестно, когда продолжим работу. И чтобы окончательно решить, принимать масло с этой машины или нет, вместе с командиром ЭМЧ десантного корабля решили третий раз сделать первую пробу масла с автоцистерны. К тому же у нас оставался пустым последний бидон, куда ещё можно слить хоть немного масла.
Пуск насоса – и последняя емкость подтвердила наличие воды в поставляемом масле. Три первые пробы с таким результатом – это многовато даже для самого непредвзятого механика. И командир ЭМЧ десантного корабля, наконец, принял окончательное решение: масло не принимать.
Теперь уже он советуется с нами, как быть дальше. Выдумывать нечего, всё предусмотрено руководящими документами, и мы приглашаем шофёра-экспедитора, чтобы составить совместный акт об обводнении масла, но он категорически отказывается. Тогда решили доложить по инстанции своим начальникам о происшествии и просить прибытия представителей для решения возникшей конфликтной ситуации, отложив составление акта на более поздний срок, если не будет найдено приемлемое для всех решение. С этим все согласились и приступили к действию.
После доклада диспетчеру о происшествии и ожидания решения вышестоящих начальников и их представителей в работе наступила пауза, длительная и тревожная.
Наступил вечер, садилось солнце, спадала жара. Экипаж собрался на рабочей палубе, рассевшись в удобных для себя местах, пили чай, разговаривали, предлагая самые различные варианты решения возникшей проблемы, но никто так и не смог вспомнить
аналога возникшей ситуации. Для всех это было что-то новое – заправлять корабль, идущий на боевое задание, обводнённым маслом – непонятное и необъяснимое.
Проинформировав экипаж о разговорах с диспетчером и ответив на утомляющие вопросы, я сел неподалеку в тень, наслаждаясь вечерней прохладой, думая о происшествии, как о ЧП с далеко идущими последствиями, анализируя, всё ли сделано правильно и был ли другой выход из положения.
Возможно, был. Ну, можно было не заметить этой воды, а потом всю оставшуюся жизнь казнить себя за подлость, уготованную кораблю и экипажу с десантом.
Трагического исхода может и не произойти, есть же понятия «судьба», «морское счастье», «удача», и они не раз спасали жизнь морякам, обеспечивая успех операции, казалось бы, в безвыходном положении. Но все это ненадёжные категории успеха корабля в море, из серии игр чёт-нечет, повезёт – не повезёт.
Маленький шторм, и вода, осевшая на дно цистерны, встряхнётся и перемешается с маслом, ожидая своего часа совершить своё чёрное дело, оставаясь незамеченной при самой бдительной вахте у главных машин до момента их аварийной остановки.
Капитан судна по уставу отвечает за выполнение законов, приказов и других подзаконных актов, определяющих его служебную деятельность, наделяющих его же не только правами, но и обязанностями перед государством и экипажем.
Как бы высокопарно это ни звучало, но вот случилась такая нестандартная ситуация, как должен поступать капитан? Как избавить от сомнений свою совесть и найти ту незримую границу разумного компромисса, за которой уже будет предательство? Почему общий интерес – заправка корабля, идущего на боевую службу, – нас не объединяет в поисках разрешения конфликта, а разъединяет? Чья правота восторжествует? Чья правда победит?!
Сидеть и пить чай было хорошо. После дневной жары и беготни по телу расплывалась приятная усталость. И лишь голова тяжелела от возникших проблем и дум: чем всё это кончится?
С берега закричали – на причал приехал представитель склада ГСМ – майор, заместитель начальника склада. Я встал и пошёл навстречу. Дальше всё было, как в плохом кино или антисоветском романе. Не поздоровавшись, не расспросив, не посмотрев, не выслушав, он с причала заорал визгливым фальцетом, кроя всех подряд матом, даже не зная, кто перед ним. Приостановив грязный поток угроз и оскорблений, призвав его к порядку, я кое-как втолковал ему, кто принимает масло и какую роль играет судно. Это его разозлило ещё больше. Он попёр на нас, считая, что нам никакого дела нет до качества масла, которое он подаёт на корабль. И впечатление, и зрелище всего этого было отвратительным. Так кричат от полного должностного бессилия, отсутствия ума и культуры, или как вор: «Держите вора!».
Спустившись на судно, посмотрев на слитую смесь воды и масла из автоцистерны, он вопреки здравому смыслу и ответственности пытался горлом склонить нас к приёму и передаче оставшегося масла, от которого сам командир ЭМЧ отказался.
Не вышло, и майор, ещё раз обругав нас матом, пошел к командиру ЭМЧ корабля.
Наверное, инстинкт самосохранения подсказывал, что будет с ним, если не выполнится план заправки по его вине: обводнённое масло – это его служебная халатность. Он это прекрасно понимал и, нападая на нас, таким образом защищался, не гнушаясь никакими средствами. Когда командир ЭМЧ и майор вернулись на судно, было принято решение сливать непригодную смесь, пока не пойдёт струя нормального чистого масла. Чистого, это относительно, потому что взвеси воды в нём останутся, но уже не в том количестве, как это было в трёхкратной «первой» пробе. Вообще-то, эта партия масла (в объёме цистерны) по всем техническим канонам должна быть забракована и направлена на очистку сепаратором. Но это уже решение не моё. Но так как ни у нас, ни на корабле свободных ёмкостей не осталось, майор сам вызвался найти и доставить её на причал.
Пока шли подготовительные работы по сливу обводнённого масла и взятой четвёртый (!) раз первой пробы (абсурд какой-то!), я в очередной раз пошёл на корабль позвонить диспетчеру.
Такой допотопный способ связи не просто обременителен и занимает много времени, но и доставляет определённые неудобства и владельцам телефонов, а это, как правило, диспетчеры, дежурные по воинским частям и оперативные дежурные, как в последнем случае. Для них это рабочий телефон, он всегда нужен, как основное средство связи с многочисленными абонентами для передачи команд, информации, приёма докладов. Неудивительно, что большинство дежурных довольно косо смотрит на капитана с протянутой рукой: «Разрешите позвонить». И лишь после некоторого расспроса куда, зачем и так далее, дают добро, процедив сквозь зубы:
– Давай, но не больше полминуты!
А бывают случаи, просто говорят, что телефон служебный (параллельный) и что занят, и нельзя. У каждого своё, и качать права – себе во вред!
Дождавшись своей очереди и доложив обстановку, поинтересовался, где представитель. Ответ был поразительный: куда бы он ни звонил каждые полчаса по всему списку начальников, ни на рабочем месте, ни дома их не было! Чудеса да и только. Дежурный по части о происшествии знал и отвечал то же самое.
Положительным было то, что диспетчер дал чёткое указание: принимать себе и передавать на корабль масло, прошедшее лабораторный анализ и имеющее паспорт. Спасибо, конечно, но это азбука нашей работы.
И я спокойно, с чувством исполненного долга, что доложил, получил указание возвращаться на судно, чтобы проинформировать экипаж о дальнейшей работе.
Экипажем возникшая ситуация воспринималась неоднозначно, и мнения разделились на два полярных: часть считала, что обводнённое масло нельзя принимать ни себе, ни подавать на корабль. Другая часть – пусть делают, что хотят, а мы должны выполнить свою задачу – принять и подать без ответственности за качество масла, и чем быстрее, тем лучше.
Упрекать и разъяснять, что такое хорошо и что такое плохо, не стал. Все они люди взрослые, всё прекрасно понимают и по-своему видят эту ситуацию, в меру своей ответственности.
Ну, скажем, за что упрекать моряка, если он отлично выполнил свои обязанности по приготовлению судна к походу, нёс вахту на руле на ходу, на швартовке работал за себя и того парня, который был в отгуле, таскал шланги и никакого отношения не имел к качеству принимаемого масла и даже к тому, что вода может остаться у нас в мёртвом запасе. Контроль качества, приём, хранение и выдачу масла на судно осуществляет помощник капитана. То, за что отвечал матрос, он выполнил высокопрофессионально, грамотно и в срок, обеспечив безаварийный переход судна, а теперь был в недоумении, почему встали работы, в чём виноват он в этом деле, за что майор с нецензурной бранью орал на всех, в том числе и на него, обзывая пьяными и ненормальными и похлеще.
А вот мотористы, знающие, к чему может привести обводнённое масло, не понаслышке, в знак солидарности со своими коллегами с десантного корабля, просили стоять до конца и не поддаваться хамскому напору майора.
И здравый смысл, и распоряжение диспетчера, и решение командира ЭМЧ десантного корабля, и мой капитанский долг и совесть – все говорили за то, чтобы не принимать и не подавать на корабль это обводнённое масло.
Всё было на нашей стороне, и можно было торжествовать и гордиться таким единством перед надвигающейся, до конца не осознанной, но вполне реальной опасностью от некачественного масла, если бы оппонирующая сторона в лице майора со склада ГСМ руководствовалась теми же благородными мотивами и руководящими документами, что и мы.
Невольно, как капитан, я оказался на острие конфликта между боевым кораблём и складом горюче-смазочных материалов, за каждым из которых стояли мощные флотские
силы, интересы которых не всегда совпадают с целями и задачами текущего момента. Равнодействующие до поры до времени, они в любой выгодный для себя момент могут пересилить друг друга, но всегда будут оставаться в тесной взаимосвязи, и никогда даже такой конфликт не перерастёт в конфронтацию.
Не дай Бог какому-либо промежуточному звену оказаться между ними, когда они выявляют виновного, защищают честь мундира, докладывая о происшествии. Раздавят, как кранец между бортами!
Осознавая это, даже исполненный уверенности в своей правоте, я тем не менее, не смог до конца избавиться от тревог и сомнений за исход этого противостояния, будучи тем самым промежуточным звеном в прямом и переносном смысле.
Так, командир корабля, вынужденный идти минным полем на свой страх и риск им же заданным курсом, взявший на себя всю ответственность за корабль, экипаж и тех, кто идёт за ним, несмотря на внешнее спокойствие на лице, в голосе и взгляде, в душе переживает бурю всяких чувств, сомнений и противоречий, но остаётся непоколебимым в выбранном им пути, так как, чтобы задавать рулевому этот курс, он готовился всю предыдущую жизнь.
И у меня не было твёрдой внутренней уверенности, хотя внешне был спокоен и невозмутим. Я с содроганием ждал, что мина сейчас коснётся борта, и взрыв, мощный и сокрушительный, разбросает наше единство и нас в разные стороны, не оставив на поверхности и следа от наших убеждений в собственной правоте и бескомпромиссности.
И дурацкое предчувствие, а может быть, жизненный опыт меня на обманули.
Сойдя с корабля, я пошёл к машине передать распоряжение диспетчера майору. И вдруг около машины я увидел… самого начальника службы горюче-смазочных материалов флота! Невероятно! Так вот она, мина-то какая! Я подошёл, представился ему, доложил обстановку с обводнением масла и замолчал, ожидая ответной реакции. Начальник, не задавая никаких вопросов, не вникая ни в суть, ни в детали, стал многократно повторять одно-единственное слово:
– Принимать! Принимать! Принимать!
Никакие известные доводы «против» им не воспринимались, он слушал их и не слышал, продолжая повторять:
– Принимать! Принимать! Принимать!
И когда, как мне показалось, я убедил его и заверил, что как только из шланга машины потечёт чистая струя масла, сразу начнём принимать, он ещё раз повторил:
– Принимать! – И уже собравшись уйти, посмотрел куда-то мимо меня, замолчал и остановился.
Я повернул голову и увидел майора, шедшего к своему самому высокому начальнику. Он шёл к нему какой-то подпрыгивающей походкой, как говорят, «на полусогнутых», размахивая невпопад руками, в грязной кремовой рубашке, расстёгнутой до пупа, в фуражке на затылке, с застывшим страхом в глазах на выкате, с открытым ртом, судорожно глотающим воздух, и с собачьей готовностью за что угодно получить плеть от хозяина. Доковыляв до него, взмахнув рукой в каком-то анархистском приветствии, он стал докладывать свою версию случившегося.
Поразительно, его сумбурная речь, абсолютно без мата, которую он произносил заикаясь и с придыханием (наверное, трудно без мата, угроз и оскорблений), начальником понималась лучше, чем моё изложение этих же событий. Он его не перебивал, а только кивал головой, не произнося ни слова.
То, что я услышал, потрясло меня не меньше, чем увиденная вода из шланга на палубе судна. Оказывается, вместо соляра для промывки цистерны при смене масла была использована вода! Обычная вода!
Майор как-то доверительно сказал ему:
– Ну вы же знаете – соляра нет! – И начальник кивнул головой, принимая это как должное.
В этом была ещё большая невероятность!
Когда что-либо нарушает рядовой матрос, рабочий, объяснить (но не оправдать) можно – не знал, не научили, впервые и так далее. Но когда это исходит от начальства, тем более такого высокого ранга, есть чему удивиться!
Этот негативный служебный и нравственный аспект, вызванный преднамеренным обводнением масла, и услышанную вслед за этим фразу, я переварил не сразу.
Начальник повернулся, пошёл к причалу, а майор, семеня сбоку и изогнув шею, говорил ему в ухо:
– Они там все пьяные! – он кивнул на меня и на судно.
Оглушённый, я стоял у машины, смотрел им вслед, и когда до меня дошёл смысл сказанного, было поздно – начальник садился в катер, а к машине шёл довольный майор, улыбаясь и говоря:
– Ну что, получили? – и, изобразив шар между ладонями, продолжил: Вы меня снизу, – он размахнулся и слегка ударил снизу рукой воображаемый шар, – а я вас сверху!
Он размахнулся и ударил сильнее, и хлопок ладоней стал гораздо громче, чем первый, что, по-видимому, символизировало в его понятии, как он расправился с нами.
Сволочь, конечно, но разговаривать с ним на эту тему не хотелось. И перед людьми и перед собой было стыдно за его распущенность, звание майора на погонах и ту отталкивающую гадливость, которую он вызывал даже просто своим гнусным видом.
Да, это был не офицер, а полное ничтожество, которому на всех и всё наплевать, лишь бы свалить свою вину на кого угодно.
Ни сейчас, ни потом до него так и не дошло, что его халатность может обернуться большой бедой кораблю, экипажу и десанту.
Однако надо работать. Втроём – с командиром ЭМЧ десантного корабля, «негодяем»-майором, как я окрестил его для себя, мы подошли к автоцистерне. И после того, как из шланга пошла нормальная струя масла, командир ЭМЧ решил, что теперь принимать его можно, чем скандальный вопрос и разрешился. Дальше – дело техники.
Пока разворачивался шланг с машины и судно готовилось к приёму, на причал подъехал «жигулёнок», из которого вышли три человека, в том числе женщина в форменной кремовой рубашке с внешностью суровой и решительной. Не знаю, почему, но мне показалось, что это из лаборатории за анализом масла. Она пообщалась с майором, затем подошла ко мне с блокнотом. Серьёзно-мрачно, не поздоровавшись, не извинившись и не представившись, смотря куда-то вниз и в сторону, каким-то неприятным и требовательным голосом попросила меня назвать мою фамилию и работавших на причале со шлангами матроса и помощника капитана.
Предполагая, что это ей нужно для составления акта об обводнении масла, я без всякой задней мысли назвал аж по буквам их имена и фамилии, хотя подумал, что для составления акта достаточно одной моей или помощника, после чего попросил не затягивать с актом.
– Акты мы сейчас напишем, а анализ будет позже, – сказала она, закрывая блокнот и направляясь к машине, гаденько улыбаясь майору, если можно представить себе улыбающийся кирпич.
И лишь после того, как хлопнули дверцы, машина развернулась и уехала, так и не взяв пробы масла на анализ, я понял, что меня в чём-то обвели вокруг пальца, простенько и красиво.
А должен был быть настороже – у негодяя-майора и окружение должно быть, как от яблони упавшее яблоко.
Работа началась, и я забыл о загадочном появлении полуформенной феи на причале и её внезапном исчезновении.
Около двадцати одного часа работу с первой автоцистерной окончили. Затем с помощью моряков корабля судно перешвартовали к его борту, подали шланг и начали
перекачку масла. Убедившись, что всё идёт как надо, я перелез на борт десантного корабля доложить диспетчеру о выполнении первой части дополнительных работ, поскольку предыдущий доклад об обводнённом масле наверняка вызвал большой переполох, и с него требуют новой информации.
Телефон стоит только у оперативного дежурного. Чтобы добраться до него, нужно пройти несколько коридоров с поворотами, подняться с верхней палубы по нескольким трапам, а затем дождаться очереди звонить.
Появились и другие вопросы к диспетчеру, и я сидел, обдумывая, как кратко изложить их в отпущенное время. Рядом стояли офицеры штаба и переговаривались о своих делах, тоже ждали своей очереди. Я уже примелькался здесь, ко мне привыкли и уважительно давали возможность позвонить вне очереди. Но сейчас пришлось подождать, всем нужно было срочно доложить о подготовке к выходу на боевую службу, проделанной работе и нерешённых вопросах.
Мне эта атмосфера была знакома по прежней службе, и я терпеливо ждал, думая о своём, вполуха прислушиваясь к общим разговорам. То, что корабль готовился к походу в Югославию с десантниками на борту, известно было и нам. Сроки были жёсткие, а работы – много. И телефон «раскалился» от беспрерывно принимаемой и передаваемой информации. Время шло, и все спешили до полуночи отчитаться, и каждый считал свой доклад важнейшим на этот момент.
Наконец оперативный разрешил позвонить и мне. Набрав номер, доложив обстановку и ход подачи масла, вместо привычного – звонить через час, вдруг услышал вопрос::
– Что у вас случилось? Наш дежурный по части говорит, что вы там все пьяные, да так обнаглели, что водку с горла пьёте и стаканами на верхней палубе, не хотите работать и срываете подачу!
То, что я передумал и пережил за несколько секунд этой тирады – не передать, настолько ошеломляющим и сногсшибательным был смысл полученной информации о самих себе и нашей работе.
В морской практике, как и в военной службе на флоте, есть ситуации, где капитан или командир должен принять решение немедленно, даже опережая события, и из всех вариантов избрать единственный, ведущий к безусловному решению проблемы. Такая ситуация может наступить при спасении судна, корабля и экипажа в шторм; при аварии, грозящей жизни корабля и экипажа; при плавании в проливах, портах и других сложных навигационных условиях, а также при спасении человека, упавшего за борт, и конечно, в бою или обстановке, приближённой к боевой, когда во всех случаях промедление смерти подобно. Такой случай наступил и для меня.
Я вдруг почувствовал, что бросить нам такое тяжкое обвинение мог только враг, кому безразличны судьбы не только десантного корабля с экипажем и десантом, но и экипажа нашего судна, помешавшего осуществить злой умысел.
И в то же мгновение мозг, отбросив усталость и прочее, не имевшее отношение к возникшей проблеме, заработал чётко и конкретно, анализируя ситуацию и прогнозируя ее развитие, как в самой тяжёлой, доселе невиданной мной виртуальной действительности. В памяти вспыхнули и связались в один узел все те сомнительные эпизоды, связанные с угрозами что-то сделать, если откажемся принимать себе и подавать на десантный корабль обводнённое масло, и от майора, и однословного (Принимать! Принимать! Принимать!) начальника службы горюче-смазочных материалов флота, и даже от не имевшей никакого отношения к нам кирпич-бабы, неизвестно для чего записавшей наши фамилии.
То, что нас «подставили» умело, профессионально, сомнений не вызывало. Кто-то на уровне выше майора (хотя и он подлец законченный!) прикрыл свои промахи и халатность, если не сказать больше. А мы, встав намертво, не поддаваясь никаким уговорам, предотвратили подачу обводнённого масла на корабль, тем более, доложив «наверх», сорвали этот коварный замысел. Я понял, что своей бескомпромиссной позицией мы разворотили какой-то гадюшник, и ядовитые зубы первого гада уже впились в тело экипажа, выдавив порцию парализующей отравы в виде обвинения в пьянстве всего коллектива.
Теперь не майору-негодяю за поставку к подаче обводнённого масла, а нам – экипажу судна, и прежде всего мне, капитану, придётся «отмазываться» от грязного и бесстыдного обвинения людей, чётко и добросовестно исполнивших свой профессиональный долг.
Я сразу оценил наше положение как тяжелейшее и безысходное, состояние людей, оклеветанных в пьянстве, и тут же стал продумывать должные контрмеры, в первую очередь правовые, набросав в уме план первостепенных действий на ближайшее время по защите экипажа.
Диспетчеру напомнил, что жду представителя части, чтобы объективно разобраться с обводнением масла и теперь ещё и нашим «пьянством». Но он сказал, что по-прежнему нигде никого нет, и прислать никого не может.
Я понял: начальство всех уровней остаётся в стороне, ибо «информация» (злостная ложь!) о нашем пьянстве, пущенная негодяем-майором, дошла до самых высоких инстанций, а оттуда, как от эпицентра взрыва, пошла «ударная» волна, разрушающая и сметающая всё, что ей противостоит.
Надеяться на чудо было глупо, выкарабкиваться из этой грязи придётся самим. И начинать это надо сейчас, немедленно. Положив трубку, я тут же проинформировал оперативного дежурного о разговоре с диспетчером и попросил помощи: завтра нашим «слезам» никто не поверит, а грязь наши же начальники размажут так, что от нас останется мокрое место.
У оперативного дежурного находилось 5–7 старших офицеров. Выслушав, они рассмеялись, сказав, что это просто глупая шутка и всё будет нормально – они в любое время подтвердят нелепость подозрения, и предложили своему флагманскому врачу произвести освидетельствование нашего состояния. Уверовав в их оптимизм и не желая подвергать себя и экипаж этой унизительной для нормального человека процедуре, я отказался.
Какая это была непростительная ошибка!
Командир ЭМЧ, с которым мы общались, можно сказать, весь день, присутствовавший при этом, подтвердил, что он не заметил ничего такого, что давало бы повод считать нас, то есть экипаж, пьяным. Наоборот, при всех он выразил благодарность, что предотвратили подачу на корабль обводнённого масла.
Сошлись на том, что командир ЭМЧ и оперативный дежурный напишут общую бумагу, где конкретно в адрес нашего начальника будет доложено о нашем нормальном рабочем состоянии и будет решительно отметено нелепое подозрение о нашем коллективном пьянстве. А если потребуется дополнительная помощь, то они её окажут на любом уровне – от командира дивизии до командующего флотом.
В их искренности я сомневаться не мог, хотя подумал, что вряд ли наши головы стоят внимания таких высоких начальников. Я поблагодарил их за поддержку и выразил надежду, что до этого дело не дойдёт и мы справимся сами, а прощаясь, пожелал им счастливого плавания. «У них своих забот хватает, зачем им наши, – подумал я, выходя от оперативного дежурного. – Спасибо и за эту бумагу – это уже кое-что».
Спустившись на судно и убедившись, что работа идёт нормально, я зашёл в ходовую рубку, сел на диванчик и задумался, перебирая в памяти события дня, анализируя принятые решения и действия.
Было уже темно, из открытых дверей потянуло приятной прохладой и сыростью. Опустел причал, стихал шум на корабле, и лишь у нас гудели двигатели, качая масло, да перекликались моряки, стоящие на приёме-передаче.
Пожалуй, это была первая минута в цепи событий, когда я смог присесть и осмотреться. В голове шумело, хотелось закрыть глаза, расслабиться и освободиться от накатившей усталости и раздражения, прежде всего на самого себя за неэффективность
принимаемых мер. Наверное, был другой способ решить всё быстро и энергично, но он мне в голову не приходил. Я вспомнил поочередно все «криминальные» эпизоды – вот оно, определение всем событиям, связанным с подачей обводнённого масла (!), и уже усмотрел ошибки и нелогичность своих действий и поступков. Ну зачем мне понадобилось наращивать шланг с машины? Старый, списанный, непроверенный, под давлением он мог просто лопнуть! А это тоже ЧП, уже связанное с загрязнением моря. Поставщик должен пользоваться своими шлангами. Помог себе называется!
Зачем я брал на борт себе первую пробу в таком количестве? 0,5 литра – и достаточно! Вода – дробь приёму! Пусть у него голова болит, и он разбирается и ищет выход из положения. Зачем я объяснял начальнику ГСМ флота, почему нельзя принимать и подавать обводнённое масло на корабль? Он что, не знает?