– Плыли-плыли облака, гнали-гнали седока, – пропели в саду, – Приходи. Взгляни – вон шмель, вон полетел! Бойс пришел. Он в саду, да, мама?
Анна повернулась к Бойсу, в немом страхе прижала ладони к щекам.
– Господи, да что вы, Анна! – молодой художник отнял ее руки от лица, бережно взял их в свои. Анна не пыталась вырваться, вся сникла и ослабела, – Я скорее умру, чем обижу ваше дитя. Не бойтесь. Позвольте мне пойти к ней.
– Прошу вас, будьте осторожны.
– Я понимаю. Я все сделаю правильно, верьте.
Он обошел застывшую Анну, вступил на цветную гальку тропинки, углубился в сад. Увидел на пути дерево – корни его обнажились от старости, рядом в сыром грунте рос розовый куст, уже зацветший, благоухающий, возле которого кренилась на бок трухлявая изгородь. Срывая цветок, улыбнулся, ощутив прилив радости.
Катриона лежала на солнышке, разбросав в свободном размахе руки. Под его сапогом сломалась ветка. Девушка встрепенулась.
– Пришел.
– Пришел, Катриона, – Бойс присел рядом с ней на виду у Милле и Анны Монро. – Вот, что принес тебе. Я отгадал твою загадку.
Девушка взяла протянутую ей розу, уткнулась носом в алые лепестки.
– Ты умный.
– У меня еще кое-что есть.
Он вынул из-за пазухи блокнот, купленный в Лондоне, в типографии, и металлическую коробочку с мелками.
– Смотри, – открыв коробочку, Бойс выбрал черный мелок, развернул блокнот на чистой странице и пристроил его на колене. – Я тебя нарисую.
– Нарисуешь? – она пальцем дотронулась до мелков. Бойс рассмеялся и высыпал их ей на подол.
– Нарисую. А затем дам тебе бумажку, и ты нарисуешь меня, маму или Милле.
– Любопытный Милле.
– Он самый. Взгляни на меня, Катриона.
Наполненные жидким белым огнем глаза больно обожгли его. Бойс начал рисовать…
Милле и Анна прошли к скамье у дома, уселись на нее, стали наблюдать за Бойсом и сидевшей перед ним золотистой девушкой. Джон рассказывал женщине о своих планах, просил, страдал, делился грустью поэта и творца, читал стихи Китса. После того, как к делу приложил руку Бойс, вся колючесть Анны пропала. Она все понимала, соглашалась, изредка касаясь кармашка на переднике, где лежал подаренный ей рисунок. Милле делал вывод, что женщина эта, красавица, мать красавицы, обладает чуткой душой и способна оценить прекрасное. Способна его распознать. Способна ему посочувствовать, пожелать ему появиться на свет. Но она была полна тайной скорби. Почему? Джон ощущал это и не находил ответа.
– Почему вы грустны? – спросил он прямо. – Я хочу нарисовать вашу дочь. И все. Мои намерения кристальны. Я не таю в душе зла. Ваша дочь – дитя Божье, чудо, посланное нам, обычным людям для покаяния. Позвольте мне запечатлеть ее на холсте, ведь не зря Бог создал ее столь совершенной.
– Наверное, вы правы. Ваше ремесло восхищает. Молодой МакГрей… Его рисунок… Я хотела бы…Но …
– Но что? Говорите.
– Она сидит перед ним, смотрит на него, позволяет держать себя за руку. – Анна издала звук, похожий на короткое рыдание. – Никогда с ней не было такого, господин Милле. Катриона никому не смотрит в глаза. Ему смотрит… Со вчерашнего дня дочка тиха и весела. Какую власть он имеет над ней? Что вчера произошло у камня?
– Ничего, – Милле задумался, вспоминая вчерашнее. – Ничего не произошло. Он говорил с ней, как с ребенком. Он добрый малый. Думаю, Катриона чувствует его доброту.
Девушка в саду жемчужно рассмеялась. Милле почудилось, что от смеха ее над домом Анны Монро звездой зажглось счастье. Анна заправила под чепец выбившиеся пряди и вздохнула.
– Я нарисую ее, Анна, я принесу вам деньги в благодарность, чтобы вы могли отремонтировать ваш дом и жить в нем счастливо с дочерью. Я хочу, чтобы вы ни в чем не нуждались… Соглашайтесь.
Женщина поджала губы, не соглашаясь и не отказывая. Обходя кусты и грядки, сквозь сад к ним шел Бойс.
– Смотрите, – он подошел и показал Анне сделанный черным мелком рисунок.
Нарисованная Катриона с живым любопытством взирала на мать – ресницы распахнуты, зрачки смотрят сосредоточенно и разумно.
– Рисуйте Катриону, – сказала она и поцеловала рисунок. По ее щекам скользнули слезы. – Давно я не видела глаз дочери.
Утром, груженый художническим скарбом, Милле прибыл к домику под камышовой крышей. Бойс, который был занят беседой с матушкой, обещал явиться позже. Анна встретила художника приветливо и напоила парным молоком. Пока Джон устанавливал подрамник с холстом, вынимал краски, грунтовку и белила из наплечной холщовой сумки, готовил мелки и листы бумаги для набросков, устраивался на низкой скамеечке для дойки коров, специально вынесенной ему Анной из сарая, в саду показалась Катриона.
– Здравствуй, Катриона! – крикнул Милле и махнул рукой.
Девушка босиком прошлась по траве, остановилась возле белой лошадки Милле, привязанной к изгороди.
– Здравствуй, лошадка, – она погладила животное по мягким ноздрям, – как тебя зовут?
– Ее зовут Моргана, – ответил за лошадь Милле.
– Моргана? Ты волшебница. Злая и хитрая. Ты обманула своего брата короля, привела его к смерти. За это тебя наказали, превратив в красивую белую лошадку.
– Катриона, иди сюда! Ты не могла бы сесть на камень? Я накрыл его пледом для тебя.
– Твои длинные косы нужно украсить цветами, Моргана, тогда ты станешь еще лучше, и сможешь обмануть целую армию королей. Хочешь, принесу тебе яблочко?
Моргане понравились ласки Катрионы. Она благодушно фыркнула, закивала узкой головой. Катриона убежала в дом. Милле, сидя под широкополой шляпой, терпеливо ждал и смотрел на небо. Лошадка была накормлена целой горкой маленьких сладких яблок, которые Катриона вынесла в подоле платья. Милле ждал. Покончив с кормлением, девушка, не обращая внимания на художника, начала бродить по лужку взад-вперед, собирая цветы и что-то мурлыча себе под нос.
«Она собирается плести венок для лошади», – догадался Милле с досадой.
– Катриона! – снова крикнул он, – Ты не могла бы сесть?
Девушка запела. Милле тоскливо прикрыл ладонью глаза.
– Она вас не слушается? – вышла к калитке Анна.
Видя, что у гостя не ладится с Катрионой, женщина решила помочь.
– Боюсь, нет, госпожа Анна, – невесело рассмеялся Джон, – она меня не замечает.
– Вредная девчонка, она вас заметила, не сомневайтесь. Сейчас! – Анна пошла за дочерью, которая готова была вот-вот скрыться в леске, и взяла ее за руку. – Пойдем, озорница. Тебе нужно сесть.
– Я сплету венок Моргане.
– Сплетешь. Но для начала сядь. – Анна усадила дочку на большой булыжник, накрытый пледом. – Я соберу цветы для тебя.
Катриона надула губки и уставилась на пчелу, покорно сложив ладони на платье. Милле взялся за мелок, чувствуя головокружение от прилива вдохновения. Каждая черточка ее лица дышала изяществом. Рисуя такую модель, невозможно дать промах. Но счастье живописца длилось недолго. Он успел провести пару плавных линий. И Катриона поднялась.
– Куда ты?
Девушка от него отмахнулась. Милле едва слышно застонал и опять прикрыл ладонью глаза. Когда открыл их, увидел, что его натурщица стоит у кромки рощи. На место ее вернула бдительная мать, усадив, высыпала девушке на колени целый ворох полевых цветов.
– Плети на здоровье, Катриона, не уходи никуда.
Милле, чувствуя неизбежность продолжения истории с блужданиями, стал быстро рисовать. Катриона посидела минут пять, и занялась тем, что стала переплетать между собой стебли цветов. Джон вздохнул свободнее. Только он начал успокаиваться и перестал спешить, Катриона отложила работу и снова оказалась на ногах. Она поплыла на середину луга, поднялась на цыпочки, затанцевала….
Назад ее возвращали раз пять. Через час Милле, уставший звать, ждать, прикрывать глаза, вздыхать и снова ждать, бродил следом за Катрионой по лугу. Кипа листов в его руках заполнялась набросками – здесь линия щеки, там округлое плечико, силуэт платья, маленькая босая ножка. Анна больше не вмешивалась в творческий процесс, полола мотыгой грядки.
– Как поживаете? – раздался насмешливый голос из можжевеловых зарослей. Милле и Катриона обернулись. На поляну въехал караковый жеребец. Бойс спрыгнул с седла. – Вижу, работа кипит! Покажи, Милле.
Он подошел, поклонился Катрионе, взял у Милле зарисовки. Просмотрел их, размеренно кивая и не комментируя.
– Ты мне сочувствуешь, Бойс? – горько спросил Милле.
– Тебе бы я посочувствовал в последнюю очередь, Джон Милле. Ты одарен, как тысяча чертей. Почему столь много разных эскизов? Ты не можешь определиться, в какой позе ее изобразить?
– Не смешно, Бойс. Она не сидит на месте и пяти минут. Ты будто в воду глядел.
Бойс посмотрел на Катриону, девушка ответила ему незамутненным взором.
– Не сидится тебе, непоседа.
– Я плету Моргане венок.
– Где же он?
– Там.
Она упорхнула. Бойс подмигнул Милле.
– Неси свой крест, творец прекрасного, игра стоит свеч. Уже по зарисовкам, на которые ты печально кривишься, заметно, что натурщица превосходна. Давай-давай, продолжай. Я понаблюдаю за вами обоими. Это забавно.
Бойс отошел, снял сюртук, расстелил его на траве под раскидистой нависающей ветвью, дающей длинную тень. Крикнув: «Жарко сегодня!», улегся, оперся на локоть и сощурил синие глаза на Катриону. Девушка стоя на коленях у булыжника, где должна была сидеть и позировать Милле, собирала в охапку разбросанные цветы. Вот она побежала к Бойсу и уселась рядом с ним. Подала художнику наполовину готовый венок.
– Хм. Да ты мастерица, Катриона. Милле, взгляни!
Венок был выплетен из глянцевых лютиков, перевит резными травинками, сбрызнут крохотными голубенькими каплями анютиных глазок. Катриона, зардевшись от похвалы, опустила белокурую голову и принялась усердно плести. Ее тонкие пальцы проворно мелькали, Бойс смотрел на них. Он поднялся и указал девушке на свой раскинувший рукава сюртук:
– Садись сюда.
Девушка послушно переползла на сюртук вместе с венком, не переставая нанизывать на его зеленые нити желтые и голубые бусины цветов. Бойс осторожно поманил Милле. Джон взял мольберт и установил его ближе к сидящей паре, следом перенес скамью.
– Это невероятно! Она сидит! – сказал он Бойсу одними губами.
Бойс сделал мудрую мину.
Сидели они долго – до полудня и дольше. Катриона сплела несколько венков, потянувшись и переменив позу, стала мастерить гирлянды. Анна принесла корзинку с едой и питьем. Милле парил на седьмом небе.
– Только никуда не уходи, Лайонел, – приговаривал художник, работая,– сиди где, сидишь и не дыши.
Бойс сидел, прислонившись спиной к стволу. Из-под опущенных ресниц рассматривал соседку. Не замечал, как капает минута за минутой, час течет за часом, солнце движется по своему извечному пути, и, проходя в выси, лучами ласкает атласную кожу на щеках, шее девушки. Она поглядывала на него с мимолетной улыбкой. Он невольно вздрагивал и спрашивал себя, что происходит здесь, на укрытом тимьяном лугу перед старым домом с крышей из камыша. Забывал найти ответ, погружался в свое созерцание вновь, терял ощущение реальности, плыл в синеве, тонул в летних волнах, пахнущих цветущей яблоней…
Под вечер набежали тучи, потушили солнце. Небо вдали с треском разошлось, из прорехи хлынул ветер, полетел через холмы, запутался, заметался в листьях. Раздул волосы Катрионы, свободными прядями падающие ей на плечи. Настало время уходить.
– Сейчас пойдет дождь, Катриона, слышишь – грохочет? – Бойс отбросил колосок, стебель которого жевал, – ты сегодня хорошо себя вела и отлично потрудилась.
Он указал на косы цветов, свернувшиеся на ее платье, лежащие на земле между ними, брошенные на расстеленный сюртук.
– Пора собираться домой. Я и Милле уезжаем. Ты пойдешь к маме.
Она сгребла в охапку пестрые гирлянды и резким движением протянула их ему, поднимаясь на колени. Бойс растерялся. Она придвинулась очень близко и словно шарфом обмотала цветочным украшением его шею. Наклонилась и посмотрела потемневшими, цвета старой стали, глазами, в которых дрожало ожидание.
– Завтра Катриона будет хорошо себя вести.
Бойс отстранился, почувствовав пышущее от нее тепло, тонкий чистый аромат ее тела. Ощутил опаляющую робость и страшное смятение.
– Катриона, дождь собирается! – прокричала от калитки Анна, – Господа, становится прохладно и вечереет! Домой! Все домой!
Девушка убежала. Бойс вытер рукавом вспотевший, несмотря на прохладу, лоб и поднялся, опираясь на ствол. Джон Милле, все еще не в силах высвободиться из объятий музы, водил кистью по холсту, рисуя по памяти.
– Я скоро ухожу, Лайонел. Надеюсь, ты присоединишься ко мне? – на утро следующего дня спросил за завтраком Милле. – Мне без тебя не справиться!
– Я не бросаю друзей на поле битвы, Джон! – Бойс прекратил беседовать с матушкой о чем-то малозначительном, одним духом выпил свой кофе. – Мама, когда я вернусь, ты сыграешь мне на клавесине Моцарта?
– Да, сынок, но, – Элеонора МакГрей положила ладонь на сгиб локтя Бойса, уже готового бежать, и удержала его, – Куда вы спешите, молодые люди? Вчера вас не было целый день, сегодня вы снова намерены пропасть? Я заинтригована.
– Спрашивай у Джона, мама, – Бойс потянулся и поцеловал мать в щеку, – это ему я помогаю в делах. Не волнуйся, ничего антигуманного и криминального мы не замышляем. Все та же блажь, все те же розочки и ангелочки, как сказал бы отец.
Хозяин дома, читавший книгу, гневно дернул седеющим усом.
– Джон, – трогательное лицо леди МакГрей повернулось к Милле, – сын говорил, вы намеревались рисовать наш сад? Он вас больше не интересует?
Бойс не дал другу раскрыть рта:
– Ты разве не знала, мама, что наш сад – не единственная достопримечательность сих мест. Нимфы в нем, к примеру, не водятся. Зато они есть в окрестных лесах.
– Я встретил девушку, леди МакГрей, и рисую ее, – слегка смущаясь, растолковал Джон, – Она очень красива, но дика, совсем не сидит на месте. Только ваш сын имеет на нее необъяснимое влияние, рядом с ним она спокойна. Чтобы изобразить ее, мне не обойтись без его помощи.
– Если так, пусть Лайонел помогает вам. Вы мастер, у которого моему балбесу есть чему поучиться. Но кто ваша загадочная дикарка? Я ее знаю?
– Это Катриона Монро, мама, – ответил за Милле Бойс, ножом размазывая ягодный джем по слегка подрумяненному гренку, – дочь Анны Монро, молочницы и лекарки. Я недавно спрашивал тебя о ней. «Дурочка Кэт» зовут ее в деревне. Совершенно удивительное существо. Как сказал Джон, красивая, но в голове полнейшая тьма. Бедняжка. А я у тебя, знать, кудесник – животные и дети меня слушаются!
Посчитав свою шутку удачной, Бойс рассмеялся.
– Катриона Монро – не ребенок, – серьезно сказала Элеонора.
– Мама, – прекратил есть и насупился Бойс, – Перестань. Хорошо, не ребенок, но и не женщина, достойное жалости и заботы маленькое бедное создание. Не смотри укоризненно, мы ее не обидим.
– Вам нет нужды волноваться, мадам, – проникновенно присоединился Милле, – я заявляю с полной ответственностью…
– Идите, мальчики, – махнула Элеонора, – Помните, я хочу увидеть, что вы там нарисуете.
Молодые художники поблагодарили за угощение и ушли. Рэйналд МакГрей захлопнул книгу, сердито швырнул ее на стол, прямо на тарелки, и желчно продекламировал.
– «Животные и дети меня слушаются» – сопляк несет полную чушь, Элеонора. Ты уверена, что он не наломает дров? Скоро свадьба, а дело, где замешана Джейн, Мэри или Катриона, чистым быть не может, точно тебе говорю.
– Брось, Рэйналд. Лайонел сказал, что не обидит ее, у нас нет причин не доверять собственному сыну.
– Смотри, ты ему все позволяешь, с тебя и спрос. – Мак Грей недовольно покрутил ус, – Не обидит… Не обидит, так осчастливит. Сама знаешь как. Сначала заставит сидеть спокойно, потом, не далеко ходя, уложит…
– Фу, ты порой груб, как конюх. Девочка – сумасшедшая, Рэйналд, а Лаойонел хоть и повеса, но не безбожный развратник! – возмутилась жена, – Он не посмеет покушаться на ее невинность.
– Девочка – сумасшедшая красавица, если я правильно услышал, – буркнул МакГрей, подбирая книгу и раскрывая ее, – в этих делах первостепенную роль играет именно красота женщины. Не состояние ее мозга.
– Я, – Элеонора поправила салфетку на коленях, правильно переложила столовые приборы относительно своей тарелки, – Я присмотрю за ним, милорд.
Глава 7.
Даллас, США, XXI век.
Винтажный шевроле корвет темно-голубого цвета плавно зарулил на парковку, сверкая дисками на колесах, замер у торца двухэтажного здания на одной из улочек недалеко от даун-тауна Далласа. Дернув ручник, Маргарита Уайнпот оценила свое отражение в зеркале заднего вида, подкрасила губы малиновой помадой, взялась за ручку. Покидать уютный, отделанный белой кожей салон не хотелось.
На улице зябко, зимнее солнце светит тускло, еле пробиваясь сквозь серый покров облаков, повисший над небоскребами. Пересилив себя, она вышла, высокие каблуки зацокали по тротуару. В стеклянных дверях здания отразился утонченный силуэт, они разъехались, пропуская в помещение хозяйку картинной галереи Winepot Riverwalk Art Gallery. Идя по плитам пола, она на ходу снимала вельветовое пальто. Кондиционированный воздух был насыщен тонким ароматом – Марго любила живые цветы. Свежие букетики роз, фиалок, гиацинтов, тюльпанов в вазочках украшали узкие подоконники, расставленные повсюду декоративные тумбы и консоли.
– Карла! Ты здесь? – от входа окрикнула Марго, энергично пересекая холл. Справа материализовался столик секретарши, прежде скрытый листвой лимона в терракотовой кадке. Из-за него навстречу хозяйке поднялась девушка с внешностью фотомодели. Что-то прожевав и проглотив, она ответила не слишком вежливо:
– Где же еще мне быть, мадам? Я здесь двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.
Марго перебросила пальто через стойку, оставшись в платье-футляре винного цвета, которое соблазнительно обтягивало ее тело богини.
– Вы поражаете меня, мадам, – зачарованно протянула секретарша, рассматривая начальницу. – Не фигура, а скрипка.
Карла не врала. Невысокая Марго обладала женственными формами, которые будоражили воображение мужчин и вызывали зависть у женщин. С волосами цвета вороного крыла, сейчас гладко зачесанными назад и затянутыми в тугой узел на затылке, чистейшей кожей и черными пылающими очами она походила на андалузскую колдунью. В свои сорок пять Марго выглядела максимум на тридцать и не собиралась стареть – ни намека на увядание в красивом лице, ни единой серебряной нити в иссиня черных волосах.
– Ты опять что-то поедаешь, – констатировала факт начальница, опираясь локтем о столешницу, – дай угадаю. Картошка-фри.
Карла кивнула с невинным видом. Марго горестно вздохнула.
– Или уволить тебя, девочка? Я могу закрыть глаза на то, что ты ешь на рабочем месте в благодарность за профессионализм. Но ведь ты травишься фастфудом! Этого я снести не в силах. Ты безобразно растолстеешь, Карла, перестанешь влезать за стойку, испортишь реноме моему заведению…
– Не драматизируйте, – прервала поток предсказаний Карла, засовывая в рот очередную картошину, – не растолстею, вы это знаете. У меня генетика, что надо…
– Да уж, – генетика или нет, пока Карла выглядела идеально. Легко бы сделала карьеру манекенщицы, если бы не цепкая Марго со своей галереей, сумевшая по достоинству оценить организаторские способности юного дарования. – Как наша вторая красотка? Объявилась?
– А как же! В выставочном зале охмуряет очередного клиента.
– Неужели? – Марго невольно улыбнулась. Кэт прилетела и уже на работе – отличная новость в начале дня. – Почему так рано?
– Сразу из аэропорта.
– Да что ты говоришь? – Марго постучала длинными ногтями по полированному дереву. – Соскучилась по нам? Или у нее случился приступ трудоголизма? Я думала, Кэт вообще не объявится сегодня, будет отсыпаться.
– А она объявилась. Честно говоря, мэм, – только теперь Марго заметила, что Карла выглядит слегка встревоженной, – Кэт странная какая-то. Ума не приложу в чем дело.
– Что ты имеешь в виду?
– Я ей привет, как дела, пытаюсь обнять. Она отстраняется… Показалась мне, – Карла поискала подходящее слово, – пришибленной. Никогда ее такой не видела. Хотя на все вопросы отвечает, что все в порядке, никто не умер, и земля вертится.
Пока Карла делилась соображениями, Марго прислушивалась к звукам, доносившимся из залы. Это не Кэт… Кэт обычно звонко смеется, много шутит. А там раздается голос унылый и скучный, ассоциирующийся с заупокойной мессой. Вот мужчина звучит бодро и заинтересованно, безуспешно старается расшевелить собеседницу.
– Именно! – Карла правильно растолковала выражение лица начальницы, – Пришибленная!
– Пойду, гляну ее, – решила Марго, – Повесь мое пальто в гардеробную, Карла, будь добра.
Картинная галерея мисс Уайнпот была оформлена в колониальном стиле. Пятьдесят лет назад в здании с лепным фасадом располагался частный табачный магазинчик, потом его место заняла баптистская церковь. Ей на смену пришел рок-бар. И наконец, дом выкупила талантливая, богатая и предприимчивая художница, вернувшаяся на родину после длительных странствий по Европе. Марго сохранила внутреннюю архитектуру в первозданном виде – холл высотой в два этажа, кессонированные потолки, арочные окна и двери, широкая лестница, обвивающая помещение по периметру. Интерьер дополнили коринфские колонны с капителями, расположившиеся полукругом. Стены украсила мерцающая венецианская штукатурка. Оконные проемы и ниши драпировал бледно-зеленый шелк, уложенный каскадными складками. Мебель из махагони и несколько мраморных скульптур для Марго изготовил некий ремесленник из Каррары, мастер резца и зубила, гений, не известный широкой общественности. Хозяйка прошла в зал, где были выставлены полотна на продажу. У одной из картин стояли двое.
– Художник молодой, талантливый, – безэмоционально тянула Кэт, одетая не пойми во что, – но, возможно, кому-то покажется иначе. Пишет в стиле жанровой живописи – не востребованная на сегодняшний день манера письма… Но, следует отметить, не лишенная своеобразия и колоритности. Сюжет, скажу вам, не новый – мужчина и женщина за барной стойкой ночной забегаловки. Явное подражание Эдварду Хопперу, который, однако, использовал более сочные контрастные краски. Тут все тускло на мой взгляд. Что скажете?
– По-моему, выразительно, – не слишком уверенно произнес молодой человек, потенциальный покупатель полотна стоимостью в десять тысяч долларов. – Я бы купил для рабочего кабинета.
– Да? – Кэт взглянула на него как на умалишенного, – а я бы не купила.
– И сваляла бы дурака! – вмешалась Марго. Прошла к замершей перед картиной паре и умопомрачительно улыбнулась клиенту, – У вас интересный вкус, мистер…
– Лагерберг.
– Лагерберг. Я тоже думаю, что для кабинета подойдет прекрасно. Универсальная вещь, впишется в любой интерьер. Не лишена изюминки. В отличие от модных абстракций. Кстати, рисовал друг нашей Кэт. Так ведь, милая? Посмотрите его работы на той стене. Пройдитесь, оцените. Я бы рекомендовала рассмотреть голую даму на кровати.
– Подойдет для спальни, – язвительно ввернула Кэт.
– А что, занимательно… – клиент заинтересовался, отошел.
Марго взяла Кэт под руку.
– Пойдем…
– Куда? – очнулась та, – Я, кажется, работаю!
– Именно, что кажется. Сейчас Карла тебя заменит, у нее на данный момент лучше получится продавать. Карла, заменишь?
– Естественно, – донеслось со стороны ресепшна.
Дамы, тесно прижавшись друг другу, стали подниматься вверх по лестнице, где размещался кабинет Марго. Причем Кэт не прекращала делать безуспешные попытки освободиться из смахивающих на тиски объятий начальницы. Ее отпустили, лишь когда за спиной задернулась тяжелая портьера, заменявшая Марго дверь.
– Ты чего его подкалываешь? Деньги лишние? – с ходу напустилась Марго.
Кэт рухнула на канапе.
– Не нравится он мне, – изрекла она, кладя ноги в сапогах на низкий журнальный столик из малахита, – фамилия дурацкая. Лагерберг. Прямо название дешевого пива. Картины Джефа заслуживают лучшего обладателя.
– Убери ноги со стола, – Марго присела рядом. – Фамилия ей не понравилась. В таком случае, забирай полотна своего Джефа, организуй киоск на перекрестке. Я не собираюсь держать их у себя бесконечно.
– Это тип из Нью-Йорка, – проворчала Кэт таким тоном, словно хотела сказать «это нацист», или «это прокаженный».
– Ну и что? С каких пор ты невзлюбила жителей Нью-Йорка?
– С недавних, – Кэт уставилась в окно невидящим взглядом.
– Так-так, – Марго немного посидела молча. – Во-первых, здравствуй, Кэт.
– Здравствуй, – Кэт подняла на Марго пустые и бессмысленные глаза. Та выругалась про себя.
– Что за вид, девочка моя, какие, к лешему, джинсы и свитер? – ласково спросила начальница.
– Я прямиком из аэропорта.
– Домой почему не заехала?
– Забыла.
Замечательно. Лучше не бывает. Карла не совсем права. Малышка Кэт, неунывающая Кэт, вечно веселая, оптимистичная и энергичная девчонка, способная обаять кого угодно, ее, Марго, лучшая ученица, подруга и почти что собственный ребенок, была не просто пришиблена. Она была полностью выбита из колеи. Походила на слепого котенка, выброшенного в лужу.
– Как ты отдохнула в Шотландии? Сделала, что запланировала?
– Не важно.
Великолепно. Марго поднялась.
– Слушай, Кэт. Хочешь коньячку? По пятьдесят грамм для настроения? И поболтаем.
– Ты же не пьешь, Марго, – вернулась в реальность из мира тяжких дум сомнамбула на диване.
– Иногда пью. Давай, составь компанию старушке.
Маргарита достала из резного бара коньяк и бокалы, разлила, вернулась к Кэт на канапе.
– Пей.
Кэт пригубила коньяк.
– Рассказывай, что стряслось, дитя мое. Во что ты вляпалась? Кто тебя обидел?
– Ох, – Кэт покачнулась, уронила голову на плечо Маргариты. – Вляпалась – не то слово.
«Думаю, – подумала Марго, успокаивающе гладя подругу по густым волосам, – беседа будет долгой. Пятьюдесятью граммами не обойдемся».
– Как дела, мисс Уайнпот! Мы уже на месте и ждем вас! Вы подтянетесь? – звучал в трубке бодрый голосок Карлы.
– Конечно, дорогая. Я скоро буду, – со сдержанной вежливостью ответила Маргарита, не спуская изысканно подведенных глаз с клиента, – а куда мне…кхм…подтягиваться?
– Ааа…эээ…минуточку, – в телефоне послышался подозрительный шорох, кто-то заговорил, к кому-то обращаясь, донеслись звуки смеха, музыки, и Карла сообщила, – Мы в баре! Здесь так круто! Поторапливайте, а то начнем пить виски без вас!
Маргарита хмыкнула, одной рукой быстро заполняя бланки купли-продажи, а другой удерживая телефонную трубку у уха. Вчера после душещипательной беседы в кабинете Марго, начальница и две подчиненные покинули галерею пораньше и отправились в приличный ресторан, где до закрытия угощались дорогим испанским вином. Возлияния решено было перенести на вечер следующего дня. Девчонки, смотавшись с работы до срока, подыскали бар с виски.
«Интересно, что будет завтра, скверик и пиво?» – подумала Марго.
– Скажи, дорогая, где расположено это заведение. Как оно называется? Куда ехать?
Клиент, сидевший напротив нее по другую сторону стола, состроил не поддающуюся толкованию мину. «Не одобряет, – мелькнула у Марго мысль. – или тоже хочет, но стесняется напроситься».
– Бар-то, – Карла снова потянула пару секунд, – не далеко от галереи, на углу Гринвилл Авеню и Орам Стрит. Пять минут езды. Никакого особого названия у бара нет. Так и называется – бар.
– Оригинально. Скоро буду, ждите, – женщина нажала отбой. Клиент напротив нее поднял палец, как школьник за партой.
– Извините, где те две милые девушки, что работают у вас в галерее? – спросил он скромно.
Марго поиграла ручкой.
– Они сегодня заняты в важном проекте. Трудятся по моему поручению.
– Планируете что-то, мисс Уайнпот? Выставку? – Нью-йоркер с пивной фамилией Лагерберг не возымел успеха ни у Кэт, ни у Карлы. Маргарите пришлось взяться за дело самой. В итоге без покупки он от нее не ушел – обзавелся голой дамой на кровати.
– Может быть, может быть…. Мы всегда что-нибудь планируем. Распишитесь тут и тут.
Клиент поставил подпись в формулярах.
– Отлично. Переводите деньги на наш счет. Картина будет доставлена к вам в Нью-Йорк в течение трех дней. Было приятно иметь с вами дело! – она протянула ему для прощания руку.
– Могу я угостить вас кофе, мисс Уайнпот, – все-таки решился юноша, возвращая рукопожатие.
– Возможно, в другой раз. Пока на повестке дня у меня далеко не кофе. Только не расстраивайтесь! Пойдемте, проводите меня до машины.
Через пятнадцать минут корвет Марго припарковался у бара на Гринвилл Авеню. В помещении было сумрачно, играла живая музыка – на сцене бэнд из четырех человек отрабатывал гонорар. Люди радовались жизни, официанты вкалывали, софиты на танцполе перемигивались. Маргариту, которая своим появлением в костюме от Гуччи произвела небольшой фурор, моментально проводили к нужному столику. За ним сидели и выпивали обе ее девочки.
– Решили не ждать? – осведомилась Марго, усаживаясь на стул. Кэт потянулась к ней обниматься.
– Конечно, ждать! – воскликнула Карла, которая была уже изрядно навеселе. – Мы без вас никуда! Но Кэт такая расстроенная, такая расстроенная… Грех было не выпить по чуть-чуть.
– Тогда налейте и мне. Что мы пьем? Скотч? Ваше здоровье, дети мои!.. Как настроение, Кэт?
– Ох…
За прошедший день она успела несколько раз пересказать им подробности своего самолетного знакомства и изложить события, которые произошли с ней потом, в славном городе Нью-Йорке. Но Карле и Марго не надоедало слушать. Трем женщинам не работалось, не отдыхалось, не спалось, не хотелось расходиться. Они собирались, сидели, пили и говорили, говорили, говорили. Потому что имела место нестандартная ситуация. Мастерицей влипать в романтически истории со счастливым и не очень исходом была Карла. Марго вообще не страдала из-за мужчин – это они страдали по ней. Кэт была в данном вопросе своеобразна. Она занималась собой и ни на кого никогда не велась. И тут на тебе. Влипла. Причем влипла серьезно, со всей силой чувств, на которую была способна ее глубокая натура. Кэт непритворно страдала.
– Да ладно тебе, подруга! Хватит мучиться! – в сотый раз принялась уговаривать Карла. – Мужик он и есть мужик, а секс он и есть секс. Вон сколько мальчиков, выбирай любого!
– Замолчи лучше…
– Чем он особенный, этот твой Джерри? Объясни мне.
– Как я тебе объясню? – Кэт стукнула кулаком по столу. – Особенный. И этим все сказано. Такие вещи необъяснимы. Их невозможно передать словами. Их надо увидеть и почувствовать. Так что особенный, и точка!
– Ну вооот еще…
– Особенный-особенный, – подтвердила Марго, закуривая, – Раз Кэт пошла с ним, значит особенный. Но с другой стороны, ничего особенного – обычный негодяй.
– Ты понимаешь, – наклонившись к старшей подруге, Кэт покачала виски в стакане, – он ни слова мне не сказал о себе. А я выболтала все, всю свою жизнь. Он даже знает, как вас обеих зовут. При этом, заметь, он не задавал мне вопросов вообще. Просто смотрел, а я болтала. Джерард, мать его, Карвер…