– Я люблю тебя, Катриона.
– Любишь… Тристан любил белокурую Изольду.
– Да. Я рассказывал тебе о них. Помнишь?
– Помню, Бойс. Катриона помнит, – ее ресницы задрожали, обнаженная грудь поднялась в глубоком вздохе. – Хладен над водой туман. Лист в оранжевой кайме. Застели плащом, Тристан, наше ложе на траве.
Бойс сел. Не в первый раз Катриона заговорила стихами. Обычно они казались ему чем-то вроде ее шутливого каприза. Но сейчас все было иначе. Голос девушки понизился от насыщенного чувства. По коже у него пробежали мурашки.
– Распростерлись небеса серым свадебным шатром. Я в твоих руках, Тристан, забываюсь долгим сном.
Бойс осторожно встал, взял со стола блокнот и раскрыл его. Она лежала, запрокинув голову, погруженная в мечты, образы, слова и не замечала его.
– Песни вереска тихи, – продолжила Катриона после долгой паузы. Бойс стал записывать, – над холмом горит закат. Мы уснули у реки. Сотни тысяч лет назад…
– Дальше, Катриона, расскажи дальше…
– Эхо дальних диких стран и родной ирландский брег. Обручили нас, Тристан, повенчали нас навек.
«Прекрасная маленькая поэтесса. Лесная колдунья. Сколько лет ты живешь на свете? Родилась вчера? Или знала Тристана, была его Изольдой, сидела на троне, увенчанная короной, приветствовала верных своих, восхищенных вассалов. С незапамятных времен ты идешь по лесам. Делишься своим горем и счастьем с простым смертным».
– Пролегла тропа в песках. Долог путь и края нет. Гонит нас вперед тоска. Горе нам спешит вослед.
Бойс писал. И рисовал – перед ним лежала белокурая Изольда, королева Корнуолла, лишенная роскоши и причитающихся ей почестей. Красота была ее единственной регалией. Единственным достоянием был он, влюбленный в нее Тристан.
Месяц он жил в плену ее очарования. Катриона уводила его прочь от знакомых мест. Уводила далеко, где пустынно, где обитают дикие звери и подобные ей сказочные существа. Обветренные соленые скалы. Мягкий мох, звериные тропы в нем. Ледяной ручей, ее летучий шепот. Древнее колдовство.
Он не в силах был очнуться от дивного сна. Возвращался и смотрел на привычный мир чужими, ее глазами. Ему хотелось назад.
Ночью наступало время раскаяния – он плакал и просил прощения у распятия над кроватью. Утром беспокойный дух возвращался в истерзанную бессонницей телесную оболочку. Бойс уходил, избегая смотреть на мать. Он был истощен.
– Не заболел он у тебя случаем? – спросил Элеонору вернувшийся из поездки муж после семейного ужина, подождав, пока Бойс выйдет из-за стола. – К еде едва притронулся. Сам на себя не похож. Бледная тенью, а не человек.
– Он рисует, Рэйналд, – Элеонора отвела глаза, – Джон уехал и бросил свою работу. Теперь Лайонел пишет его картину, вкладывает всю дущу. Без ложной скромности скажу, картина фантастична. Пойдем, я ее тебе покажу.
МакГрей долго стоял в комнате сына и смотрел на деву, изображенную на холсте.
– Пусть рисует, не отрывай его, – дрогнувшим голосом произнес этот мало подверженный романтике субъект, – Пусть допишет картину. Cообщи ему невзначай, что свадьба откладывается до осени. Невеста заболела. Хотел отправить его к ней с визитом вежливости. Но теперь передумал, пусть сидит здесь и занимается делом. Вижу, у него получается. Пойдем.
– Пойдем, – Элеонора собралась уйти. Но Рэйналд не шелохнулся.
– Неужели эта сумасшедшая девочка настолько прекрасна, Элеонора?
– Более того. Живой ангел.
«Как бы ангел не погубил его», – хотел сказать он жене, но забыл. При виде картины из головы вылетало все.
Ангел между делом действительно губил юного художника. И днем, и ночью образ девушки не оставлял Бойса, поэтому расставшись с Катрионой у камня и вернувшись домой, он упоенно рисовал, давая выход воспоминаниям и фантазиям, забывая о сне, еде, отдыхе. Подобный образ жизни не мог на нем не сказаться.
– Хозяйка! – Харриет без стука ворвалась в будуар леди МакГрей. Встала, ловя ртом воздух.
– Что? – Элеонора уронила щетку для волос.
– Там… там… – кухарка указала на дверь трясущимся пальцем.
Элеонора подбежала к ней, схватила за плечи и, что есть сил, тряхнула:
– Говори!
– Мальчик, миледи…
Элеонора выскочила из комнаты и помчалась по коридору. Вбегая в комнату Бойса, увидела его распростертым на полу. У распахнутого окна стояла освобожденная от простыни картина. Рядом валялись кисти, палитра, на которой Бойс разводил краски. Ясно, он рисовал и вдруг упал.
Элеонора рухнула на колени рядом с сыном.
– Сынок! – его лоб был покрыт испариной, тяжелая голова выскальзывала из ее пальцев. – Сынок!
Она легонько ударила его по щекам.
– Он не реагирует, миледи! – заплакала от дверного проема Харриет, – Я пробовала. Он умер.
– Замолчи! – Элеонора нащупала на его шее пульс. Нитевидный, едва ощутимый, но он был. Сердце билось. – Помоги мне переложить его на кровать. И беги за кучером.
Вместе, едва не надорвавшись, они уложили юношу на кровать. Харриет убежала. Своим платком Элеонора отерла осунувшееся лицо сына, расстегнула рубашку на груди, сняла с него обувь.
– Не смей, сынок, – сказала она спокойно, – я предупреждала тебя, что второго раза не переживу. Нам не нужны ни болезнь, ни смерть.
– Он у вас крайне истощен, леди МакГрей, – объяснил доктор, которого к ночи привезли из самого Инвернесс. – В чем причина, говорите? Судя по состоянию организма – несколько недель без сна, скудная пища, сильные эмоциональные переживания. Последнее время он жил, как узник в одиночной камере. Вам, наверное, известно, что происходит в жизни вашего сына? Может, личная трагедия? Несчастная любовь. В таком возрасте с ними это часто случается.
– Несчастная любовь? Что вы! – Элеонора поправила ночник на тумбе у кровати сына. – Лайонел скоро женится по обоюдному чувству. Здесь у него все складывается. Но он художник, понимаете. Смотрите.
Она подвела доктора к картине. Подняла покрывало, скрывающее холст. Доктор поднес к носу пенсне и присвистнул.
– Сами посудите, много ли нужно сил, чтобы рисовать подобное? Порой он забывает не только поесть, напрочь теряет ощущение реальности.
– Согласен. Все-таки, миледи… Следите, чтобы он работал без фанатизма. Меньше дышал красками, больше времени проводил на свежем воздухе. В противном случае, один из величайших живописцев, рожденных Британией, не дотянет даже до своего двадцати пятилетия. Я пойду, мои услуги вам не понадобятся. Ему нужен отдых и уход, который вы сможете обеспечить.
Глава 13.
Нью-Йорк, США, XXI век.
Кэт не оставляла попыток дозвониться до Джерри. Идя по галерее, она набирала и набирала его номер. С одним и тем же нулевым результатом. Раздраженная, она влетела в мастерскую, швырнула мобильник на оттоманку. Он завалился в щель между сиденьем и витым подлокотником.
Мозес Гершт, работавший чутко, оторвался от холста.
– Зачем же так темпераментно, деточка? – укоризненно насупился он, – Тише… Спокойнее… Артур божился, что вы будете мне помогать, а не мешать.
– Простите, мистер Гершт, – устыдилась Кэт, – Я больше не буду шуметь.
Удовлетворенный ее сконфуженным видом, старец нацепил на крючковатый нос бинокулярные очки, что висели у него на шее, с пиететом коснулся полотна сухой кистью.
Кэт, все еще красная от стыда, чудовищным усилием воли собралась с мыслями. Пристроившись за спиной мастера, стала наблюдать за его действиями.
Вполголоса пререкаясь с кем-то невидимым, Мозес счищал с холста бурые лишаи. Льняные волосы девы на картине сияли в свете ламп. Палитра потемнела. Стоило реставратору немного поменять освещение в комнате, как краски сделались глубокими, образы – объемными.
Кэт показалось, что с картины потянуло ночной сыростью. Надо же, и бабочка-лимонница, недавно порхавшая над ножкой девушкой, пропала. Вместо нее желтел нарцисс. Мерцающая вечерняя дымка, висящая над полем, на глазах превращалась в густой молочный туман. На картине наступала ночь.
«Магия! – подумала Кэт, наблюдая за творящимися с полотном метаморфозами, – Эта картина волшебная. А эта дева… Я знаю ее » …
Реставратор, словно не замечая присутствия за плечом подручной, завздыхал, расстроено закачал сединами, громко разворчался.
– Нет, нет, – услышала Кэт, – Моня, старый пень, откуда растут твои корявые руки. Так не пойдет. Не кошерно. Ты халтурщик, Моня, ремесленник, и грош тебе цена…
Она отшатнулась, будто ей влепили оплеуху. В сварливом голосе старика сладостной музыкой звучали до боли родные интонации – интонации, которые Кэт с упоением слушала от Сёмы Цедербаума, доброго друга с Брайтон-Бич. Мозес Гершт говорил по-русски.
– Господин Гершт, мне кажется или вы действительно говорите по-русски? – спросила Кэт, глядя в окутанный сиянием старческий затылок.
– Я действительно говорю по-русски, – ответил реставратор. К ней обратилось его посветлевшее лицо. – Оно вам удивительно?
– Удивительно?! Мы с вами в центре Манхеттена, стоим перед картиной британского художника, которая находится в реставрационной мастерской галереи Мэлоуна. Артура Мэлоуна, республиканца, типичного представителя американской бизнес элиты! Здесь «удивительно» – слабо сказано!
– Стоим мы, может, на Манхэттене. Но белый свет я увидел на Малой Арнаутской. А где родились вы, милая барышня?
– В Питере.
– Вейз мир! Встреча двух морских держав! Грех не отметить. Пойдемте, выпьем чайку, побеседуем.
Он взял Кэт под руку и, еле доставая пушистой головой ей до подбородка, отвел в соседнюю комнату, где была оборудована персональная кухонька господина Гершта. Здесь стояла старая массивная витрина, заполненная посудой из серебра и фарфора. Были видавшая виды чугунная плита, компактный холодильник с богато исцарапанной дверцей, и большой, грубый стол под кружевной скатертью. На окнах трепетали цветастые занавески. Обстановка простая, если не сказать, что примитивная. Щедро наделенная советским, коммунальным обаянием. У Кэт слезы навернулись на глаза.
– Садитесь! – распорядился реставратор. Полез в буфет за посудой, накрыл стол с проворностью заправского официанта. – Как говорится, чем богат! Мои гастрономические привычки родом из далекого детства, деточка. Уж не побрезгуй.
Кэт смотрела на нарезную булку, поданную прямо на деревянной разделочной доске, золотистый чай в чашке, подтаявший брусок масла в расписной масленке, банку вишневого варенья и не верила глазам. Все здесь ей было близким, бесконечно родным. Словно она целую жизнь назад отправилась в кругосветное путешествие и вот вернулась, блудная, пропащая дочь, уже не чаявшая увидеть родимый дом. Она сказала об этом старику.
– Теперь вижу, что русская ты, Катюша, – пошевелил кустистыми бровями реставратор, – большую часть жизни прожила здесь, в Новом Свете, но сама тоскуешь по родине. А как иначе? Я и сам тоске подвержен. Бросал из-за нее и Париж, и Ниццу, и даже Рио-де-Жанейро. Бежал в Одессу-маму. Сейчас Одесса не та. И я не тот, чтобы бежать.
Он был не Мозес, а Моисей Герцевич. Гражданин мира. Обладатель массы противоречивых профессий. Скрипач, шулер, художник, моряк дальнего плавания, фарцовщик, журналист, учитель литературы, реставратор и, да, официант. Пятнадцать последних лет он жил в Нью-Йорке.
– Шулерство здесь не в фаворе, – со вздохом поделился Моисей Герцевич, – поэтому я занимаюсь реставрационным делом. На него хоть спрос есть.
Моисей Герцович уважал выпить чайку – в его буфете хранились целые залежи чаев на разные вкусы. Любил поговорить, порассказать что-нибудь интересное. Кэт любила послушать. Они нашли друг друга. Беседа затянулась на часы.
– Блондинистая мадам на лугу, – вспомнил Моисей Герцевич, когда от начала чаепития прошло чуть ли не полдня. – Ты говоришь, написал ее Бойс. Художник крайне сомнительной биографии, изгой и почти что легенда. С утра я корплю над мадам в скрюченном, словно зародыш, состоянии. И вижу отчетливо руку Милле. А ты утверждаешь – Бойс. Бойс – никто. Существовал ли вообще этот прохвост?
– Моисей Герцевич, – строго не согласилась Кэт, – зря вы так о Бойсе. Он не прохвост, а гений. Только не говорите мне, будто никогда не видели его полотен. А раз видели, то сомнений в его таланте возникать у вас не должно! Раз вы корпите над мадам с самого утра, значит должны были увидеть очевидное! Ступайте, взгляните на нее еще раз. Это не Милле. Это самый, что ни на есть, настоящий Бойс.
– Не знаю, не знаю, – заупрямился старец, хотя Кэт видела, что он прячет в своих старомодных бакенбардах ухмылку, – где Бойс? В каком, пардон, месте Бойс, если там кругом Милле. Ты одно твердишь, Катюша – Бойс, Бойс. Втолкуй мне старому, как ты его распознала! Иначе я рассержусь.
Кэт встала из-за стола, взяла требующего объяснений старичка за руку и отвела его в крепко пахнущую тимолом мастерскую.
– Смотрите, – Кэт приблизила к картине лампу на подвижном голенастом штативе, взяла тонкую заостренную палочку, намереваясь использовать ее вместо указки. – Кем был Бойс, я не знаю. Затворник, аскет, полусумасшедший, не удивлюсь, если еще и маг. Да кто угодно! Но он рисовал живые холсты. Ни у похожего на него манерой письма Милле, ни у одного другого прерафаэлита это не получалось. Вы замечали, что картина живет своей жизнью? По травам пробегает ветерок, темнеет небо, сумерки сменяются ночью. Если притушить свет, среди облаков проявляется луна. Видите?
– Не вижу, – нахохлился старец, нацепляя очки, – ни луны, ни сумерек, ни других абркадабр. Я вижу использование красок с фосфоресцирующим эффектом, особое наложение мазков, дающее сей объемный эффект. Милле был вполне способен проделать данный фокус. Далее.
– Давайте далее, – стиснула зубы Кэт и ткнула указкой в девушку, одновременно подтягивая лампу еще ближе, – Видите ее лицо?
– Вижу, – согласно пожал плечами Моисей Герцевич, – бледная светловолосая прелестница, вполне характерный для Милле тип женской красоты. Милая пастушка.
– Лицом этой милой пастушки, дорогой мой Моисей Герцевич, обладают все женщины на полотнах Бойса. Сначала я не обратила внимания на ее лицо, не рассмотрела его, как следует. Теперь вижу – это она, его единственная муза.
– Принято,– перебил ее реставратор резким тоном экзаменатора, принимающего ответ у студента, – Что еще скажешь?
– Еще, – она подула на прядку волос, лезущую в глаза, – Я пробовала докопаться до истины, выяснить, кто он, Бойс. Кто его натурщица. Но биография его скрыта за завесой тайны. Нет ни одного официального источника, где можно было бы прочитать о нем. Только домыслы, догадки, версии. Потомки, если они и есть, о себе не заявляют. Словно факт его жизни намеренно вычеркнут из истории. Но есть она, выписанная с поразительной преданностью, красавица. Доказательство его существования. Всегда именно она, пусть с другим цветом волос и глаз, пусть порой измененная до неузнаваемости, она – во все времена центральная и единственная фигура всех его картин. Та, которую он не предал, которой ни разу не изменил. Она узнается в позе, в изгибе шеи, в повороте головы, в линии волос над белым чистым лбом, разлете бровей, в тонкой улыбке, той тени, что вечно лежит на ее лице. А он, влюбленный в нее Наблюдатель, на каждом полотне смотрит на свою музу и не решается приблизиться. Взгляните, вот он, укрытый тенью в ольховом леске. Наблюдатель есть на каждом полотне Бойса, хотя заметить его трудно. А эта девушка… Она, никто иной, как Ундина!
Кэт положила указку и отступила.
– Ундина, – услышала она скрипучий хохот реставратора, – И о ней-то ты слышала, грамотная девочка. Завидная осведомленность. Ты права – конечно, это Ундина, кто же еще. Майская королева. Упавшая Звезда. Страдает, как Мадонна, забавляется цветами, как малое дитя…
– Подождите, – оборвала его Кэт, до которой стал доходить смысл бормотаний реставратора, – вам что-то известно об Ундине?
– Известно, – с важной протяжкой, но при этом совершенно обыденно, будто речь шла о какой-нибудь соседке, доложил Моисей Герцевич. – Мне известно о ней, смею думать, все, вплоть до имени и происхождения. Не говоря уже о роли, сыгранной в жизни твоего любимца Бойса.
– Но как же…, – растерялась Кэт, – вы со мной спорили… Говорили – Милле, а не Бойс. Бойс проходимец, Бойс так не мог…. А оказалось… Вы с самого начала знали о картине все?!!!
– Знал, – подтвердил Моисей Герцевич и стал протирать очки. – Моисей Гершт не какой-то там безграмотный поц. Он знает кое-что.
– Господи… – Кэт опустилась на первый подвернувшийся ей стул, – что же вы тянете… Не молчите, не издевайтесь надо мной. Рассказывайте… Как я могла спутать Бойса с Джоном Милле?..
– Это, к слову, неудивительно, – кашлянул старик и зашаркал в кухню. Кэт встала и хвостиком поплелась за ним. – Картину рисовали оба – Милле и Бойс. Поэтому ты ошиблась в первый раз. В заблуждение тебя ввел не столько стиль, сколько то, что Майская королева написана рукой Милле. Он ее начал. А Бойс продолжил и завершил.
– Майская королева… – повторила за ним Кэт.
– Название картины. Чайку подлить тебе?
– Подлейте. Рисовали вместе Бойс и Милле… Как такое возможно? Они не могли быть знакомы…
– Стреляешь, барышня, и мажешь. Но и тут тебя можно понять, весь остальной мир вообще не осведомлен о существовании Бойса. В действительности эти двое с юности были близкими друзьями, вместе учились в Королевской академии художеств. На выставку в 1848 году, где Милле встретил Габриэля Россетти и Холмана Ханта, он явился в компании Лайонела Бойса. Понимаешь, куда клоню? Эх. Милле и Бойс разорвали в 1849-ом всякие отношения. Рассорились насмерть. Первый перестал признавать существование второго. Второй платил первому той же монетой.
– Вы обязаны рассказать мне все, Моисей Герцевич, – вклинилась Кэт, – кто эта девушка на картине? Почему поссорились Милле и Бойс? Я должна знать все. Поймите меня! Вы говорите невероятные вещи…
– Не гони лошадей, Катюша! Расскажу, но не все, извини, чужая тайна. Девушку на картине зовут Катриона Монро. Прекрасная Катриона. Милле и Бойс разошлись из-за нее. А для последнего она стала настоящим проклятием. Эту историю, еще во времена Второй Мировой войны, услышал мой двоюродный брат Давид от одного шотландца, правнука твоего Бойса.
Джерри сжал левую руку в кулак, режущая боль в израненной ладони возросла, стала едва переносимой. Он долго не разжимал кулака, когда разжал, с удовлетворением стал наблюдать, как свежую повязку пропитывает кровь. Вот багровое пятно на бинте расти перестало. Джерри сжал кулак снова, сощурился на экран работающего телевизора. Он лежал в своей гостиной на диване, примостив голову на подлокотнике. Стакан на столике рядом опустел.
«Надо бы встать, налить еще», – подумал Джерри. По телевизору показывали баскетбол, Джерри не вслушивался в голос диктора, да и беготня игроков его мало занимала. Он разжал кулак, уставился на пропитывающийся кровью бинт.
«Где она ходит, – подумал Джерри с тихим раздражением, – Одиннадцать давно миновало, а она не думает возвращаться. Неудивительно. Может быть, в галерее она увидела меня и испугалась. Страшно подумать, как я выглядел в тот момент».
Дотянувшись до стакана, он опрокинул его – последние капли виски поползли по стеклянным стенкам. Джерри их слизнул.
«Нет. Я просто пытаюсь ее оправдать. Где она шатается до сих пор»?!
Перед глазами снова встала сцена из галереи – черноволосый красавец склоняется над рукой Кэт, которая улыбается ему нежной улыбкой.
Он сжал кулак, потряс головой, стараясь погасить видение. Ничего не получалось. Время шло, баскетболисты по телевизору перекидывались мячом, а он, не в состоянии сосредоточиться ни на чем, ждал и ждал прихода Кэт.
Джерри застонал, закрыл глаза, сжал кулак сильнее. Повязку пора было менять.
«Что со мной происходит? Я теряю разум. Она сводит меня в могилу. Где пропадает эта женщина…»?
Баскетбольная игра закончилась, начался какой-то фильм. Он взглянул на городской телефон, потянулся за трубкой. Вдруг ключ заворочался в замочной скважине. Джерри отбросил телефонную трубку, завел раненую руку за голову, насторожился. Дверь открылась, каблуки застучали по паркету. От входа в застоявшийся воздух гостиной рванул пахнущий свежим дождем и женскими духами сквозняк.
– Джерри, ты дома?
От звука этого голоса его словно огнем опалило. Он кое-как совладал с собой, заставил себя спокойно лежать на диване.
– Ох, как душно у тебя. Кондиционер не работает? – Она раздевалась в прихожей, снимала сапоги, пальто. – Кино смотришь?
Показалась в гостиной. Пристроила сумку на кресле. Он не изменил позы, промолчал.
– Сердишься, – она оперлась локтями о спинку кресла, сдула с бровей челку, – прости, что я задержалась, милый. Наш легендарный реставратор Мозес Гершт наконец-то объявился в галерее, я весь день работала с ним. Он сегодня рассказал мне историю Бойса. Ты наверное и не помнишь, кто это… А я хожу как во сне, до сих пор не могу очухаться. Хочешь, расскажу тебе?
– Нет, – не пошевелился он, – ты тоже кое-что забыла, Кэт.
– Забыла? – мизинцем она почесала кончик носа, вспоминая, – О, черт возьми!
Кэт руками вцепилась себе в волосы.
– Я виновата, Джерри… Ты простишь меня?
Он дотянулся до пульта на полу, стал переключать каналы.
– Джерри.
Ноль реакции.
– Я звонила тебе, почему ты не отвечал?
Молчит и терзает пульт.
Кэт выпрямилась, причесала пальцами растрепавшуюся прическу.
– Хорошо, молчун, погоди секундочку, я скоро вернусь.
За время общения с Моисеем Герцевичем она забыла о неприятной утренней сцене. А еще забыла о вечерних с ним планах. Джерри давно просил Кэт поехать в купленный им бар. Его сейчас ремонтируют, днем шотландец пропадает там.
Вчера она пообещала, что точно съездит с ним туда после работы. И что в результате? Обещания пошли прахом. Он зол. Лежит на диване, голый по пояс, хмельной, ленивый и злой.
Кэт направилась в расположенную на первом этаже спальню, чтобы зайти в туалет. Трогать Джерри не стала. Расходящиеся от него волны отчуждения практически осязаемы.
Свет залил ванную комнату, Кэт подошла к зеркалу над мозаичной раковиной, включила воду, ополоснула горящее лицо. Ее внимание привлекла одна занятная деталь, отразившаяся в зеркале: из-за ванны у стены торчала джинсовая штанина. Она нахмурилась.
Чтобы Джерри, педантичный во всем, что касается порядка и чистоты, совал вот так джинсы за ванну, игнорируя стоящую рядом корзину для белья? Странно.
Кэт подошла и потянула за штанину. Что-то вывалилась из кармана брюк, стукнулось о кафель. Это был телефон, весь искореженный, с разбитым экраном, выпавшими кнопками. Словно побывавший под прессом?
Кэт посмотрела на джинсы. Левая штанина была бурой от засохшей крови. Она сглотнула. Джерри раздавил телефон в кулаке. Та сцена в баре, когда он держал ладонь у нее на шее и сдавливал, глядя на нее глазами вурдалака, встала перед глазами.
– Ясно, – шепнула Кэт, – что было бы со мной, сожми он руку сильнее.
В гостиную она ворвалась ураганом.
– Джерри!
Он не удостоил ее и взглядом. Она взялась за запястье руки, которую он держал за головой, потянула к себе. Он напрягся.
– Джерри, перестань сопротивляться! Дай…сюда…руку,…мерзавец….
Он поддался. Кэт увидела обмотанную окровавленной тряпкой кисть.
– Что это? Пытался мне дозвониться?
– До тебя не дозвонишься, Кэт. Бесполезное занятие, – он отнял у нее руку и снова сунул ее за голову.
Вот ревнивец! За что он взъелся на нее? За то, что по работе ей приходится общаться с Самиром? Ведь не она инициатор их общения, в конце концов! Она вообще ничего с этим поделать не может. Она же не целовалась с шейхом! Просто разговаривала!
– Подвинься, Джерри, освободи место!
Он передвинулся ближе к спинке, освобождая на краешке дивана немного места. Она уселась.
– Я тебе экран не загораживаю?
Короткое отрицательное движение головой.
– Что пил? – взяла со столика его стакан, понюхала, – опять виски? Мне не предложишь?
– Бутылка на столе на кухне, налей себе, если хочешь.
Кэт с силой поставила стакан на стеклянную столешницу.
– Послушай, милый друг. То что ты часто не можешь дозвониться мне в галерею… Этому есть логичное обоснование. Я на работе, я постоянно с людьми. Я занята. Это нормально, что я не могу порой взять трубку. Пользование телефоном в рабочие часы запрещено нам правилами галереи. Я их нарушаю, всегда таская сотовый с собой.
– Как ты сказала? – он соизволил обратить к ней тяжелый взгляд, – «я постоянно с людьми». Судя по словам сотрудников галереи, постоянно с одними и теми же людьми.
– Мэри Карлтон, – она склонилась над ним, – Надо делить на два все, что говорит эта исходящая ядом змея в обличье женщины. Что еще она тебе напела?
– Я тебя туда устроил, Кэт, – хрипло проговорил Джерри, рассматривая ее лицо, – Я тебя оттуда уберу.
– По какому праву?
– Я хочу, чтобы ты была здесь, со мной. Не хочу ждать тебя до полуночи и видеть тебя…
– Ну, договаривай…
Вместо ответа он зло прищурился.
– Ревнуешь, – она облизнула губы, склонилась ниже.
Глаза Джерри потемнели, зрачки расширились.
«Уволит, уволит точно. Но что делать-то? Начать ругаться и доказывать, что не имеет права? Что я – не его игрушка? Лишь усугублю и без того пограничную ситуацию. Нет, Джерри, я не буду закатывать тебе истерик. Я же вижу, как ты дышишь, как скачет пульс у тебя на шее. У меня есть оружие против тебя. Посмотрим, как долго ты сможешь сопротивляться».
Она пальцем провела по его брови. Положила ладони ему на грудь. Кожа под подушечками пальцев была раскалена. Он глубоко вздохнул.
– Я соскучилась. Весь день думала о тебе. Мечтала, как приду и поцелую тебя, – она губами прикоснулась к его ключице. Следом поцеловала его в губы, он ответил порывисто и горячо. Кэт оторвалась от его рта и выпрямилась. Джерри поднялся следом за ней, сел.
– Какой ты у меня красивый, – Кэт нравилось его заводить, но и сама она понимала, что еле держится, что на грани. Производимый им на нее эффект был не менее силен. Она поднялась на ноги.
– Хочешь, сама разденусь?
Джерри согласно наклонил голову. Не отрывая горящих глаз от его голого торса, она расстегнула пуговицы на блузке, стянула с обоих плеч зеленую ткань, поводя бедрами, освободилась от одежды, сбросила юбку на пол, переступила через нее, оставшись в нижнем белье. Джерри протянул к ней руку, она приблизилась, позволила ему дотронуться до талии, до груди. Он стал целовать ее живот. Его руки медленно двигались вдоль ее тела, гладили ее бедра, пробирались под тонкий шелк трусиков, наслаждаясь ее податливостью. Шершавые подушечки пальцев дразнили кожу. Порывисто дыша, Кэт взяла его голову в ладони, притянула ближе. Его дыхание опаляло ее.
– Подожди, – она задохнулась, впиваясь ногтями в его волосы, – я разделась не до конца.
Джерри мгновенно отпустил ее. Взглянул снизу вверх. Серые глаза, прикрытые темные ресницами, возбуждающе потемнели. Она физически ощущала их горячий, как лава, взгляд, будто бы стекающий по ней, когда она торопливо освобождалась от нижнего белья. С наслаждением ощущала свою наготу, открывающуюся его глазам. Смотрела на него, будто сквозь туман. Этот мужчина, сидевший перед ней, был само воплощение мужественной, зрелой красоты. Она видела эту жесткую, повелевающую красоту в затушеванном тьмой рисунке его лица. Упивалась ей, рассматривая гордую линию сильной шеи. Соглашалась, что потеряна, любуясь свободным, мощным разворотом его плеч. Ей хотелось коснуться его.
Кэт шагнула к дивану, опустилась на колени перед Джерри. Закинула руки ему на шею, потянулась к нему вся. С огромным наслаждением вдохнула его запах. Мягкой грудью прижалась к его мускулистой груди.
– Джерри, поцелуй меня.
– Кэт, – жарко дохнул он ей в самое ухо и взял за запястья, отрывая от себя. Девушка, отстраняясь, посмотрела на него, словно пьяная. В данный момент ей вовсе не хотелось разговаривать. Она снова попыталась его поцеловать. Он отклонился, – послушай.
– Что?
– Кэт, ты так красиво умеешь раздеваться, – уголки его губ язвительно приподнялись. – Теперь, будь добра, – он стиснул крепкими пальцами ее подбородок, в серых глазах блеснула насмешка, – оденься также красиво.
Сказав это, он оттолкнул ее, поднялся с дивана и пошел прочь. Направился в спальню, но не в их общую спальню на втором этаже. А в эту изолированную, далекую от нее комнату здесь, внизу. Сидя на ковре, она провожала его изумленным взглядом и чувствовала себя дешевкой, дрянью, портовой проституткой, которой попользовались, а заплатить с унизительным презрением отказались.
В ее сознании, одуревшем от сексуального желания, растерянности, унижения, обиды, непонимания, злости и гнева, что-то перещелкнуло. Удаляющийся прочь плечистый мужчина, узкобедрый, длинноногий на глазах терял в росте, уменьшался, укорачивался. Покрылся серой шерсткой, у него выросли громадные круглые уши, на крепкой заднице проклюнулся тонюсенький мышиный хвостик.
– Ах, Джерри, – мстительно прошептала Кэт, размахнулась и врезала кулаками по сиденью дивана, – сволочь ушастая, мышь паскудная. Ты мне за это ответишь.
Мышонок Джерри исчез за дверью спальни. Кэт поднялась. Прошлась по ковру взад-вперед, разминая ноги.
– Что там плел про виски этот паршивец? – сказала она вслух по-русски, – Бутылка на столе на кухне?
Кэт прошла на кухню, увидела бутылку с темной жидкостью, которой осталось немного на дне.
– «Налей себе, если хочешь». А и налью, пожалуй, – она вылила все до остатка в стакан, заполнив его на высоту трех пальцев, – водочки бы сейчас, но ты ее не держишь, жалкий, ничтожный человек.
Выдохнув в сторону, Кэт стала пить. Удалось сделать лишь пару глотков. Девушка ошпарила гортань, скривилась, с силой поставила стакан на стол.
– Фу-у-у-у, отвратное пойло, ломанного гроша не стоит. В задницу ваш копченый привкус вместе с послевкусием, чем бы заесть его? Всю глотку спалила.
В холодильнике отыскалось яблоко, Кэт надкусила его, прожевала, проглотила, запила все это дело водой из-под крана.
– Тебе показалось, ты можешь кидать меня, как шлюху? Тебе показалось не правильно. Ты ошибся, дружок. Сейчас я с тобой разберусь.
Он лежал на спине поверх покрывала в темноте, когда она вошла. Кэт зажгла лампу на комоде.
– Тебе нравится меня видеть, когда мы занимаемся любовью, – она знала, как золотится ее хрупкое тело в слабом свете лампы, и какое впечатление производит это зрелище на шотландца.
– Иди спать, Кэт, – безразлично отозвался Джерри.
– Сплю я обычно с тобой.
– Не сегодня.
– Почему, чем я тебе не угодила? Не нравлюсь? Посмотри на меня.
Он прикрывал веками глаза, но послушно смотрел.
– Или я что-то не так сделала? – она забралась на кровать и стянула с него брюки, – Хм, Джерри. Вижу, ты юлишь. Я очень нравлюсь тебе. И все сделала так. И еще сделаю.
Она уселась на него сверху.
– Готов, мой гордый горец?
Совсем скоро Джерри был доведен до исступления. Стонал и рычал, а она на нем извивалась, мучила его и ускользала.