Здесь следовало смотреть, куда ступаешь. Ждущая починки антикварная мебель норовила подставить ножку, о раскорячившиеся на пути мольберты можно было больно стукнуться, запнуться и упасть, с угрозой сломать себе конечность. Столы были заставлены стеклянной и металлической тарой разного калибра, над которой витал насыщенный химический аромат. Банки, скляночки, бутылки и пузырьки загадочно поблескивали. Стаканы, расставленные повсюду, щетинились прутиками кисточек. На чистых тряпицах были аккуратно разложены штабеля реставрационных инструментов: скребки, шпателя, шила, утюжки, грузики, весы, лупы и масса прочих хитрых приспособлений для скобления, счищания, выравнивания, размазывания, промокания, вощения, лущения, золочения, консервации и консолидации.
Кэт и Самир пробирались к центру комнаты, ориентируясь на шарканье тапочек старика. Тот лавировал между серебряными зеркалами, драгоценными вазами и укутанными тканью статуями, как карась в тихой заводи. Когда молодые люди увидели его вновь, дед вскарабкивался на скамеечку перед треножником, чтобы невозмутимо вернуться к работе.
Кэт и Самир постояли в молчании минуты три. Реставратор миниатюрным шпателем обрабатывал верхний угол укрепленного перед ним полотна, не обращая внимания на гостей, что-то бубнил себе под нос. Кэт заметила, что реставрирует он недавно приобретенную галереей картину Милле, побитую плесенью.
– Извините нас, уважаемый мистер Гершт, – решилась она прервать бормотания и скобления, – Мы бесцеремонно вторглись к вам, а представиться не удосужились.
– Уже наслышан, дорогая моя, – отозвался дедок, – Совсем недавно небезызвестный здесь Артур Мэлоун на протяжении вечера изумлял меня рассказами о вас. Я благодарно внимал ему, и теперь счастлив лицезреть вас у себя. Катерина Шэддикс!
– Это я, – она сделала книксен.
– Мозес Гершт, ваш покорный слуга, – он слегка поклонился, – Я бы охотно поцеловал ручку даме, предложил кофе. Но когда работаю, не способен быть вежливым. Дело поглощает меня без остатка.
– Работайте-работайте, – торопливо откликнулась Кэт, – мы не собираемся вас отрывать!
– Благодарствую, но и вы не спешите убегать. За работой я люблю поговорить – спрашивайте, что хотите, интересуйтесь, отвечу на все вопросы. Вам предстоит ассистировать мне, а это, осмелюсь напугать, задача адская. Кто это с вами, еще один ассистент? Ко мне?
Молодой араб протянул старцу руку и представился полным именем:
– Самир бин Ибрагим Азиз аль Саид.
– Мозес Гершт, – ответствовал реставратор, откладывая шпатель и принимая рукопожатие, – не ассистент, и не ко мне. Правильно я трактую?
– Правильно. Я пришел по приглашению Кэт.
– Интересуетесь реставрационным делом?
– Скорее искусством в целом, но и ваше занятие меня увлекает. Чисто в познавательном ракурсе.
– Замечательно, располагайтесь, наблюдайте с любого, какого хотите, ракурса, – Мозес Гершт оставил картину и сошел со скамеечки, при этом существенно потеряв в росте. Вытер руки о полотенце, перекинутое через спинку стула поблизости. – Самое разумное изобретение человечества – искусство. Искусство космополитично и объективно! Только на почве искусства способны мирно сосуществовать араб и еврей. А, юноша? Что вы думаете об этом?
Втроем они как по команде повернулись к картине, поставленной на треножник.
Заря погасает, солнца не видно, но багрец еще разлит в воздухе. По небу протянулись ленты облаков. Она сидит на лугу, пахнущем после дневного зноя распаренными травами, и сумрак подползает к ней из яров и оврагов. Прозрачные руки перебирают цветы в подоле платья, вплетают гирлянды маргариток в длинные, светлые локоны. Кажется, она дремлет, но видно, как глаза ее блестят за полуопущенными ресницами, а грудь замерла на вздохе – она всего лишь замечталась. Крохоная босая ножка выглянула из-под платья, над ней в легком витке порхает бабочка. Хорошо девушке одной на лесной полянке, не замечает она угрюмых ольх на опушке за своей спиной. Не видит того, кто, прячась за кривыми стволами, наблюдает за ней…
Кэт почувствовала глубокую растерянность. Она изучала полотно у себя в лаборатории. Но сейчас. Возможно, свет упал иначе. И наблюдатель стал виден. Еще и ее лицо, оно знакомо Кэт. Женское лицо с полотен не Джона Милле, а….
Светлая прядь, непослушно упавшая на бровь и висок. Изгиб лебединой шеи. И ладонь раскрытая, поднятая к небу в дарящем, щедром жесте. Деву на лугу рисовал не Милле! Ее рисовал другой!
– Это не Милле! – вскрикнула Кэт и осеклась под взглядами Мозеса и Самира.
– А кто? – проворчал реставратор.
– Бойс… – тихо ответила она.
Кэт заворожено смотрела на тонкое, грустное лицо. Оно напоминало ей кого-то. Но кого? В этом лице есть что-то особенное… Что-то, от чего в груди теснит, словно смотрит она не на картину, а на старую фотографию…
– Бойс? – старичок сгорбился, придвинулся к полотну ближе, присматриваясь, – не знаю, не знаю, судя по манере исполнения, подлинный Милле.
– Бойс и Милле действительно очень похожи манерой исполнения, – проговорила Кэт, – Они не копировали друг друга, не подражали друг другу. Скорее всего, даже не встречались. Милле жил в Лондоне. А Бойс… Кем был он, неизвестно. Однако оба художника развили стиль живописи, который мы сейчас наблюдаем. Это настоящий феномен. Особенно касательно Бойса. В Братстве Прерафаэлитов он не состоял. Но писал в их романтичной манере, использовал белила для грунтовки холста перед нанесением красок. И натурщиц выбирал соответствующих…
Мозес снова склонился к холсту.
– Как вы узнали, что это Бойс? Что вам подсказало?
– Я вижу, – Кэт замялась, – некоторые признаки…
– Занятно… – круглые стеклышки пенсне мигнули, – Поверю на слово. Но раз мы смотрим на картину Бойса, мы большие счастливцы. Его картины – раритет, который днем с огнем не сыщешь, не увидишь и не купишь.
– Вы правы. Говорят, существует скрываемая частная коллекция, из которой изредка на черный рынок попадает живопись этого художника. Где Артур умудрился отыскать его картину?
– Вы сами сказали – на черном рынке. Наш Мэлоун хват, каких мало. После реставрации пустит картину с молотка за бешеную сумму. Вы купили бы ее, юноша? Нравится вам девушка с цветами?
Вместо того, чтобы поглядеть на ту, которую указывал ему Мозес, принц взглянул на Кэт.
– Она прекрасна, – убежденно ответил он, – Я бы отдал многое, чтобы ей владеть.
– Хм, – старый еврей проковылял к другому треножнику и сдернул покрывало с холста. – А эта? Томас Гейнсборо, доложу вам, английский классик, академист.
С темного фона портрета на них смотрела белоликая дама с глазами лани, покатыми нежными плечами и красным маленьким ротиком, резко контрастирующим с чувственными полуоткрытыми губами той, которую запечатлел Бойс. Дама была в высоком напудренном парике, а свободную гриву волос девы на поляне раздувал ветерок.
– Что скажете?
– Она красива, – без уверток признал Самир, – перед ней хочется замереть в восхищении. Но эту…
Его взгляд вновь обратился к холсту Бойса. Или стоявшей рядом с холстом Кэт.
– Эту хочется любить. Ей хочется обладать.
– Добрый день, сэр, добро пожаловать в музей!
Он сразу ей понравился, как только вошел в вестибюль. Рост, осанка, фигура. Мэри Карлтон, бросив приводить в порядок рабочее место, из-за стойки вышла навстречу посетителю.
– Чем могу быть полезна? – осведомилась она, подходя к нему ближе, чем того предписывал этикет. Вблизи он был еще лучше.
Мужчина опустил на нее светлые глаза. Мэри Карлтон поправила кокетливое жабо на блузке, выпятила грудь.
– Для экскурсии, – заговорила она, не дождавшись от него реакции, – вы выбрали неудачное время, сэр.
– Чем оно неудачно? – подал он голос.
– Вам лучше зайти позже, через час или два, – она изначала решила быть милой и вежливой, – В галерее будет свободнее, я лично проведу вас по залам, покажу все наши экспонаты.
– Вы не ответили на вопрос, – усмехнулся он. При виде его усмешки Мэри ощутила острую нехватку воздуха.
– В залах полно-полным охраны, – пролепетала она, тайком вытирая вспотевшие ладони о свои элегантные брючки, – вам не дадут свободно прогуляться по особняку.
– А что охрана охраняет? – вопросительно приподнял он бровь.
– Не что, а кого. Охрана охраняет его высочество арабского принца, который в последнее время стал нашим постоянным посетителем.
– С чего вдруг такая честь? Принц – поклонник изящного искусства?
– Скорее изящных женщин, – доверительно сообщила Мэри, напуская на себя не свойственную ей целомудренную строгость, – С тех пор, как месяц назад у нас появилась новая сотрудница, в галерее каждый день балаган. Да что я рассказываю, вы сами все сейчас увидите.
Незнакомец сунул руки в карманы джинсов и отступил к стене, Мэри присоединилась к нему. В холле зашумело, мимо них прошествовали облаченные в черные костюмы здоровяки. Они выстроились коридорчиком, отрезав от центра комнаты привлекательную атташе и ее незнакомца. Мэри прижалась к нему плечиком. Он не обратил на это внимания.
Коридор из охраны заканчивался в глубине галереи у высоких лакированных дверей из беленого дерева. Двери оставались закрытыми.
Мужчина смотрел только на эти двери, которые долго, очень долго не открывались. Мэри уже второй раз украдкой потерлась грудью о локоть незнакомца. Безрезультатно. Замечать ее он не собирался. Она исподтишка стрельнула в него глазками. Он выглядел равнодушным, усталым, мало заинтересованном в происходящем. Одна единственная вещь его все-таки волновала. Эти чертовы двери, которыми завершается вестибюль. Он смотрел на них пристально, внимательно, словно хотел заставить их раскрыться силою взгляда. Она недовольно сморщила нос.
Мэри понятия не имела, кем являлся стоящий рядом мужчина, о чем думает, почему так настырно буравит взглядом закрытые двери, что видит за ними. Если бы только она имела возможность заглянуть в него, минуя материальную оболочку из мяса и костей…
Сначала была только тяжесть в районе солнечного сплетения. Будто на грудь положили могильную плиту. Затем в ушах взревел зверь. Зашевелился, задвигался, наступил тяжелыми лапами на сердце и стал когтить его. Он чувствовал себя так, словно переключился на какой-то автономный режим, в котором рассудок не задействован, а органы чувств работают сами собой, независимо от его воли. Так продолжалось несколько секунд. Затем лихорадочно заработал мозг. Воображение, словно рентген, сканировало закрытые двери и разворачивало перед внутренним взглядом сцены. Одна бесстыднее другой. Кэт в руках чужого мужчины. Она торопливо освобождается от одежды. Вот уже обнажена. Опускается на диванчик, тянет на себя мужчину нетерпеливым движением, которое ему, Джерри, хорошо знакомо. Джерард прикрыл глаза и прижал пальцы ко лбу. Вобрал больше воздуха в легкие. Черт, это должно закончиться! Легкий деловитый шум, проникающий в галерею с улиц Манхэттена, вдруг перешел на новую, раздражающе-визгливую октаву, от которой Джерри бросило в пот и дрожь. Ощутив резкий дефицит кислорода, он открыл глаза. И не узнал пространство вокруг себя. Один, в каком-то душном, дымном смраде, издаваемом, Бог знает чем, то ли коптящими свечами, то ли факелами, то ли разожженными каминами или печами, липкое тепло которых он чувствует и вдыхает, широко раздувая ноздри. Невозможно дышать. Духота. И тьма. Только какие-то огненные всполохи тут и там. Да дверь на другом конце погруженной в серый сумрак залы. Он видит ее старое, потемневшее от времени, чернеющее древоточинами полотно, украшенное барельефом – танцующие фигурки или чертенят, или каких-то мифических бестий. Иди туда! Он уже слышит – темная стая выписывает воронку над ним, стремясь ворваться внутрь. Посмотри, что у тебя в руках. Глянь на свои руки! Джерард опускает взгляд. Руки покрыты кровью. Чья кровь? В правой зажат длинный кинжал с тонким, как игла, трехгранным лезвием, испачканным багровыми потеками. Ладонь ощущает удобную костяную рукоять. Пальцы сжимаются сами. Иди же! Отчаяние, боль, ужас. Иди и расплатись!!! Ты ведь не позволишь так поступать с тобой? Все равно ее тебе не удержать! Потеряешь. Не отдавай другому! Нет!!! Не будет этого! Страх. Зверь грызет сердце, чавкая и икая, по-вампирьи присасывается. Нет!!! Разве не слышишь? Они там! Звук вырывается из-за двери и ударяет в барабанные перепонки. Стон. Вслед за ним полный сладострастия крик. Еще крик, долгий, протяжный. О, небо… Он побежал, ударил в двери плечом, они широко распахнулись. За ними возникла спальня. Его спальня – он узнал высокое, закрытое бархатной портьерой окно, старинную кровать со спиралевидными столбами, поддерживающими легкий полог. На кровати два голых тела. Мужчина и женщина. Она обвилась вокруг его смуглого сильного тела, как змея. Кажется, ее полупрозрачная кожа источает серебристый лунный свет. Его пальцы темнеют на ее бедрах, прижимают ее так тесно, теснее невозможно. Он пылко целует ее изогнутую шею, пальцы другой руки потерялись в растрепанных волнах волос цвета спелой пшеницы. Кэт. Кэт… Это ты. Она стонет от поцелуев черноволосого юноши. Движется, как волна. Кричит от удовольствия. Визжит, как похотливая шлюха. Джерард бросился к ним. Схватил смуглого любовника за плечи и отшвырнул прочь без особого усилия, как будто тот был марионеткой. Девушка уставилась на Джерарда сумасшедшими янтарными глазами. Он прорычал ее имя, чувствуя пену на губах, и больше не сдерживаясь, полоснул по горлу лезвием, оттянув ее голову назад за волосы. Кровь запенилась, задымила и залила все. Кровать, пол, светловолосую девушку. Он захлебнулся этой кровью, она хлынула ему в горло соленым потоком. «Посмотри, что ты натворил. Ты не принадлежишь себе», – проговорила сероглазая женщина.
– Сэр!
Джерард очнулся. Двери в конце вестибюля открылись. Из-за них показались шейх и красивая блондинка в темно-зеленой блузке и черной, подчеркивающей женственную линию бедер юбке. Они пошли плечом к плечу, о чем-то увлеченно беседуя. Девушка жестикулировала свободной рукой. В другой руке она держала маленькую корзиночку с цветами.
Шейх был именно таким, каким Джерард его представил. Молод, черноволос, привлекателен. Он нежно взял девушку за запястье. Она остановилась, повернулась к нему, прижимая к себе корзиночку, слушала с минуту, что он ей говорит, вдруг переливчато рассмеялась. Все это время шейх не выпускал ее запястья, а она не делала попыток отнять у него руки.
– Сколько можно, – вдруг сказала стоящая рядом работница галереи, – не хватило им что ли? Постеснялись бы… Люди кругом.
Блондинка в зеленой блузке рассмеялась повторно, звонко, завлекательно. Хотя страшное видение пропало, но зверь внутри не угомонился. Рвал зубами внутренности. Горло пекло. От боли мутилось сознание. Прощаясь, шейх приложился губами к пальцам Кэт и энергичным шагом пошел по коридорчику из охраны, выводящему его на воздух.
«Кто такой?» – обычно Самир не смотрел на людей, но незнакомец, что стоял у стены за спинами телохранителей, притягивал к себе взгляд, как магнит. В нем было что-то. Самир быстро понял, что. Собранность, сосредоточенность. Угроза, которую можно легко почуять, ощутить почти что физически. Хищник следил за ним стальными глазами, но Самир шел спокойно. Его стопроцентная уверенность в телохранителях не была лишена оснований. Он не допустил ни на секунду, что в тот момент, когда он поравнялся со сталеглазым, когда проходил мимо, то впервые в жизни был на волосок от смерти. Оказался так близко к ней, что мог бы даже почувствовать ее ледяное дыхание.
Джерард уже знал, что ему предпринять. Сейчас шейх поравняется с ним, а он сделает шаг к ближайшему охраннику, выведет его из строя, свернув шею. Остальные набросятся на него и убьют на месте. Но прежде у него будет секунда. Этой секунды, одного вдоха ему с лихвой хватит, чтобы достать соперника.
«Один выпад, навыков и силы мне хватит. Я убью его по-настоящему».
Он напрягся, сгорбился.
Какая-то посторонняя сила удержала его на месте. Джерри словно придавило к земле. Он сжал кулаки изо всех сил. И позволил принцу выйти на улицу.
«Она, – Джерри переместил мутный взгляд в конец холла, – даже не заметила меня».
Кэт все еще была там. О чем-то весело болтала с пожилой женщиной.
– Ма-а-а-амочки, – раздался перепуганный шепот у плеча, – Что с вами, мистер?
Джерри опустил глаза на атташе. Личико девушки исказилось в гримасе ужаса. Светлая ткань его джинсов на бедре набухала кровью. Джерри вытянул правую руку из кармана, разжал. На мраморный пол упали алые капли, кусочки стекла, кнопки, фрагменты пластмассы. Девушка ахнула. Осколки экранного стекла Blackberry, зажатого в руке, вонзились в мякоть ладони и шипами торчали из нее. Пластико-металлический корпус телефона был смят, словно сделанный из бумаги. По кисти в рукав струилась кровь.
– Простите, – не чувствуя боли, Джерри глянул не на Мэри, а вдаль, на Кэт. Она его заметила, на лице ее отразилась растерянность.
– Это… вышло случайно.
– Не двигайтесь! – Мэри кинулась к своей стойке, – Сейчас я вам дам салфетки, потом перевяжу!
Салфетки у нее были в косметичке. Он очень странный, этот мужик, раздавил телефон в кулаке, как жука. Псих. Но чертовски привлекателен. Грех его не полечить. Достав салфетки, Мэри рванула назад, но незнакомца и след простыл. В замешательстве она встала.
Кэт видела его. Он стоял почти у самых дверей рядом с Мэри Карлтон. Джерри был свидетелем ее прощания с Самиром. Ей стало неловко. Она уже направлялась к нему, когда по какому-то пустяку ее окликнула Жозефин. Отвлекшись меньше, чем на мгновение, она уже больше его не увидела. Вестибюль опустел. Кэт прошла туда, осматриваясь. Только Мэри Карлтон стоит и пытается запихнуть что-то в свою косметичку. Морщится при этом, как обиженная малявка, вот-вот разрыдается.
– Слушай, Мэри, – обратилась к ней Кэт, – Тут только что стоял мужчина. Не знаешь, куда он делся?
– Тебя что-нибудь кроме мужчин интересует, Кэт? – рявкнула Мэри и в сердцах шмякнула косметичку об пол. Содержимое ее рассыпалось по мрамору, – Оставь меня в покое!
Кэт подошла к входной двери, глянула сквозь стекло на улицу. Ведущая к воротам дорожка пустовала. Достав из кармана мобильник, она набрала Джерри. Его телефон не отвечал.
Окончательно сбитая с толку, Кэт отправилась в мастерскую – работать. Капель крови на полу в вестибюле она не заметила.
Глава 12.
Шотландия, XIX век.
Опять она стояла, тише мыши, подслушивала, подсматривала. Ненавидела себя за это. Старалась ничем не выдать свое присутствие, пряталась в портьере, драпирующей дверь. И за это тоже себя ненавидела. Ненавидела, потому что потеряла всякое мужество. Не могла собраться с духом. Тряслась. На глазах кипели слезы. У нее будто отняли всякие права на него. Она утратила возможность смело входить к нему, когда только заблагорассудится. По любому поводу.
Сын метался по комнате. Хрипел, кашлял. И плакал. Она не верила самой себе – Лайонел плакал. Ей казалось, он рожден смеяться, и только. Придя домой, он прошел мимо, не остановился и не оглянулся. Вот теперь, она слышит, он говорит с кем-то. Что-то шепчет. Она тихо заглянула в комнату – сын стоял на коленях у кровати, и, уставившись на распятие, вырезанное в кроватной спинке, горячо молился.
– Больше никогда… Никогда… Клянусь, – донеслись до нее отрывочные фразы.
Элеонора собралась с духом, постучала.
Сын возник перед ней со свечой в руке.
– Мама… Что ты?
Мать подавила стон. Едва не лишилась чувств при виде его изуродованного лица. Но сумела улыбнуться.
– Что случилось, сынок?
– Мама, – Бойс смотрел сквозь нее. – Не спрашивай ни о чем. Сам расскажу. Позже.
Он повернулся и ушел, прикрыв дверь.
Элеонора тоже ушла.
Ночью, пролежав без сна несколько часов, Элеонора вернулась к комнате сына. Ничего не поменялось.
– Прости, Господи, – неслось из-за приоткрытой двери, – Прости. Дай сил не делать. Не оставляй, Господи…
Бойс приоткрыл один глаз и, жмурясь от бьющего в окно яркого солнца, взглянул на мать, которая легонько тормошила его за плечо.
– Сынок, проснись, я принесла тебе завтрак, – прошептала она. Он почувствовал, как лба касается прохладная ладонь.
Бойс сел, поморщился от боли. Вчера он забыл раздеться, до утра проспал в мокрой окровавленной рубашке. За ночь хлопок высох, пристал к ранам, оставленным на коже хлыстом Милле. От движения они вскрылись и закровоточили.
– Тебе надо раздеться, – мама подкатила к кровати столик на колесиках, на котором был сервирован свежий завтрак. – Поешь сначала, а потом мы обработаем раны.
Он заметил, что она старается не смотреть ему в лицо. Бойс потрогал щеку, нащупал грубый рубец, налитый болью. Ну и отвратный видок у него… Бедная мама.
– Я не голоден, мама, спасибо, – прохрипел Бойс, отстраняя тарелку с овсянкой. – По крайней мере, не сейчас.
– Тогда выпей чая, Лайонел.
– Хорошо. Который час?
– Далеко за полдень, – мама налила чай, подала чашку сыну, – Ты всю ночь бодрствовал. Не мудрено, что проспал почти до вечера.
Бойс сделал большой глоток, почувствовал себя лучше. Окно в комнате было распахнуто, со двора доносилась отборная гэльская брань.
– Отец вернулся? – спросил он.
– Да, – мама присела на краешек его постели, – приехал раньше обычного, в дурном расположении духа, уже три часа распекает прислугу. Дела в поместьях на Равнине идут скверно, арендаторы упираются, задерживают выплаты за землю. Урожай в этом году скудный. Отец зол. Дня через два он снова уедет и будет отсутствовать с полмесяца. Пока он дома, тебе не стоит показываться ему на глаза.
– Понимаю, – Бойс без особого удовольствия выслушал очередное заковыристое ругательство, которым отец снизу награждал кого-то из слуг, – Скажи, куда мне уйти и я уйду.
– Никуда уходить не надо, – вымученно улыбнулась Элеонора, – я уже придумала, где тебя спрятать. В северном крыле много комнат – выбирай любую, она тот час же будет вычищена для тебя.
– Но северное крыло заброшено.
– Тем лучше для нас, сынок – отец туда не наведается! Мы не будем отмыкать северный холл, чтобы не вызвать подозрений. Большие двери останутся запертыми, а ты пройдешь в комнату потайным коридором. Отдыхай, выздоравливай, рисуй, только не шуми. Все нужное тебе будет приносить Харриет. Отцу я скажу, что вы с Джоном выехали в Инвернесс развеяться на недельку.
– Ладно, – Бойс передал матери пустую чашку. Он чувствовал глубокую апатию. Плевать он хотел на то, что придется прятаться от отца, ночевать в северном крыле, где больше века никто не жил (МакГреи закрыли его после того, как в тех комнатах младший брат зарезал старшего в разгаре спора за обладание хорошенькой служанкой). Даже новость, что в их родовом поместье, оказывается, есть секретный коридор, не произвела на него впечатления.
– Я хочу, чтобы мне приготовили комнату в боковой башне, окна которой выходят в сад, – сказал он, – попроси, чтобы туда перенесли картину Милле.
Бойс вылез из старинной, в форме плывущего лебедя, ванны, замотался в простыню, перебрался на широкую кровать. На каменном подоконнике его новой спальни оплывали свечи. Заметить из сада эти мерцающие огоньки было невозможно – их прятал растущий перед самым окном ветвистый вяз. Сквозь полудрему, вызванную долгим лежанием в теплой воде с парой капель лавандового масла, он услышал, как в комнату вошла Харриет.
– Спит мой мальчик? – спросила она громко.
– Нет, – пошевелился Бойс, – я жду тебя, Харриет.
Харриет, холеная и дородная, словно молочная коровушка, поставила на тумбу глиняный горшок, который принесла с собой.
– Ишь, запеленался, словно младенчик. А ну, выпутывайся! – скомандовала она.
Бойс послушно выпростал руки, освободил от простыни грудь и живот.
– Иисусе, – охнула Харриет, наклоняясь над ним. На Бойса пахнуло молоком, пудингом и ванилью, – Что с тобой стряслось, сокровище мое?
– Немного поранился.
– Немного? Не скажи! Кнут погулял по тебе вдоволь. Кто он – душегуб, что отвел на моем мальчике черную душу?
– Не твоего ума дела, Харриет. Я получил по заслугам.
– По заслугам? Ох-ох. Не говори, что покусился на женушку пастуха и схлопотал по хребту. Кажется, только вчера меняла тебе штанишки, а сегодня, смотри, как заговорил – не твоего ума дела, Харриет! Лучше бы спросил совета, чьих дочек и женушек не стоит трогать. Я бы тебя просветила: конюха, ибо ревнивец и может вилами шурануть. Деревенского трубочиста, ибо хоть тихоня и добрый пьяница, но мстителен, забьет мусором каминную трубу и не заметишь, как задохнешься…
Харриет лопотала и смазывала рубцы на теле Бойса пахучей жирной мазью из горшка. Боль постепенно унималась.
– Зря жмуришься, будто кот над сливками. Не быть тебе прежним. Шрам на лице останется на всю жизнь. Повернись на живот… Ого! И тут рубцы сохранятся. Не знаю, кто тебя бил, но был он страшно зол.
«Точно, Харриет, – подумал Бойс, сжимая зубы, – зол. Убить хотел.»
Все рухнуло с уездом Милле. Джон разъярен. Поступок Бойса он воспринял, как личное оскорбление и вряд ли промолчит о нем, когда в Лондоне его попросят рассказать про поездку в Шотландию. В богемных кругах к Бойсу всегда относились с подозрением. Что будет теперь, когда он, ветрогон и весельчак, заклеймил себя печатью извращенца, отступника, поправшего этические и моральные нормы? Его возненавидят братья-художники. А сплетни, раскрасив и без того паршивую историю вовсе мерзкими красками, донесут ее гораздо выше. Для общества, где он привык вращаться, Бойс станет изгоем. И не важно, что судьи его сами не без греха. Их истории совершаются за закрытыми дверями, на своей Бойс имел глупость попасться. Отныне на имени его слой грязи. Он не сможет строить карьеру в Лондоне, это ясно, как Божий день… И нечего надеяться на благородство Милле.
– Дьявол, – проворчал в подушку Бойс. Голова разрывалась.
– Не поминай нечистого, сынок, – отозвалась Харриет, массируя ему плечи твердыми пальцами, – Не ровен час, он явится на твой зов. Вон, к муженьку моей дочери явился. Бенжи, башковитый фермер, сколотил хозяйство, но скончался безвременно. А почему? Потом что любил крепкое словцо и часто дьявола поминал. Отругал в сердцах батрака. Бешеный ирландец, не будь дурнем, схватился за нож и зарезал Бенжи. Бес, говорит, попутал.
– Твоя дочка овдовела?
– Да, сынок. Помнишь мою красавицу Элен? Осталась с двухлетним малышом на руках. Закопали Бенжи, через недельку Элен узнала, что на сносях. Вот оно, как бывает. К осени родит второго. Не поминай нечистого, не надо, сынок.
– Не буду, няня, – Бойс вспомнил Элен, русоволосую девчонку в опрятном платьице, пожалел ее. Вместе со своей младшей дочкой кухарка Харриет выкармливала Лайонела, сына МакГреев, которым служила с ранней юности. – Мне жаль Элен.
– Не жалей! Дочка не бедствует, живет в большом доме, при богатом хозяйстве. Все у нее есть. Жалость нам ни к чему, – кормилица закончила смазывать спину и легонько хлопнула Бойса по ягодицам, – Перевернись! Мой ты красавчик! Родила тебя мамаша девкам на горе.
Она наклонилась и чмокнула Бойса попеременно в обе щеки, укрыла его одеялом до подбородка.
– Спи. Утром принесу тебе завтрак.
Он втянул носом ее вкусный аромат.
– Испеки мне ванильный пудинг, Харриет.
Кухарка умильно посмотрела на него, задула свечи и выплыла из комнаты, мурлыча себе под нос псалом.
Через пару дней старший МакГрей, гроза домочадцев, уехал. В поместье стало тихо. Бойс, который все дни своего вынужденного заключения метался по спальне, как лев по клетке, вздохнул свободнее. Утром он вылез из окна и, хватаясь за толстые ветви вяза, спустился по стволу в сад. Самочувствие было отличным, бодрость вернулась, дольше сидеть взаперти он не мог. Элеонора с веранды заметила блуждающего в зарослях сына и позвала его к столу.
– Я намерен прогуляться после завтрака, – сообщил он, поедая умопомрачительные оладьи, поданные Харриет. – Иначе я заплыву жиром.
– Я не могу тебе ничего запрещать, – ответила мать, – гуляй. Только думай, что делаешь. Не приходи вновь избитым до полусмерти.
– Обычная прогулка, – вздохнул он, – не больше. Мысли меня душат, мама. Я хочу на простор.
Мать пожала плечами. Она была обижена на него за молчание, за то, что так и не поделился с ней произошедшим. Но Бойс не находил в себе силы поговорить.
Он вышел из дома за час до обеда, прихватив блокнот и мелки. Распогодилось, над полем плыл теплый воздух, качались высокие зацветшие травы.
Вырвавшись за пределы поместья, Бойс снова чувствовал запах яблони. Ноги сами несли его подальше от дома, окрестных деревень, в леса, в глушь, туда, где обитает светлый призрак…
– Милле… Черт меня дери… – бормотал Бойс, идя вброд через ручей, – Я пропал, Джон, пропал…
Длинные перистые облака над головой серебрились и походили на девичьи локоны. В далеких горах пело эхо. Везде, в каждой былинке, в сверкающей на листьях росе, была она. Бойс шел. Магический камень, дремлющий среди деревьев, звал его, тянул к себе магнитом.
Катриона стояла на самой его вершине. Бойс приблизился. Она бы не смогла забраться туда без посторонней помощи. Камень гладкий, как речной окатыш, с заостренной верхушкой, стоя на которой не реально удержать равновесие. Но она стояла, свободно выпрямившись, без тени страха на лице.
– Катриона!
Девушка воздела к небу руки. Волосы ее струились по ветру, платье приподнялось, открыв стройные лодыжки.
– Я звала тебя. Ты слышал?
– Как ты туда забралась?
– Взлетела. Я птица.
Она залилась смехом.
– Спускайся! – он не сводил с нее восхищенных глаз, – Я помогу тебе. Только ради Бога, будь осторожна.
– Лови!
Он не успел опомниться. С коротким криком девушка прыгнула прямо на него. Бойс еле сумел поймать ее в объятия. Они упали и покатились по траве. Катриона оказалась сверху, сильно прижавшись к нему бедрами, приподнялась на локтях. Сверкающий каскад пахнущих яблоней волос скрыл от него весь мир.
– Пойдем, – шепнула девушка, щекоча горячим дыханием его шею.
– Я твой, Катриона, – Бойс крепче сжал притиснувшего к нему эльфа, боясь, что волшебное существо обманет его и сбежит, растаяв в воздухе.
Он упивался наслаждением, держа ее в руках. Она цвела и благоухала, лежа рядом с ним на узкой кровати, той самой, что приютила их впервые.
«Милле?.. Лондон?.. Братство… Кто это? Где это? Я не знаю ничего подобного. Они мне незнакомы, – думал Бойс, обжигаясь о гладкую русалочью кожу, – Что мне они…, что мне весь мир, пока я касаюсь этого живого чуда? Гори все синим пламенем».
Нет, она не была безумна. Он убеждался в этом вновь, принимая ее пылкие поцелуи. Лежа дома в кровати, он вспоминал их первый раз. Эти горячие воспоминания казались ему плодом больного воображения. Но нет, ее страсть ему не привиделась…
Бойс оторвался от девушки, лег рядом, глядя на тонко прорисованный в полутьме профиль.