– Точно, убираемся отсюда ребята, я промерзла до костей, у меня болит горло, – закапризничала Адель. – Я хочу в «Ирландскую шельму», хочу чего-нибудь горячего со специями.
Колоритное имя «Ирландская шельма» носил ирландский паб на пересечении Девятой Авеню и Сорок Четвертой Стрит в Адской Кухне. Кэт и компания были здесь завсегдатаями.
Они ввалились в паб, который был нашпигован шумной, по причине стоявших на дворе праздников, публикой. Здороваясь направо и налево, друзья прошли по вытянутому обеденному залу. Отыскали едва ли не единственный свободный столик напротив длиннющей барной стойки и расселись на высоких табуретах.
– Нравится тебе? – спросила Кэт Джерри.
– Недурно, – отозвался шотландец, рассматривая каменную кладку стен, развешенные на них фотографии и картины, деревянную мебель, дополненную темно-зелеными кожаными диванчиками. На грифельной доске было мелом написано меню на вечер, – Здесь хорошо кормят? Я проголодался.
– Я тоже. Закажем стейк.
Зак, Адель и Сэм тоже сделали заказ. Запивать еду было решено темным Гиннесом. Пока еда готовилась, мужчины засобирались на улицу. Инициативу подал Джерри:
– Я выйду, покурю, проветрюсь, – доложил он, подавляя зевок, – от шампанского меня клонит в сон.
– Ты куришь? – удивилась Кэт, – не знала.
– Сюрприз, и осмелюсь предположить, не первый, – осклабился Сэм, но сразу потух, – жаль, что безобидный.
– Курю иногда, когда выпью, – ответил Джерри, буравя Сэма глазами хищного ящера, – Ты сам-то куришь?
– Приглашаешь меня покурить?
– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?
– Как это к делу относится?
– Ясно с тобой. Зак, ты со мной?
– Да, Джерри. Сэм, идем, тебе надо покурить.
– Мне-таки надо покурить. Твой шлимазл, Катюша, только что обозвал меня на своем варварском языке, клянусь пейсами дяди Эмика.
– Иди уже, Сема, и не говори по-русски. Он не шлимазл, он тебя не обозвал, а похвалил.
– Будто я поверил!
Они вышли.
– Между ними война, Кэт, – Адель отпила пива из высокого бокала. – Между нашим славным еврейским мальчиком и твоим шотландским великаном.
– Не очень правдоподобно сочувствуешь, Адель. Чем тебе Джерри не угодил? Да, я знаю, ты обожаешь Сэма, и считаешь его идеальной для меня партией. Я не исключаю, что так оно возможно и есть на самом деле. Однако я выбираю шотландского великана.
– А Сэм?
– Сэм в порядке. Твой славный мальчик не столь раним, каким тебе хотелось бы его выставить. В нем стальные жилы. И между нами все выяснено и обговорено.
– Успокойся, не говори со мной, как с врагом. Знаешь, я ведь не против Джерри…
– Неужто?
– Да. Равнодушной к нему остаться сложно. Ты попала, подруга, как кур во щи.
– Что, так очевидно?
– В глаза бросается. Будь начеку. Он не раз тебя удивит.
– Предсказаний не надо, Адель. Я и сама мастерица рисовать радужные перспективы.
– Я всего лишь считаю…. – конец фразы Адель потонул в раскате смеха, грянувшем рядом. Девушки посмотрели на смеющихся. Большой стол справа занимали парни, человек шесть, все как один рослые, рыжие. Им не сиделось спокойно, они орали, то и дело вскакивали. Стол был залит выпивкой, усыпан креветками и чипсами. По телевизору под потолком транслировался матч по регби. Он был причиной восторгов, веселья и сокрушений, выражавшихся в агрессивных жестах и непечатной брани.
– Бешеный темперамент, – констатировала Кэт.
– Это не местные. Туристы. Ирландцы, скорее всего, – предположила Адель.
– Откуда знаешь?
– Паб-то ирландский. Эй, Леона, не скажешь, откуда здесь взялись те вон горячие парни?
Возле Адель остановилась молоденькая официантка в зеленом фартуке.
– Дублинцы, – объяснила она, – Все шестеро родные братья. Приехали на Рождество посмотреть Нью-Йорк. Вместо экскурсий третий вечер торчат у нас в пабе и смотрят регби.
– Я же говорила.
В транслируемом матче тем временем случилось что-то примечательное. Парни хором загалдели. По ликующим ноткам в их нестройных голосах угадывалось – событие было скорее хорошим, чем плохим. За другими столиками раздались редкие и полузадушенные крики «ура!». Шестеро ирландцев потребовали пива и музыку. Бармен заправил диск в стереосистему, над пабом понеслась джига.
– Началась веселуха, – хихикнула Адель, – блесни талантом, Кэти, спляши рил, покажи этим олухам, как оно делается.
– Сегодня не Святой Патрик, я воздержусь, – ответила Кэт, потягивая портер.
Ирландцы опустошили бокалы с пивом, повскакивали и пустились в пляс. Один поймал проходившую мимо официантку, Леону. Девушка, не желая обидеть клиента, изобразила с ним несколько странноватых па и сбежала. Паренек оглядел бар в поисках новой «жертвы».
Кэт не придавала происходящему значения. Но любитель парных танцев схватил за запястье именно ее.
– Станцуем, красотка? – он потянул ее из-за стола. Отказ в его планы точно не входил.
– Нет! – Кэт решительно высвободила у него руку.
– Давай не ломайся, я страшный что ли? – он поймал ее снова.
– Не страшный. Зато хам, аж жуть. Отцепись от меня, – она всерьез подумывала облить его пивом для острастки.
– Оставь девушку! – крикнули от двери.
В паб входил Сэм. Проказливый ирландец недобро ухмыльнулся. Он был не выше Сэма, но гораздо шире в плечах. Коренастый крепыш.
Что бы молодой еврей делал в сложившихся обстоятельствах дальше, осталось загадкой. За его спиной в дверях возник Джерри. Моментально оценив ситуацию, он пошел вперед, как на штурм. Ирландец поддался инстинкту самосохранения, отпустил Кэт и отступил к своим, которые перестав кривляться, сбились в кучу.
Джига играла, пиво грело кровь, матч регби был выигран, а паб был ирландским. Ребята из Дублина не ушли бы за здорово живешь, как последние трусы.
– Куда прешь! – рявкнул кто-то из братьев. – Остынь, пока здоров, иначе мы это исправим.
Джерри перехватил табуретку и с размаху ударил ей об колено – одна из ножек с хрустом переломилась, осталась в кулаке. Останки табуретки шотландец отбросил в сторону.
– Исправь, – попросил он. Паб затих – осталась лишь джига. Джерри встал в боевую стойку. Твердое намерение не убить, так покалечить лилось из его глаз незамутненным потоком.
– Не страшно одному на шестерых? – беззлобно спросил старший из задир.
– Страшно, – подтвердил Джерри и крутанул самопальную дубинку движением, свидетельствующим о боевом навыке. Ирландцы стали переглядываться. – Страшно, еще бы, ведь убить могу кого из вас, засранцев.
– Ха, да ты знаешь Шиллейлу, дружище? – на засранцев ирландские парни не обиделись.
– Знаю, – Джерри широко улыбнулся, – Сейчас кое-что продемонстрирую на твоей шкуре. Как тебя звать?
– Ха, звать меня Гай Бинчи. Это мои братья – Ронни, Саймон, Финн, Тэди и Том. Давай для начала выпьем, дружище? А потом подеремся!
– Для начала извинись перед девушкой.
– Легко! Простите меня, мэм!
– Прощаю. Джерри, брось эту штуку, какая к черту Шиллейла, правда, давайте выпьем! Эй, бармен! Можно столы сдвинуть?
– Сдвигайте! Но сперва заплатите за поломанную табуретку, и пообещайте ничего впредь не ломать. Обещай мне, Гай! Ты собирался драться!
– Обещаю, не ори, Кевин! Он тоже обещает! Обещаешь, дружище? Как тебя зовут?
– Джерри. Я торжественно клянусь…
Все действо заняло не более минут десяти. Столы сдвинули, Джерри бережно прислонил ножку от табуретки к стене, пожал руки ирландцам по очереди. Сэм достал бумажник и рассчитался с барменом, приведя кучу убедительных доводов, почему в данной ситуации полицию лучше не вызывать, не «качать права», не злить народ, «ибо все уже друзья и спокойны аки агнцы».
Все расселись, принялись общаться, знакомиться. Вечер стал приятным. Сидя рядом с Джерри, Кэт положила подбородок на его плечо. Прервав беседу с крепышом-ирландцем о премудростях кельтского боя на палках, он поцеловал ее в кончик носа.
– Я говорила, – прошептала ей на ухо Адель, – он не раз тебя удивит.
Глава 10.
По мощеной дорожке Кэт шла к большому особняку, стоявшему в глубине сада. Превосходный образчик эклектичного зодчества второй половины XIX века, он с лихвой обладал особым обаянием, которое создавали величественные архитектурные формы, глубокий цвет каменных стен, потемневших за прошедшее столетие, затейливо вырезанная, благородно состарившаяся древесина входных дверей. Верх строения украшали рельефные архитравы, опоясывающие особняк по всему периметру. Сквозь пелену медленно летящего снега виднелись фигурные ризалиты, крытые галереи, закругленные апсиды. Прямоугольные и закругленные аркадные окна тускло поблескивали стеклами в частых квадратах рам.
Вокруг особняка раскинулся сад, сейчас облетевший. Деревья в нем росли хаотично, перемежаясь с ухоженными кустами акаций, жасмина у забора, и роз у самой дорожки. Кэт хорошо знала и особняк, и сад – ей не раз доводилось посещать галерею Мэлоуна по работе и в качестве туриста. Каждый раз ступая за чугунную ограду, внутренне она сжималась в комок, начинала прислушиваться к себе, теряла ощущение реальности.
В саду под поникшими кронами безмолвно стояли, замерев в разных позах, миниатюрные скульптуры, отлитые из чугуна. Они изображали танцующих нимф, играющих на свирелях фавнов, уродливых бесенят и воющих волков, шагающих геральдических львов, танцующих монахов и маленьких, не больше кошки, единорогов с развевающимися хвостами. Только задний двор особняка, где рос сад, выглядел, словно ожившее полотно кисти Иеронима Босха. Парадный вход с его внушительной колоннадой выходил на оживленную улицу, и ничто в его важном облике не выдавало наличие этого средневекового вертепа в тылу.
Поправляя тонкую шаль на волосах, Кэт поднялась по каменным ступенькам к двери, над которой красовался барельеф, изображавший ангелов, потопала каблуками сапог, стряхивая с них снег, и постучала.
Дверь открылась, Кэт вошла в помещение. Она очутилась внутри особняка, в огромном холле. Перед ней стояла пожилая женщина одного с нее роста.
– Доброе утро! – дружелюбно сказала она, – Вы мисс Шэддикс? Мы вас ждали.
– Доброе утро, да мисс Шэддикс, – кивнула Кэт, снимая перчатку и доставая из сумки рабочие бумаги. – Вот, пожалуйста!
Женщина приняла бумаги.
– Я Жозефин Мэлоун, – представилась она, – секретарь директора музея Артура Мэлоуна, и его жена по совместительству. Мой муж вас ожидает. Я провожу вас в его кабинет. Отдайте пока одежду Эдди, он ее разместит. После я покажу, где находится гардеробная для сотрудников и комната отдыха.
Кэт сняла пальто и шаль, отдала их охраннику, подошедшему к дамам со стороны полукруглой дубовой стойки. Она осталась в высоких сапогах из замши и шерстяном платье шоколадного цвета, которое хоть и обтягивало ее соблазнительную фигуру, но смотрелось целомудренно и элегантно. Жозефин оглядела ее с нескрываемым одобрением.
– Вы станете украшением нашей галереи, дорогая, не потеряетесь среди ценностей…
– У галереи уже есть украшение, – улыбнулась Кэт, делая глазами комплимент мадам Мэлоун.
Та при возрасте за пятьдесят обладала царственной осанкой и легкостью манер. Ее слегка подбеленные сединой волосы были уложены ракушкой, в ушах покачивались длинные каплевидные серьги. Одета она была в блузку из кремового шелка и строгую юбку, смотрела на мир сапфировыми глазами, а лицо ее не потеряло свежести, несмотря на паутинку морщин в уголках глаз и у рта.
– Как поговорите с мистером Мелоуном, дайте мне знать, я покажу вам галерею и расскажу, как здесь выживать, – вернула улыбку Жозефин. И Кэт по сверкающему паркету последовала за ней через анфиладу пышных комнат.
Пару минут спустя, сидя перед директором галереи, Кэт с интересом смотрела на Артура Мелоуна, импозантного мужчину, и отвечала на его вопросы.
– Вы решили переехать в Нью-Йорк и только потому ушли от Маргариты Уайнпот? – спросил он из-за нескромно большого стола со столешницей, инкрустированной слоновой костью.
– Именно. Вы знакомы с Маргаритой?
– Эта леди – слишком видная фигура в кругах искусства, чтобы мне ее не знать. Хотя порекомендовал вас источник, далекий от Марго, но она лично позвонила мне на днях и долго вас хвалила.
– Марго вам звонила?
– Да. Говорит, ты переманил у меня лучшего специалиста по прерафаэлитам, Артур. Это правда?
– Я не могу отвечать за слова Марго, мистер Мэлоун. Я искусствовед, а на счет лучший…
– Давайте начнем с того, что я немного слукавил, – улыбнулся Мэлоун, – я слышал о вас в связи с исследовательской работой, которую вы проводили. Вы установили авторство полотен британского художника, некоего Бойса, так? Это немалое достижение, а вы, как я посмотрю, скромны и скрываете свои заслуги. Что за каталог вы там составляете?
– Вы слышали и про каталог?
– Странные вопросы вы задаете, Кэт, – улыбка Мэлоуна стала шире и дружелюбнее, – я профессионал. Я обязан быть в курсе таких вещей.
– Мой каталог, – Кэт сложила узкие ладони на подоле платья, – посвящен основателям Прерафаэлитского Братства, их ранним полотнам. Работы Бойса в него тоже войдут, хотя на этом этапе возникает некоторая загвоздка. Его картины не увидишь в галереях и музеях, найти их довольно трудно….
– Точно, – перебил Артур Мэлоун, – Они рассредоточены по частным коллекциям. Но здесь я смогу быть полезен вам, Кэт. Если вам понадобится доступ к ним, только скажите, и я решу все вопросы. Мне будет приятно оказать услугу вам, как профессионалу, и как красивой женщине, в которой кто-нибудь из обожаемых вами прерафаэлитов, Россетти или Уотерхаус, непременно бы увидел натурщицу для своих картин.
Кэт слегка покраснела.
–Как мило вы краснеете, – добродушно рассмеялся директор, – Не буду вас смущать Добро пожаловать в галерею, мисс Шэддикс. Вы здесь будете на своем месте. Вас ждут те же обязанности, что и у Маргариты – оценка полотен, экспертная работа, возможно продажа. С искусством реставрации вы не знакомы?
– Реставрационное дело я изучала поверхностно.
– Я попрошу Жозефин представить вас одному старичку – гениальный реставратор. Если понравитесь ему, он передаст вам некоторые секреты своего ремесла. Никогда не вредно научиться чему-нибудь новому. Еще одна вещь…
Артур сделал паузу, Кэт подобралась в своем кресле.
– Наше с вами сотрудничество я хотел бы начать с небольшого задания. Недавно особняк подвергся реконструкции. Была отремонтирована его задняя часть, где образовалась новая, так называемая овальная комната. Обставьте ее. Растительные мотивы на стенах, роскошный текстиль, витражи – вы понимаете, да? В нашей коллекции есть экземпляры мебели 17-18 веков, зеркала, ковры и гобелены. Походите по комнатам, выберите все, что вам нужно. Создайте интерьер в духе прерафаэлитов. Постарайтесь, дорогая.
– А картины? – поинтересовалась Кэт. – Они у вас, как я понимаю, есть.
– Есть, – гордо подтвердил господин директор, – работа Чарльза Хэлле «Леди в синем», пейзаж Томаса Сэддона. И еще одна картина англичанина Генри Бресли, который, к слову, прерафаэлитом не был, однако писал в манере этой художественной школы. Умер он в восьмидесятых, его вдова недавно продала их шато во Франции вместе с некоторыми из работ художника. Мой агент купил «Ночную охоту». Она находится на реставрации сейчас, а как будет готова, используйте ее в своем прерафаэлитском интерьере. Вижу, глаза у вас загорелись!
– Не скрою, ваше задание мне по душе. Я могу идти?
– Идите, Екатерина, – произнеся первую букву ее имени как «И», Артур протянул через стол худую руку, в которую Кэт на секунду вложила свою тонкую с французским маникюром кисть. Поднялась, чтобы покинуть кабинет. – Надеюсь, вам будет приятно у нас работать.
Для Кэт начались ее трудовые будни в галерее Мэлоуна.
Место было, мягко говоря, неординарным. Оно позиционировалось, как частный музей, с распростертыми объятиями принимающий толпы туристов и ценителей прекрасного пять дней в неделю, чтобы продемонстрировать им впечатляющую коллекцию шедевров старинного искусства.
Огромную часть всех ценностей, выставленных в галерее, собрал ее основатель, Эдвард Мэлоун, прапрадед Артура. Сказочно богатый магнат построил свой особняк на Манхэттене в 1875 году и взялся по всему миру скупать древности – посуду, антикварную мебель, статуэтки, подсвечники, часы, вазы и вазоны, гобелены и красивый дворцовый текстиль. Со временем в его коллекцию вошли полотна английских академических живописцев Уильяма Тёрнера, Томаса Гейнсборо, Джорджа Ромни.
В библиотеке были выставлены оцененные в баснословные суммы шедевры легендарных художников Северного Возрождения Яна Ван Эйка и Франсуа Клуэ. Самая большая гостиная была посвящена французским граверам и художникам рококо, в частности, Франсуа Буше. Картину великолепия дополняла подлинная мебель времен Людовика XIV, эпохи Директория и прочих прекрасных эпох. Резные консольные столики, стулья, каминные порталы, стеллажи, диваны и скамьи от английских, французских, итальянских краснодеревшиков, изделия Роже Лакруа и Жана Левасёра…
На полированных столешницах и полках красовались медные, бронзовые, костяные подсвечники, китайские вазы, расписной севрский фарфор. Паркетные полы были покрыты персидскими коврами эпохи Сефевидов.
Предметы искусства, сформированные в старинные интерьеры, украшали собой комнаты северного крыла особняка Мэлоуна.
Но было еще закрытое для публики южное крыло, включающее в себя не менее десятка комнат, комнаток, галерей и закутков. Здесь, как теперь узнала Кэт, хранились предметы роскоши, собираемые на протяжении вот уже более века потомками великого коллекционера.
Вещи демонстрировались лишь частным, пользующимся доверием хозяев лицам. И коллекция постоянно обновлялось – что-то из нее пропадало, что-то появлялось. Артур активно торговал древностями, проводил закрытые аукционы, на которых Кэт довелось побывать. Его агенты работали по всему миру, скупая антиквариат и свозя его под своды фамильного особняка Мэлоунов. Убранство многих комнат южного крыла напоминало лавочку старьевщика, где на прилавках были грудами свалены богатства, словно добытые в пещере Аладдина.
Еще в галерее имелась небольшая реставрационная мастерская – за те две недели, что Кэт работала над интерьером овальной комнаты, ей не удалось туда попасть. Несколько раз она приходила во флигелек, где мастерская располагалась. Стояла у закрытых дверей, окутанная симфонией запахов – клей, лак, битум, сырая известка, масляные краски, растворители, олифа. Старичок-реставратор все не выходил на работу.
Жозефин рассказывала ей про него:
– Он мог бы реставрировать живопись, где угодно, наш Мозес, хоть в Лувре, хоть в галерее Тейт, хоть в Эрмитаже. Он мастер от Бога. Я знаю, заманчивые предложения ему поступали, но он выбрал Мэлоун, за что ему хвала и благодарность. В Нью-Йорке проживает несколько поколений его огромной семьи, целая орава родственников, без которой он жизни не мыслит, что нам на руку.
Для овальной комнаты Кэт выписала обои из Англии, украшенные извивающимся меандрами стеблей и цветами аканта, авторства викторианского дизайнера Уильяма Морриса. Подобрала вышитые шторы с таким же орнаментом и закругленные ковры, подчеркивающие форму комнаты.
Из южного крыла сюда была перенесена легкая резная мебель, гравированное серебро, бронзовые статуэтки, изображающие воинственных стремительных юношей, сделанные Альбертом Гилбертом. Круглые тарелки и гравюры были развешаны по стенам, где уже висели «Леди в синем» и пейзаж Сэддона, оставлено почетное место над камином для реставрируемой «Ночной охоты». Стекла в окна по настоянию Кэт были вставлены мозаичные, цветные в ромбической оплетке. В солнечные дни они светились, как драгоценные камни в ожерелье царицы, рассыпая по комнате переливы. Затемненная, выдержанная в глубоких вишневых, сиреневых, густых болотных и сосновых цветах, с каскадом розовых, фиалковых, золотых, кроваво-красных, черных брызг, озаренная загадочными бликами зеркал, комната походила на будуар в башне волшебницы Шалотт.
Готовую комнату первой оценила Жозефин.
– Напомните мне, Кэт, почему вы переехали в Нью-Йорк из Далласа? – попросила она, поворачиваясь на каблуках и скользя взором по помещению. – Вы вышли замуж?
– Нет, – ответила Кэт от окна, где стояла, оперевшись бедром о подоконник, – с чего вы так решили?
– Комната напоена интимностью. Здесь угадывается поклонение любви, ее глубокой, затягивающей в омут, не поддающейся разгадке, а оттого еще более дразнящей ипостаси. Я, наверное, сумбурно объясняю. Но мое впечатление именно таково. Комната заманивает и захлопывается, как капкан. Если задержался здесь хоть на секунду дольше положенного, кажется, не вырвешься из нее и через столетие.
Кэт подвязала штору крученым шнурком, чтобы в помещение проникло больше солнечного света.
– Так будет лучше. Тут слишком сумрачно, а сумрак живет своей жизнью.
Радужная дорожка, отброшенная витражом, пролегла на полу.
– Ох, – в притворном огорчении всплеснула руками Жозефин, – Не сработало. Теперь я чувствую, что кровь во мне густеет и нехотя ползет по венам, а в груди разгорается жар. Уберусь-ка отсюда подобру-поздорову, Кэт, ваши чары сверх меры сильны. Если вы не вышли замуж, то наверняка встретили мужчину – вами руководило нечто большее, чем обыкновенный профессионализм, пока вы работали над комнатой.
Кэт посмотрела в зеркало и улыбнулась своему отражению. Жозефин угадала, комната олицетворяла то, что чувствовала Кэт.
Полмесяца они с Джерри жили вместе. Дома, когда он был в зоне досягаемости, на работе, когда она оставалась наедине с собой – Кэт думала о нем постоянно. Насытившись его любовью и засыпая рядом с ним по ночам, она закрывала глаза и видела его. В галерее, водя туристов от экспоната к экспонату, возясь с ценностями, или обставляя комнату, она чувствовала его. На своей коже, одежде ощущала его запах, смешивающийся с ароматом ее духов, слабый, но его. Распознав этот запах, закрывала на мгновение глаза и по телу ее проходила невидимая, ощутимая судорога, напоминая о наслаждении, которое они недавно пережили вместе. Стояла, разговаривала с начальником, либо с клиентом, и понимала – мысленно она отсутствует. Опускала ресницы, в тайной неге закусывала губы, сосредотачивалась, и желание бросить все, выйти на улицу, поехать домой и отыскать его становилось едва переносимым.
Доживая до вечера, она возвращалась домой в предвкушении.
Это был целый ритуал – войти в темную гостиную, зная, что он сидит в кресле. Пройти в кухню, налить воды в стакан, пить и ждать, когда он приблизится. Ни в коем случае не снимать пальто самой – право раздеть ее принадлежит ему одному.
Жозефин, которую сильно заинтересовала личность новенькой искусствоведши, любопытничала. Регулярно, но без наглости, расспрашивала о телефонных звонках. Джерри звонил каждый день в полдень. Кэт отделывалась общими ответами, ей не хотелось откровенничать. Она стремилась защитить свою любовь не столько от лишнего внимания, сколько от неведомой, грозящей опасности, которую интуитивно ожидала.
Артур Мэлоун тоже не остался равнодушен к Кэт. Обставленная ей комната произвела на него впечатление. Но он, в отличие от жены вопросов не задавал. Зато кое-что, хоть чуток, но развеявшее ореол тайны вокруг новой сотрудницы, ему удалось увидеть собственными глазами.
Однажды утром Джерри поехал провожать Кэт до самой галереи. Они вышли из такси на тротуар, он притянул ее к себе.
– Все, отпускай меня, – запросила она через несколько минут поцелуев, не замечая, что сама льнет к нему всем телом, – вечером увидимся, потерпи немного.
– Вечер нескоро, – зашептал он ей в шею, ероша ее уложенные в прическу волосы, – Еще раз поцелуй меня.
Они не заметили, как рядом затормозил автомобиль, из него выбрался джентльмен в черном пальто.
– Не опоздайте на работу, Кэт! – любезно пожелал он, проходя мимо обнявшейся пары, и приветственным жестом приподнял шляпу.
– Превосходно! Мой начальник, – хохотнула Кэт, прячась у Джерри на груди.
– Он смотрит на тебя каждый день… – тихо проворчал Джерри.
– О чем это ты? – она вывернулась из его объятий, – не глупи, он мой босс, у него жена красавица.
– Лишь слепой не будет смотреть на тебя, жена значения не имеет, будь она хоть сто раз красавицей…
Войдя в галерею в то утро, она снова столкнулась с Артуром в гардеробной.
– Женщина в любви прекрасна! – театрально махнул он ей и удалился.
Кэт достала из сумки пудреницу и попыталась замаскировать проступившие под глазами круги – результат бессонных ночей, проведенных в постели с шотландцем.
Ничто не предвещало передряг под вечер последней пятницы января. С утра Кэт провела по музею стайку приезжих студентов. Остаток дня просидела в южных комнатах.
Пару дней назад один из дельцов Артура привез из Европы несколько картин, добытых из какого-то смутного источника (надо сказать, Артур вообще охотно работал со смутными источниками). На Кэт была возложена задача распознать авторов. Вдохновившись эстетикой школы прерафаэлитов, Артур делал заказ именно на их полотна. Две картины, хоть и написанные в соответствующей манере, оказались явным подражанием, созданы они были примерно на полвека позже требуемой эпохи.
А вот в последнем полотне Кэт узнала руку Джона Эверетта Милле. Оно изображало сидящую на лугу деву, перебирающую на коленях гирлянды цветов. Это был любимый художником тип женской красоты, немного инфантильный, мученический, любимые краски – живые и яркие, но одновременно трагичные, местами приглушенные пепельными мазками, характерная манера наложения штрихов, английская природа, выписанная с ботанической точностью. И любимое время суток – сумерки.
Картину уже протестировали на рентгеновском и инфракрасном оборудовании, которое указало на почти вековой возраст лака, и содержание цинка в белилах, что говорило в пользу подлинности. Сквозь бинокулярный микроскоп Кэт изучала переплетение нитей холста и все больше убеждалась, что найден очередной шедевр. Реставрации картина никогда не подвергалась, но за этим дело не станет – верхний левый угол холста зарос пятнами плесени.
Чувствуя, что в глазах начало троиться и мельтешить, Кэт поднялась из-за стола, для разнообразия направилась к окну. На улице быстро становилось темно, солнечный свет дрожал на грани гибели, точь-в-точь как на найденном полотне Милле. По цепочке зажигались фонари. Самое время отправляться домой – шел шестой час.
По шоссе, обычно тихому, что проходит за особняком, ехал автомобиль. Не такси. Не классический, с агрессивным силуэтом Кадиллак Эльдорадо Артура. Вальяжно ползла приземистая махина, и по ее черным глянцевым бокам растекались световые блики. Деревья закрывали почти всю улицу целиком, промеж стволов виднелась небольшая часть дороги – автомобиль полностью заполнил собой просвет, и тянулся, тянулся, тянулся, ему, казалось, не будет конца.
Безразмерная машина все-таки закончилась, за ней последовала вереница автомобилей поменьше. Кортеж проехал, остановился у железных ворот позади галереи – этого Кэт не видела, но слышала, как хлопают дверцы, на улицу выходят люди, направляются через сад к черному входу.
Она отошла от окна, прикрыла дверь в лабораторию. Кто может пожаловать в галерею Мэлоуна после закрытия, да не в одиночестве, а с целой свитой, подъехав к заднему крыльцу?
Кэт не хотелось, чтобы хозяин галереи вспомнил о ней и пригласил составить компанию ему и объявившемуся на ночь глядя важному клиенту, богачу, очередному коллекционеру антиквариата, обожателю чеканных тарелок и кривоногих стульев. Не хотелось застрять на работе на лишние часа два, рассказывая историю какого-нибудь костяного подсвечника, попавшего в число ценностей мистера Мэлоуна не иначе как из самого Тадж-Махала. Не хотелось играть роль продавца.
Притушив лампы, Кэт начала собираться. Вымыла кофейную кружку, сложила в сумку бумаги, в обеденный перерыв сделанные на скорую руку зарисовки. Она уже наматывала на шею шарф, прислушиваясь к голосам и шагам, разбудившим особняк, строила план, как незамеченной проскользнуть в гардеробную и убраться восвояси. Но дверь в лабораторию приоткрыла Жозефин.
– Кэт! – позвала она возбужденно, – Ты еще не ушла? Какая удача!
– Собираюсь уходить, – равнодушным тоном Кэт попыталась остудить пыл мадам Мэлоун, – Мой рабочий день закончился полчаса назад.
– Нас посетил один важный клиент…
– Какая новость… – буркнула еле слышно Кэт.
– Буквально на десять минут Артур умоляет тебя показаться ему. Не откажи, дорогая. Этот человек – очень, очень значимая персона…
– Другие у вас не водятся, Жозефин, – усмехнулась Кэт, сдернула с шеи и бросила на стол шарф. – Куда идти?
– Они ждут тебя в овальной комнате. Не дуйся, девочка, тебе светят неплохие комиссионные – ты познакомишься с джентльменом, который не совершает мелких покупок.
Идя сквозь освещенные залы, она обратила внимание, что по всему маршруту ее передвижения у стен, каминов, шпалер стоят люди , все как один в черных пиджаках, безликие, здоровенные. Телохранители. В сопровождении двух-трех телохранителей в галерею заявлялись многие клиенты Артура. Но чтобы их было больше двадцати!…
Овальная комната была погружена в полумрак. Кэт вошла, установилась у дверей, глядя вглубь, где вырисовывались два мужских силуэта.
– Вы звали меня Артур?! – громко спросила девушка.
После стремительного шага она слегка раскраснелась, ее грудь под платьем часто приподымалась, волосы распушились, несколько золотистых прядей упали на лоб. В ее уши были продеты серьги с крупными траурными опалами – подарок Джерри. Камни контрастировали с белизной кожи, привлекали внимание к деликатной линии щек. Платье с викторианскими рукавами, широкой юбкой, стянутой в талии пояском, смотрелось несовременно, чем изумительно красило свою хозяйку, оттеняя винным цветом ткани ее ослепительную молодость. Покрой не скрывал красоту стройных бедер, узость стана.
– Разрешите представить, Ваше Высочество, – донеслись до нее слова Артура, обращенные к тому, второму мужчине, – вот она – наш новый искусствовед, автор интерьера…
Он не договорил, его перебил голос резковатый, властный, но вместе с тем певучий, скрашенный акцентом, который Кэт доселе слышать не доводилось.
– Брось, Артур, какое может быть высочество в присутствии богини…
Один из мужчин двинулся вперед, Кэт почувствовала аромат его одеколона, восточный, резкий, словно удар сабли, горячий, как порыв ветра в пустыне – в нем переплеталось бесчисленное множество нот и оттенков запахов древесных, цветочных, волнующих. Под натиском этого густого аромата Кэт отпрянула.
В трех шагах от девушки мужчина остановился. На смуглом, ястребином лице жарко сверкнули миндалевидные глаза.
– Никогда и нигде я не видел подобной изысканности, – произнес он, мягким жестом обводя комнату, – мне очень нравится.
– Вы преувеличиваете, – ответила Кэт, – обстановка дворцов вашей родины, я уверена, более роскошна.