Император для легиона

Tekst
2
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

3

Аптос, расположенный на холмах к северо-западу от Амориона, был совсем неплохим местом для зимних квартир, и очень скоро Скавр убедился в этом. В удаленной от людей долине не было йордов, но слухи о том, что они рядом, доходили сюда, и гарнизон солдат был для местных жителей весьма кстати. Горожане знали о поражении, постигшем Империю, не понаслышке: местный магнат по имени Скирос Форкос отобрал отряд крестьян, чтобы сражаться с йордами на стороне Маврикиоса. Ни один из ушедших не вернулся, и теперь уже их родные и друзья поняли, что они не вернутся никогда. Сын и наследник Форкоса был мальчиком одиннадцати лет. Во время отсутствия мужа хозяйством управляла вдова Форкоса, Нерсе, – женщина суровой красоты, она смотрела на жизнь холодными глазами.

Когда римляне вернулись в Аптос, Нерсе встретила их, как правящая королева, в окружении всадников – не то придворных, не то охраны. Обед, на который она пригласила Скавра и его офицеров, тоже напоминал официальную церемонию. Если римляне, заметив большое количество охранников, защищающих усадьбу Форкосов, ни слова не упомянули об этом, то и Нерсе не выказала удивления, увидев двойной взвод легионеров, сопровождающий трибуна и его офицеров.

Возможно, в результате этого взаимного молчания обед, состоящий из жареной козлятины с луком и картошкой, вареных бобов и капусты, свежевыпеченного хлеба и дикого меда и засахаренных фруктов, прошел довольно гладко. Вино лилось рекой, хотя Марк, заметив умеренность хозяйки и вспомнив печальные последствия своей недавней невоздержанности, пил не слишком много. Когда служанки унесли со стола объедки и пустые кувшины, Нерсе перешла к делу.

– Мы рады вам, – сказала она коротко. – Мы будем еще более рады, если вы отнесетесь к нам как к своему стаду, которое нужно охранять, а не как к жертвам, с которыми можно делать все, что вздумается.

– Поставляйте нам хлеб, фураж для лошадей и быков, и мы защитим вас в случае нужды, – ответил Марк. – Мои солдаты – не мародеры.

Нерсе задумалась:

– Это меньше, чем я могла надеяться, но больше, чем ожидала. Однако сдержишь ли ты свои обещания?

– Что значат мои обещания? Все покажет наше отношение к вам, а судьей будешь ты сама.

Марку понравилось, как Нерсе изложила свою позицию: она не просила о помощи. Нравилось и то, что говорила она с ним напрямую, без уверток, не пускала в ход природное обаяние, а держалась с римлянами как равная с равными. Он ожидал хотя бы легкой угрозы, хотя бы намека на то, что отношение жителей Аптоса к солдатам будет зависеть от пристойного поведения самих солдат, но вместо этого Нерсе перевела разговор на менее важные вещи, а затем, поднявшись, вежливо кивнув гостям, выпроводила их за дверь.

За время обеда Гай Филипп не проронил ни слова. Присутствие центурионов на обеде вызвано было скорее соображениями этикета, чем необходимостью. Но как только они вышли из усадьбы, он, укрываясь от дождя, завернулся в свой плащ и воскликнул:

– Какая женщина!

Гай Филипп произнес это с таким чувством, что Марк удивленно поднял бровь. Он знал, что старший центурион относится к представительницам прекрасного пола весьма сдержанно.

– Холодная, как только что пойманный карп, – заявил Виридовикс, готовый, как всегда, затеять спор по любому поводу.

– О да, но если ее отогреть… – пробормотал Лаон Пакимер.

Солдаты судачили о Нерсе, пока не пришли в лагерь. Трибун уже почти добрался до дома, когда до него дошло, что Нерсе сделала блестящий ход, удержавшись от угроз и прозрачных намеков, которые он ожидал услышать. Вместо того чтобы высказать свою угрозу словами, она дала трибуну возможность делать выводы самостоятельно. Интересно, знакома ли она с видессианскими шахматами, игрой, где победа, в отличие от римских костей, зависит не от улыбки судьбы, а от умения игрока. Если знакома, подумал Скавр, то он не хотел бы играть против нее.

Марку казалось, что он нашел безопасную нору и забился на самое ее дно. Начиная с весны его легионеры оказались в центре всевозможных событий: он познакомился с императорской семьей Видессоса, стал личным врагом князя-колдуна, возглавлявшего врагов Империи, участвовал в великой битве, которая определила судьбу этого мира на многие годы… И вот он здесь, в этом небольшом городке, и голова его занята исключительно тем, хватит ли ему до весны ржи и пшеницы. Это было унизительно, но, с другой стороны, это была передышка, необходимая, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Аптос даже в лучшие свои времена был тихим городом. Весть о катастрофе при Марагхе достигла его, но не изменила жизнь горожан. Римляне принесли сюда известие о том, что Ортайяс Сфранцез провозгласил себя Императором, и Аптос остался равнодушен к этому, как остался он равнодушен и к тому, что случилось в Амарионе, расположенном всего в четырех днях пути от него.

Город, казалось, спал и не желал просыпаться. Он не интересовался происходящим вокруг, но трибун хотел получить некоторые известия и однажды утром заговорил с Лаоном Пакимером.

– Как насчет запада, а?

– Хочешь узнать, что случилось с молодым Гаврасом? – Катриш поднял брови.

– Да. Если нам остался выбор между Йордом и Ортайясом Сфранцезом, то жизнь главаря воров и бандитов выглядит не такой уж страшной, как это казалось.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Я отберу для этого дела хороших солдат. – Пакимер поцокал языком. – Не очень-то хочется посылать их, почти не надеясь на возвращение, но что еще остается делать?

– Возвращение? Откуда?

Рядом появился Сенпат Свиодо. Он тяжело дышал, и изо рта у него шел пар – он только что закончил фехтовать и все еще не мог отдышаться. Когда Марк объяснил ему, в чем дело, юный васпураканин развел руками.

– Это просто глупо! Зачем бросать в реку птиц, когда под рукой у тебя рыбы? Кто же лучше подходит для такого дела, как не пара принцев? Неврат и я – мы отправляемся через час.

– Катриши доберутся куда надо и вернутся обратно быстрее, чем ты. Они ездят на конях так же быстро, как кочевники, – сказал Марк.

Пакимер, стоявший сзади, нехотя кивнул. Но Сенпат только засмеялся.

– Их, скорее всего, очень быстро убьют, приняв за йордов, – ты это хочешь сказать? Неврат и я родом из страны, куда мы отправляемся, и нам всегда будут там рады. Мы уже ездили туда раньше и возвращались целыми и невредимыми. Мы сможем делать это снова.

Он говорил так уверенно, что Скавр вопросительно взглянул на Пакимера. Немного поколебавшись, катриш сказал:

– Пусть идет, если он так хочет. Но пусть останется Неврат здесь. Будет обидно, если она погибнет, слишком уж опасен путь.

– Ты прав, – согласился Сенпат, удивив своей покладистостью трибуна. Однако он не был бы самим собой, если бы не добавил: – Я скажу ей об этом, но если она не позволит разлучать нас – кто я такой, чтобы препятствовать судьбе? – Он стал серьезен. – Вы прекрасно знаете, что она умеет позаботиться о себе.

После ее путешествия из Клиата Марк вполне мог согласиться с таким заявлением.

– Хорошо, – сказал он. – И сделайте все, что от вас зависит.

– Ладно, – обещал Сенпат. – Но по пути мы немного поохотимся.

Поохотимся на йордов – Марк отлично знал, что именно этот юноша имел в виду. Скавр хотел запретить ему рисковать, но знал, что такой приказ вряд ли будет исполнен. У васпуракан был большой счет к йордам, больший даже, чем у Видессоса.

С новыми проблемами трибун столкнулся, когда жизнь легиона стала входить в нормальную колею. Военный поход и дела, связанные с ним, не давали ему возможности уделять много времени Хелвис и Мальрику, и даже после того, как они осели в Аптосе, Хелвис далеко не всегда была той женщиной, с которой легко ладить. Марк, некогда старый и убежденный холостяк, привык держать свои мысли при себе до того момента, пока не приходило время действовать; Хелвис, напротив, ждала, чтобы он раскрыл душу, поделился своими намерениями, желаниями, и всерьез обижалась, когда Скавр делал что-то касающееся их обоих, не обсудив это предварительно с ней.

Раздражение исходило не только от Хелвис. По мере того как развивалась ее беременность, она становилась все более религиозной, и почти каждый день на стене комнаты, в которой они жили, появлялось изображение Фоса или какого-нибудь святого. Марк не отличался религиозностью, но был согласен терпеть или, вернее сказать, не обращать большого внимания на проявления набожности других. Однако в этой земле, где люди сходили с ума из-за теологических споров, такого подхода к вопросам веры было совсем недостаточно. Как и все намдалени, Хелвис добавляла к символу веры «лишние», с точки зрения видессиан, слова, а ведь только из-за этого десятка слов два народа считали друг друга еретиками. Она была единственной из намдалени в этом чужом для нее городе и, естественно, искала поддержки у Марка. Но поддержать ее в делах религиозных означало бы для трибуна простое лицемерие, а это уже было больше, чем он мог вынести.

– У меня нет никаких претензий к той вере, которую ты исповедуешь, – заявил Скавр, решив наконец покончить с недомолвками. – Но я буду лжецом, если скажу, что разделяю ее. Неужели Фосу так нужны приверженцы, что он не обрушит свой гнев на лицемера?

Хелвис пришлось ответить «нет», и разговор на этом прекратился. Марк надеялся, что они пришли к соглашению, но полного спокойствия все же не обрел. Впрочем, если у Скавра и возникали разногласия с Хелвис, разрешали они их не в пример удачнее, чем другие.

Однажды утром, когда с неба вместе с дождем начал сыпать мокрый снег, трибун был внезапно разбужен грохотом разбитого о стену горшка, вслед за чем женский голос визгливо выплеснул целый ушат проклятий. Марк закрыл уши толстым шерстяным одеялом, надеясь заглушить шум ссоры, но, услышав треск второго кувшина, разбившегося о стену соседней комнаты, понял, что заснуть уже не удастся.

Он перевернулся на бок и увидел, что Хелвис тоже не спит.

 

– Снова они ругаются, – сказал трибун с досадой. – В первый раз я жалею о том, что мои офицеры живут рядом со мной.

– Ш-ш, – отозвалась Хелвис. – Я хочу послушать, о чем они говорят…

«А я вот не хочу, но при всем желании трудно не услышать», – подумал Марк. Голос Дамарис, когда она злилась, мог перекрыть мощную глотку императорского глашатая.

– «Перевернись на живот»! Еще чего! – вопила женщина. – Сам переворачивайся! Я это делала в последний раз, запомни, идиот! Найди себе мальчика или корову и занимайся этим с ними! А я отказываюсь!

Дверь с треском захлопнулась. Скавр слышал, как Дамарис сердито шлепает по лужам.

– Даже когда я лежала на спине, ты никуда не годился! – донеслось издалека, и милостивый ветер, к большому облегчению Скавра, заглушил пронзительный голос разгневанной женщины.

– О боги, – вздохнул трибун. Уши его пылали.

Неожиданно Хелвис хихикнула.

– Что ты нашла тут смешного? – спросил Скавр, думая о том, как сможет теперь Глабрио появиться перед своими солдатами.

– Прости, – сказала Хелвис, уловив жесткие нотки в его голосе. – Ты не знаешь, что такое женские сплетни, Марк. А мы-то удивлялись, почему Дамарис не беременеет. Ну вот, все встало на свои места.

Скавр никогда не думал об этом. Он ощутил легкую неприязнь к Глабрио, но тут же подавил это чувство, подумав о том, что многие римляне сейчас потешаются над младшим центурионом.

За завтракам Глабрио передвигался словно в кругу молчания. Никто не сумел сделать вид, что не слышал воплей Дамарис, и ни у кого не хватило сил заговорить о ней.

В этот день младший центурион не знал снисхождения, хотя обычно был терпелив с оказавшимися у него в манипуле видессианами, которым трудно давались римские премудрости фехтования. Легионеров он гонял еще строже, чтобы не дать им ни малейшей возможности найти минутку и поиздеваться над командиром. И все же минута такая насела, и, разумеется, нашелся поспешивший воспользоваться ею остряк, всегда готовый развеселить товарищей за чужой счет. Марк был неподалеку, когда один из солдат, в ответ на приказ, которого Марк не расслышал, повернулся спиной к командиру и отставил зад. Младший центурион смертельно побледнел и плотно сжал губы. Скавр шагнул вперед, чтобы лично разобраться с наглецом, но в этом уже не было нужды – Квинт Глабрио обрушил свой жезл на голову солдата. От удара жезл с треском переломился пополам, а легионер беззвучно рухнул в грязь. Глабрио подождал, пока тот со стоном не начал подниматься с земли, и швырнул обломки ему под ноги.

– Теперь принеси новый, Луциллий! – рявкнул он и, увидев приближающегося трибуна, доложил: – Все в порядке, командир.

– Вижу, – кивнул Скавр. Понизив голос так, что только Глабрио мог его слышать, он продолжал: – Думаю, не будет большого вреда, если я напомню солдатам, что ты офицер, а не предмет для шуток. То, что случилось с тобой сегодня, легко может случиться с ними завтра.

– Так ли? Не знаю, – пробормотал Глабрио, обращаясь больше к самому себе, чем к трибуну. Голос его снова стал жестким. – Ну что ж, в любом случае полагаю, что мне не грозит неповиновение. – Он повернулся к солдатам. – Надеюсь, зрелище вам понравилось? Если даже и нет, то уж пользу-то вы из него извлекли. А сейчас…

Больше манипула не давала поводов для беспокойства, но Скавр чувствовал себя слегка задетым. Ненавязчиво и тем не менее вполне решительно Глабрио дал понять, что не собирается продолжать разговор. «Ну что ж, – подумал трибун, – этот человек держит в себе больше, чем показывает». Он пожал плечами и, ежась от холодного ветра, двинулся прочь.

В полдень ему на глаза попался Горгидас. Грек был растерян и удручен настолько, что Марк приготовился услышать от него нечто ужасное. Однако то, что сказал врач, было делом весьма обыденным: комната, в которой жили Глабрио и Дамарис, слишком велика для одного человека, и младший центурион пригласил Горгидаса переехать к нему. Скавр понимал колебания врача: все, у кого было побольше такта, чем у Луциллия, не решались прямо говорить о том, что случилось с Глабрио. И все же…

– Не вижу причин так бояться меня. Я же не собираюсь тебя кусать, – сказал Марк, тщательно выбирая слова. – Думаю, это к лучшему. Для него же лучше, чтобы кто-то был рядом. Куда приятнее иметь рядом друга, с которым можно поговорить по душам, чем сидеть одному в мрачном настроении, и так день за днем. Когда ты заговорил, я уж подумал было, что в лагере вспыхнула чума.

– Я только хотел быть уверен, что не возникнет проблем…

– Все в полном порядке. Откуда им быть?

Трибун решил, что неудачи Горгидаса в освоении методов лечения видессианских жрецов заставляют его искать трудности даже там, где их нет.

– Вам обоим только лучше будет, – заключил Скавр.

… – Мне срочно необходим стакан хорошего вина, – объявил Нейпос.

Они с Марком шли по главной улице Аптоса. Снег хрустел под их ногами.

– Хорошая мысль. Как насчет горячего вина со специями? – Трибун потер кончик носа, который уже стал коченеть от холода. Как и его солдаты, одет он был в видессианские шерстяные штаны и очень радовался этому обстоятельству – зима в здешнем климате не располагала к ношению тоги.

Из десятка таверн Аптоса лучшей считалась «Танцующий волк». Ее хозяин Татикиос Тарникес был настолько толст, что рядом с ним Нейпос казался человеком, страдающим от недоедания.

– Добрый день, господа, – радушно приветствовал он жреца и римлянина, когда те вошли в таверну.

– Добрый день, Татикиос, – ответил Марк, вытирая ноги о коврик.

Тарникес просиял. Он любил свое дело и любил посетителей, понимавших толк в кушаньях и напитках. В его заведении всегда аппетитно пахло и было на удивление чисто. Скавру, как и большинству легионеров, очень нравилась эта таверна и ее хозяин. Только Виридовикс с первого взгляда невзлюбил толстяка – он мучительно завидовал Тарникесу и имел для этого все основания. Вопреки видессианской моде Татикиос выбривал подбородок, но его замечательные усы вполне компенсировали отсутствие бороды. Такие же черные, как волосы, они почти касались его плеч. Хозяин таверны покрывал их тонким слоем воска и доводил таким образом до совершенства. Усы были предметом его особой гордости.

Трибун и Нейпос основательно продрогли и уселись за стол прямо напротив печи, в которой ревел огонь. Марк, глядевший на пламя, не заметил служанки, подошедшей принять заказ, но, услышав ее голос, поднял голову. Кто-то говорил ему, что Дамарис работает теперь в «Танцующем волке», вспомнил он и слегка улыбнулся. В конце концов, Квинт Глабрио избавился от этой дикой кошки, а вспоминать скандал, устроенный ею напоследок в лагере, Марку решительно не хотелось. У него было слишком хорошее настроение, чтобы сердиться.

– Вина с пряностями, и погорячее, – сказал он. Нейпос заказал то же самое и с наслаждением потянул носом горячий пар, поднимающийся от кружки. Сомнений не было – хозяин таверны умел готовить отличный глинтвейн.

– А-а-а… – восхищенно забормотал Нейпос, наслаждаясь ароматным напитком, сдобренным лимоном, ванилином и корицей. Вино сразу же согрело его. – Пожалуй, не помешает заказать еще кружечку.

Оба они согрелись и могли выпить еще по одной кружке уже просто так, для удовольствия. Пока Дамарис разогревала вино, к столу подошел Татикиос.

– Что нового? – спросил он. Как всякий трактирщик, Татикиос собирал новости и сплетни, но в отличие от других не пытался скрывать свое любопытство.

– Увы, немного. Хотел бы я, чтобы новостей было побольше, – ответил трибун.

– Мне бы тоже этого хотелось. Когда начинается зима, все замедляется, не так ли? – Тарникес засмеялся и, постояв минуту-две около уважаемых посетителей, повернулся к стойке, чтобы провести тряпкой по ее и без того сияющей поверхности.

– Ты знаешь, я совсем не шучу, – сказал Марк Нейпосу. – Мне очень хочется, чтобы Сенпат и Неврат поскорей возвратились с вестями от Туризина Гавраса. Хорошими или плохими. Просто невыносимо не знать, что происходит вокруг.

– Разумеется. Но наш друг Татикиос верно говорит: зимой все движется медленнее, и наши васпуракане вовсе не исключение.

– Я и правда слишком нетерпелив, – признал Скавр, – а что до васпуракан, то они, скорее всего, лежат сейчас обнявшись в доме какого-нибудь своего дальнего родственника и занимаются любовью. И рядом с ними такая же печка, как эта.

– Достаточно приятное времяпрепровождение, – весело хмыкнул Нейпос. Как и все видессианские жрецы, он следовал обету воздержания, но не отказывал другим в праве на плотские удовольствия.

– Да, но я не за этим их посылал, – сказал Марк сухо.

Перед ними появилась Дамарис с эмалевым подносом в руке. Сняла с него две дымящиеся кружки с вином и поставила их на стол.

– Почему тебя раздражает, что мужчина занимается любовью с женщиной? – спросила она Скавра. – Ты привык к кое-чему и похуже.

Кружка, зажатая в руке трибуна, замерла в воздухе, и он сердито сузил глаза.

– Что ты имеешь в виду, черт возьми?

– Может быть, ты ждешь от меня подробных объяснений?

Услышав этот уверенный тон, трибун похолодел, как будто сидел на улице, на морозе, а не перед жаркой печкой. В глазах Дамарис, заметившей его смущение, вспыхнул гнев.

– Мужчина, который относится к женщине как к мальчику, очень скоро найдет себе такого партнера… или станет им сам.

Когда смысл этих слов дошел до Марка, рука его дрогнула и вино плеснуло из кружки. Но Дамарис не собиралась останавливаться, вонзая свой нож все глубже и глубже:

– Я слыхала, что последние несколько недель у моего милого Глабрио не было девочек. Это так? – Она издевательски расхохоталась.

Трибун взглянул Дамарис прямо в глаза, и смех ее замер.

– И долго ты размазывала вокруг себя это дерьмо? – спросил он. Голос его стал холодным, как ветер, завывающий на улице.

– Дерьмо? Так ведь это правда.

Как и прежде, во время ее споров с Квинтом Глабрио, голос женщины начал повышаться. Посетители таверны повернулись в их сторону. Но перед Дамарис был не Глабрио. Скавр резко оборвал ее излияния.

– Если ты не прекратишь разбрасывать эту грязь, тебе не поздоровится. Понятно? – Тихий спокойный голос и размеренные слова Скавра дошли до Дамарис. Гневный окрик, скорее всего, не достиг бы цели.

Она испуганно кивнула.

– Так-то лучше, – сказал трибун. Неторопливо допил вино, закончил беседу с Нейпосом, затем достал несколько медных монет из кошелька, висевшего на поясе, бросил их на стол и вышел из таверны. Нейпос последовал за ним.

– Отлично сделано, – сказал Нейпос по пути в казармы. – Ничто не может сравниться с гневом бывшей возлюбленной.

– Увы, это слишком похоже на правду, – признался Марк.

Внезапный порыв ветра бросил им в лицо колючий снег.

– Проклятие, как холодно сегодня, – пробормотал Марк и закрыл краем плаща нос и рот.

В лагере каждый из них пошел по своим делам. Забот у Марка хватало даже вечером, но что бы он ни делал, из головы у него не шли слова Дамарис. Он боялся, что она не просто выплескивала свою ненависть. Возможно, за ее словами крылась правда. Во всяком случае, заставить ее замолчать было куда проще, чем успокоиться самому. Очень уж многое из того, о чем говорила Дамарис, совпадало с его собственными наблюдениями. Благодаря громкому визгу известной особы о личной жизни Глабрио весь лагерь знал уже куда больше, чем полагалось. Это могло означать что-то – или же не значить ничего. Но младший центурион делил свою комнату с врачом, а Горгидас, насколько было известно Марку, женщинами не интересовался. Вспомнив, как нервничал врач, когда говорил о том, что собирается переехать к Глабрио, Марк внезапно увидел новую причину для колебаний Горгидаса.

Трибун сжал кулаки. Почему, ну почему из всех его людей это случилось с двумя самыми умными, самыми лучшими друзьями? Он вспомнил о фустуариуме – римской казни для тех, кто, вступив в зрелость, делит постель с мужчиной, а также воров и убийц. Он видел фустуариум всего один раз, в Галлии, – казнили неисправимого вора. Несчастного вывели на середину лагеря, на его голову обрушился град ударов жезла центуриона. После этого легионеры делали с ним что хотели: избивали дубинками, камнями, кулаками. Осужденному везло, если он умирал быстро. Марк представил себе в роли казнимых Горгидаса и Глабрио и в ужасе отмел эти мысли. Легче всего было бы, конечно, забыть всю эту историю и надеяться на то, что страх перед трибуном заставит Дамарис молчать. И он попытался забыть обо всем.

Но чем больше Скавр старался не думать о словах Дамарис, тем громче они звучали в его ушах, раздражая и взвинчивая нервы. Он нагрубил по пустяку Гаю Филиппу и шлепнул Мальрика за то, что малыш пел одну и ту же песню не переставая. Слезы потекли из глаз ребенка, и настроение Скавра испортилось окончательно. Пока Хелвис успокаивала сына, сердито поглядывая на трибуна, тот схватил свой плащ и выскочил из дома со словами: «У меня есть неотложное дело».

 

Он закрыл дверь до того, как Хелвис успела что-то сказать. Звезды горели на черно-голубом зимнем небе. Марк все еще не мог привыкнуть к чужим созвездиям и называл их именами, которые дали им легионеры больше года назад: Баллиста, Саранча, Мишень.

Скавр пошел по лагерю, и сапоги его беззвучно ступали по мягкому снегу. Дверь в комнату Глабрио и Горгидаса была плотно закрыта от холода, деревянные ставни прикрывали окна, плотно занавешенные, кроме того, еще и шерстяными полосами, чтобы холодный ветер не проникал внутрь. Только узенькие лучики света от лампы, пробивавшиеся сквозь щели, свидетельствовали о там, что люди в комнате еще не спят.

Трибун поднял руку, чтобы постучать в дверь, и замер, вспомнив о Священном Союзе из Фив. Сто пятьдесят пар любовников сражались и погибли при Херонее в битве против Филиппа Македонского. Скавр помедлил, но руки не опустил. Он-то командовал не фиванцами. И все же Марк колебался, не решаясь постучать. Через тонкие стены он слышал, как разговаривают младший центурион и грек. Слова звучали неразборчиво, но по тону можно было понять, что они дружелюбны. Горгидас сказал что-то короткое и отрывистое, и Глабрио засмеялся.

Марк все еще стоял в нерешительности, когда перед ним вдруг всплыло лицо Гая Филиппа. Помнится, сразу после того, как он привел в римскую казарму Хелвис, старший центурион сказал ему: «Никому и дела нет до того, с кем ты спишь – с женщиной, мальчиком или красной овцой, – главное, что ты думаешь головой, а не тем, что у тебя между ног». И если греческие герои не могли помочь трибуну принять решение, то мысль, грубовато высказанная некогда Гаем Филиппом, дала свои плоды. Если и существуют на свете двое, думающие именно головой, то это те, кто сидит сейчас за дверью.

Скавр медленно повернулся и, наконец совершенно успокоившись, пошел к себе. Он услышал, как дверь позади него открылась и голос Квинта Глабрио мягко спросил:

– Кто там?

Но трибун уже свернул за угол. Дверь захлопнулась.

Хелвис обрушила на Марка лавину заслуженных упреков, и его покорность только еще больше рассердила ее. Но если трибун и был с ней несколько рассеян, извинения его шли от чистого сердца, и через некоторое время Хелвис успокоилась. Мальчик не слишком обижался на незаслуженное наказание, чему Марк был очень рад. Он играл со своим приемным сыном, пока тот не заснул у него на руках.

Трибун уже почти спал, когда память выдала ему наконец полузабытое имя основателя Священного Союза в Фивах. Его звали Горгидас.

…Новости медленно доползали до тихой долины, где был расположен Аптос. Вести из Амориона доставили, как ни странно, беглецы-йорды, захваченные в плен в результате короткой стычки. После небрежно проведенной разведки кочевники решили, что Аморион будет легкой добычей – город не имел стен, там отсутствовал имперский гарнизон. Все указывало на приятную прогулку, но йорды жестоко просчитались. Нерегулярные солдаты Земаркоса, руки которых все еще были в крови васпуракан, наголову разбили захватчиков, и те бросились врассыпную, прочь от города. Те, кто попался в плен, пожалели о том, что остались в живых: жестокость, с которой аморионцы умертвили йордов, не уступала жестокости самых кровожадных кочевников. Выслушав рассказ о случившемся от десятка полуживых от холода и ран йордов, Газик Багратони прогудел вновь обретшим силу голосом:

– Это что-то новенькое в моей жизни. Я чувствую жалость к йордам. Я предпочел бы, чтобы Аморион сгорел и Земаркос вместе с ним. – Его большие руки сжались в кулаки, а горящее в глазах пламя вызвало в памяти образ льва, из лап которого ушла добыча. Марк воспринял это как добрый знак – время постепенно залечивало душевные раны накхарара.

И все же трибун не мог полностью согласиться с Багратони. В это тяжелое для Империи время Земаркос и его фанатики были сущим нарывом, но йорды – те были просто чумой.

Примерно в середине зимы несколько бродячих торговцев пробрались из Амориона в Аптос, рискнув проделать это путешествие, несмотря на то что в пути им грозила опасность замерзнуть или погибнуть от рук йордов. Но во время войны торговля почти замирала и в случае удачи их ожидали громадные барыши. Так и случилось. Тюки, полные пряностей, благовоний, шелка с золотым и серебряным шитьем, украшенная чудесной чеканкой медная и бронзовая посуда – все было продано по безумным ценам и очень быстро. Старшина торговцев, мускулистый невысокий человек с обветренным лицом, больше похожий на солдата, чем на купца, сказал самому себе: «Так-так, у нас бывало и похуже». Но даже имея под рукой десяток вооруженных до зубов приятелей, он ни словом не обмолвился о размерах выручки. Слишком уж часто наемники промышляли грабежом. Он и его товарищи были неплохо осведомлены и охотно поделились с трибуном слухами и сплетнями, разными путями достигшими Амориона. От них-то Марк, к своему удивлению, и узнал, что Баанес Ономагулос еще жив. Видессианский военачальник был тяжело ранен перед битвой у Марагхи. До этого Скавр думал, что он погиб от ран или умер во время бегства после разгрома. Но если верить слухам, Ономагулос спасся. Небольшая армия, оставшаяся у него, разбила йордов, пытавшихся уничтожить их у южного города Кибистра, расположенного недалеко от реки Арандос.

– Если это правда, он молодец, – сказал Гай Филипп. – Однако слухам пришлось проделать долгий путь, и сейчас Баанес, скорее всего, уже служит пищей воронам. А впрочем, как знать? Может быть, он лежит в постели и красивая девчонка согревает его по ночам во время зимней стужи. Тем лучше для него, в таком случае.

В голосе центуриона прозвучала легкая зависть, столь же нехарактерная для Гая Филиппа, как неуверенность в себе – для Горгидаса.

Как и все города Империи, Аптос праздновал середину зимы, когда солнце наконец стало возвращаться на север. Перед домами и лавками ярко пылали костры, и люди на спор прыгали через них. Мужчины отплясывали на улицах в женских платьях, а женщины – в одеждах мужчин. Местный настоятель привел своих монахов на рыночную площадь с деревянными мечами в руках, для того чтобы те изображали солдат. Татикиос Тарникес перевернул несколько столов и возглавил компанию купцов и торговцев, изображавших из себя пьяных толстых монахов.

Год назад римляне видели, как празднуют поворот к весне в Имбросе, но Аптос веселился куда более шумно и непринужденно. Имброс был крупным городом и пытался подражать столице. Аптос же не пыжился и веселился от души. В городе не было театра или профессиональной труппы мимов. Пьесы и пантомимы горожане разыгрывали прямо на улице, а отсутствие опыта и техники восполняли энтузиазмом. Как и в Имбросе, все их буффонады относились к конкретным событиям.

Татикиос быстро поменялся одеждой с одним из ряженых монахов и вскоре появился одетый уже как солдат. Старая ржавая кольчуга, в которую он с трудом влез, была ему так тесна, что, казалось, могла треснуть в любой момент. Марку потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что странное сооружение, украшающее голову Татикиоса, должно изображать римский шлем. Однако плюмаж на нем шел от уха до уха, вместо того чтобы идти от лба к затылку… Позади Скавра громко фыркнул Виридовикс. Гай Филипп гневно сжал губы.

– О, о… – прошептал Марк, начиная догадываться. Такой шлем носил старший центурион.

Татикиос с ужимками подбирался к бородатому мужчине, одетому в длинное женское платье, похожее на то, что любила носить Нерве Форкайна. Каждый раз, когда разодетая «женщина» смотрела на Татикиоса, тот закрывал глаза плащом и трясся от страха.

– Я убью этого ублюдка! – не выдержал Гай Филипп, выдергивая из ножен гладий.

– Успокойся, дурачок, это всего лишь шутка, – остановил его Виридовикс. – В прошлом году в Имбросе мне точно так же досталось после драки в таверне. Барды в Галлии делают нечто подобное. Если ты покажешь им, что зрелище тебя задело, это будет более унизительно и заставит горожан хохотать до слез.