Czytaj książkę: «Тот, кто смотрит из темноты»
Пролог
Музей восковых фигур располагался в старом особняке в центре Санкт-Петербурга. В такую промозглую серую погоду он выглядел особенно уместно. Снаружи он был старый и обветшалый, поэтому неплохо резонировал с тоскливой сыростью города. Но зато внутри он был щедро отреставрирован. Лепниной на потолках, наборный паркет, который скрипел под ногами посетителей весь день, четырехметровые потолки с шикарными люстрами...
Без четверти девять вечера последняя группа туристов покинула холл. Кассирша Люда, натягивая куртку, крикнула в сторону служебного коридора:
– Николай Иваныч! Я закрываю кассу, все ушли!
– Слышу, слышу, – донеслось из глубины здания. – Иди уже домой, чего кричишь.
Николаю Ивановичу Ступину было шестьдесят три года. Он работал сторожем музея с момента его открытия и был абсолютно убежден, что бояться здесь совершенно нечего.
«Восковые фигуры, – рассуждал он про себя, обходя залы каждый вечер вот уже двенадцать лет подряд, – это всего лишь воск, проволока и человеческий труд. Бояться надо живых людей, а не обычных кукол».
Он давно привык к тому, как в темноте восковой Петр Великий смотрит поверх его головы своими стеклянными глазами, не вздрагивал, проходя мимо Григория Распутина с его безумным взглядом и всклокоченной бородой, и уж тем более не обращал внимания на манекены в камере ужасов в подвале, хотя студенточки, которые иногда подрабатывали кассиршами, обходили то место стороной.
Он запер входную дверь на два замка и цепочку, включил сигнализацию и пошел на обход.
Он помнил все залы наизусть. Вот первый зал, где тусклый свет дежурных ламп падал на фигуры Рюрика, Владимира Красное Солнышко и Ивана Грозного. Николай Иванович привычно скользнул взглядом по каждой из них. Стоят себе на месте, как вкопанные. Да и куда им деваться. Он сделал пометку в обходном листе и пошел дальше. Под его ботинком скрипнул паркет.
– Ну что, Иван Васильевич, – пробормотал он, проходя мимо Грозного и легонько похлопывая постамент, – все спокойно у тебя?
Иван Грозный, разумеется, молчал. Восковые цари вообще были неразговорчивы, и это Николаю Ивановичу в них и нравилось.
Во втором зале было прохладнее. Здесь в полный рост стоял Петр Великий с высоко поднятой головой и рукой, указывающей куда-то вперед – то ли на Балтику, то ли просто в стену, где висела картина с изображением закладки Петербурга. Меньшиков рядом ухмылялся своей хитрой ухмылкой, а чуть поодаль стояла фигура молодой Екатерины Первой. Про нее Николай Иванович любил рассказывать редким любопытным посетителям, задерживающимся после экскурсии.
Он осветил фонариком зал и двинулся дальше.
Третий зал был самый большой и самый посещаемый. Он был гордостью музея. По центру располагался трон. Это была настоящая историческая реконструкция, с бархатной обивкой бордового цвета и золочеными подлокотниками в виде львиных лап. Вокруг трона стояли фигуры династии Романовых в хронологическом порядке.
Николай Иванович обошел зал по периметру, светя фонариком под ноги, проверяя, не осталась ли здесь какая-нибудь забытая вещь, зонтик или перчатка. В музее это было обычным делом: люди вечно что-то забывали, а потом звонили и требовали найти вещи
– Ну как вы тут, ваши величества, – пробормотал он себе под нос, привычно усмехаясь собственной привычке разговаривать с восковыми фигурами.
Он не заметил, как фигура Николая Второго, стоящая у трона в глубине зала, чуть дрогнула. Медленно, почти незаметно его голова повернулась, и стеклянные глаза, до этого смотревшие прямо перед собой, в пустоту зала, теперь были направлены точно в спину удаляющемуся сторожу.
Если бы Николай Иванович обернулся в эту секунду, он бы, возможно, списал это на игру теней от фонарика. Но он не обернулся. Он шел дальше, привычным маршрутом, к лестнице, ведущей в подвал.
В подвале находилось то, что в музейных буклетах гордо именовалось «Камерой ужасов». Николай Иванович недолюбливал это помещение, хотя и не признавался в этом даже самому себе. Там было холодно и сыро, освещение хуже, а лампы дневного света мигали и жужжали, как в фильмах ужасов, действуя на нервы даже самому невозмутимому человеку.
Он спустился по каменной лестнице и толкнул тяжелую дверь. В нос тут же резко ударил запах сырости и растворителя, который еще держался в воздухе после недавней реставрации нескольких фигур.
Камера ужасов представляла собой анфиладу низких сводчатых комнат, стилизованных под средневековую пыточную. Здесь стояла дыба с восковой фигурой мученика, застывшего в вечном крике. Гильотина с манекеном, чья голова лежала отдельно в плетеной корзине, залитая клюквенно-красным гелем, изображающим кровь. Железная дева, приоткрытая ровно настолько, чтобы посетители могли разглядеть шипы внутри и восковое лицо жертвы, искаженное ужасом. Дальше – комната с чумным доктором в маске с клювом, склонившимся над телом на каталке.
Николай Иванович равнодушно прошел мимо всего этого паноптикума. Для него это зрелище давно стало рутиной. Он проверил дверь запасного выхода и убедился, что она заперта. Отметил в обходном листе время.
Он прошел обратно наверх, через первый этаж, мимо кассы, мимо гардероба, мимо сувенирной лавки с магнитиками в виде отрубленных голов и брелоками-черепами. Николай Иванович поднялся на второй этаж, где располагались залы, посвященные советской эпохе – Ленин, Сталин, космонавты, – обошел их, как и остальные, и наконец вернулся в свою каморку рядом со служебным входом, где стоял электрический чайник, продавленное кресло и маленький телевизор.
Он налил себе чай, включил новости и достал из ящика стола кроссворд, который решал уже третий день. «Древнегреческий бог сна, семь букв». Он подумал немного, написал «Гипнос» и удовлетворенно кивнул сам себе.
Все было как обычно, ничто не подсказывало Николаю Ивановичу Ступину, что в третьем зале что-то происходит.
А там в свете дежурных ламп, стеклянные глаза императора Николая Второго вдруг моргнули.
***
По утрам первой в музей приходила уборщица тетя Валей. Вот и сегодня она как обычно пришла к семи, за два часа до открытия, чтобы протереть витрины и пропылесосить ковровые дорожки. У нее был свой ключ и привычка напевать под нос старые песни Пугачевой.
В то утро тетя Валя, войдя через служебный вход, сразу отметила, что в каморке сторожа темно.
– Николай Иваныч! – позвала она, снимая мокрый плащ. – Вы тут?
Ответом ей послужила тишина. Она пожала плечами – мало ли, может, отошел, хотя за все годы работы такого не случалось: Ступин никогда не спал на посту и никуда не уходил, он был педант каких поискать.
Она включила свет в холле и начала свой обычный маршрут: сначала касса, потом сувенирная лавка, и уже на подходе к первому залу почувствовала неладное. Здесь было холоднее, чем обычно.
Тетя Валя прошла через первый зал, через второй, ощущая, как холодок неприятного предчувствия скользит между лопаток, остановилась на пороге третьего зала и зажала себе рот рукой, чтобы не закричать от ужаса.
Николай Иванович Ступин сидел на троне в центре зала. Голова его была слегка запрокинута, глаза – широко открыты и смотрели в потолок, туда, где висела массивная люстра.
На его лице застыло выражение, которое тетя Валя потом, давая показания следователю, описывала одним словом – «ужас». Как будто в последнюю секунду своей жизни Николай Иванович Ступин увидел что-то настолько невозможное, что сердце его просто не выдержало этого зрелища и остановилось.
Тетя Валя все-таки закричала. Крик разнесся по пустым залам музея.
***
Полиция приехала быстро, благо, отделение находилось в трех кварталах отсюда. Молодой следователь по фамилии Кузьмин, для которого это было первое серьезное дело за месяц работы, осторожно вошел в зал, стараясь не смотреть слишком долго на застывшую фигуру мертвеца, восседающего среди восковых царей.
– Криминалист что сказал? – спросил он у эксперта, который уже закончил первичный осмотр.
– Сердце, – коротко ответил тот, стягивая перчатки. – Все подробности после вскрытия. Но на первый взгляд все и так ясно, тут нет никаких следов насилия или борьбы.
– А почему он на троне сидит? – не унимался Кузьмин. – Он же вроде на посту должен был быть ну или обход делать.
– Может, плохо себя почувствовал, решил передохнуть. Сердечникам иногда сдавливает грудь, и они ищут, куда присесть. А трон – вот он, рядом. Не самое странное место для сердечного приступа, я вам скажу. Видел я и похуже.
– А почему такое выражение лица? – не унимался Кузьмин, кивая на застывшую маску ужаса на лице покойника.
– Мышцы лица после смерти иногда фиксируются в том положении, в котором были в момент остановки сердца, – терпеливо, как студенту, объяснил эксперт. – Если человек испытывал сильную боль или страх непосредственно перед смертью, то гримаса может сохраниться.
Между прочим, молодой человек, инфаркт – это больно. Люди, знаете ли, в такие моменты не улыбаются.
Кузьмин кивнул, хотя объяснение не до конца его успокоило. Что-то в этой картине казалось ему неправильным.
Он занялся осмотром места происшествия: сфотографировал труп с разных ракурсов, осмотрел карманы форменного кителя в поисках документов. В левом внутреннем кармане, рядом с потрепанным пенсионным удостоверением и мятой пятисотрублевой купюрой, обнаружилась визитная простая карточка.
«Варвара Дмитриевна Разумовская. Историк-архивист». И номер телефона.
Кузьмин повертел карточку в руках и убрал в прозрачный пакет для улик. Он езе раз осмотрел место происшествия и тут, наконец понял, что его так насторожило: у подножия трона пол был пыльный, и на нем отчетливо виднелся странный отпечаток. Кузьмин наклонился над ним и стал внимательно разглядывать. Это был отпечаток не ботинка и не тапочка, а чего-то другого, имеющего странную форму. Он был будто оставлен ногой, обутой в старинную сапожную колодку, каких давно уже не производят.
***
Варвара Дмитриевна Разумовская в это утро, ничего не подозревая, пила свой утренний кофе. Все ее мысли были заняты вчерашним разговором с Максимом. Они проболтали почти три часа и попрощались далеко за полночь.
Она и не подозревала, что где-то в отделении полиции лежит визитка с ее именем и что через несколько дней в ее квартире раздастся телефонный звонок, который снова вырвет ее из спокойной, предсказуемой жизни.
