даже то, что расцвела сирень2… лепушок перестал замечать даже сирень, хотя
сирень немало делала в своей жизни, чтоб остановить время и чтоб пришла
пора…
Татьяна прыг…………
…………………………
Летит, летит, взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
…………………….
…………………….
Кусты сирен переломала…3
Лепушок не видел ничего перед собой, только губки, щёчки и всякие
округлости.
Ах! та первая, незабываемая (хотя, бывает часто, и вторая, и третья тоже
вспоминаются и тоже с удовольствием), та первая, незабываемая – она
действительно вся была из щёчек, которые были белизны небесной (я здесь
имею в виду белизну не как цвет неба, но как целомудренное и нетронутое
пространство под названием – небо); из губок, которые были, как кораллы (я
говорю здесь о кораллах наиярчайшего красного цвета, которые таят в
причудливых формах своих, в своих непереносимых рельефах неистовые
вопросы и невинные ответы), и из округлостей… да что там… лепушок был
готов для них на всё.
Сцена третья
Какими бывают приятными сны и несимпатичными пробуждения.
–Лиза! Лиза! Внученька! – трогала за плечо бабушка внучку. – Да ты, никак,
уснула?
– Ах, бабушка! А где же господин с зонтиком?
1Это, как вы понимаете ещё не мои собственные экзерсисы на тему «время». Это из Льюиса Керролл,
«Приключения Алисы».
2Время и сирень потом отомстили за это Лепушку.
3Из «Евгения Онегина».
14
– Господин с зонтиком? Это тебе привиделось, наверное? Не было никакого
господина.
– Мне показалось сейчас, что господин с зонтиком… рассказывал
удивительную историю… о лепушке и непереносимых рельефах.
Нет! не было никакого господина с зонтиком – а только сирень в окно1.
И снова надышавшись сиренью, внучка впадала в неистовое любовное
томление, и ночью ей снова снились живые сны; и снова, смятенная, сначала,
она не могла никак заснуть и переворачивалась с боку на бок, а потом снова
раскидывалась на хрустящих накрахмаленных простынях и комкала подушку, и
трогала себя… а потом снова засыпала; и набрасывалось на неё необъятное
дыхание пространства, неохватный простор плодоносящих и разящих
душистостью цветов и трав. Ах! звенящие поцелуи света! Оле-ой!..
неприкаянные мурашки осязаний! Оле-ай!.. проникающая маета боязливого
желания! Оле-эй!.. и золотой колосс (теперь уже не колос, а колосс), и золотой
колосс – непочатый жар, язвящий дрожащим наслаждением! Оле-ой! Оле-ай!
Оле-э!.. и тогда поднимался занавес, и приоткрывались покровы, нежные и
прозрачные, как лепестки розы, которую дарил Купидон Психее, когда она,
ненаглядная, в ночи, ждала его – невидимого, таинственного и вожделенного
телом и мыслью.
Возлюбленный!
По-юношески гордо возвысился он над цветущим лугом. Он источал лучи
любви и тянулся к ней всеми фибрами взбудораженной сиренью души.
Возлюбленная!
Она тоже тянулась к нему, и они шли, взявшись за руки, обнявшись, утопая
в хохочущем, бьющемся, пенящемся, переливающемся через край,
трепыхающемся (уф-ф-ф) упоении; они плыли…
Ты беги, челнок сосновый,
Ты плыви, как пузырёчек,
Как цветочек, по теченью!2
… и челнок их плыл, скользил поверх радостного многоцветия жизни, и
казалось, что мир вокруг только и ждёт момента-случая предоставить им
уютный уголок, норку, ложбинку, где они могли бы присесть и пить от чаши с
любовным напитком.
«Изольда сделала несколько больших глотков, потом подала кубок
Тристану, который осушил его до дна».
1Сирень содержит в себе страшную синильную кислоту, от чего и пахнет так дурманно. Достаточно 5/100
грамма синильной кислоты, чтоб отравить человека. Присутствие 1/10 гр. синильной кислоты в воздухе
достаточно, чтоб в этом воздухе вымерли не только насекомые, но и животные.
2Калевала.
15
К сожалению, в этом месте изображение расфокусировалось (может,
бабушка на кухне кастрюлькой…) и внучке только показалось вдруг, что
возлюбленный её похож на господина с зонтиком Кабальеро.
… упал занавес, сомкнулись покровы, тонкие и чистые, как любовь,
которую дарил Психее Купидон, когда она в своём сне ещё держала его в своих
объятиях, а нежный Зефир уже раздувал угли зажигающейся Зари (какая-то
тоже неприпоминаемая классика).
«Ах, бабушка!»
Внучкаоткрывала глаза и, совсем как птичка Психея, чувствовала себя
покинутой; божество упорхнуло и на губах остался сладкий вкус… а здесь – всё
как было: смятая накрахмаленная простыня, ночник, горевший всю ночь,
книжки по химии, ботанике и русскому языку… (здесь надо воспользоваться
случаем и сообщить, что внучка приехала к бабушке издалека, чтоб поступать в
педагогический институт на учителя биологии, а если не повезёт, то в техникум
на агронома, но, как видите, с этой сиреневой мятелью, пока, было не до
подготовки к экзаменам, и книжки лежали, пока, стопкой на полу).
Так вот утром, всё как было: смятая накрахмаленная простыня, ночник,
горевший всю ночь, книжки, павлин с аргусовыми глазками, похожими на
анютины, бабушка – «нашепчет на палочку, на камушек, на какой другой
пустяк»1, сирень, метеолы, парни, играющие и заигрывающие глазами из-за
штакетника – но только не он.
«Ах, бабушка!»
Сценачетвёртая
О неожиданных встречах. О нежных чувствах отдельных цветков и целых
клумб. О тайных знаках любви и о проникновенных валторнах, кларнетах,
флейтах и гобоях.
Заасфальтированные дорожки резали Парк Культуры и Отдыха на угловатые
неровные участки; работники паркового хозяйства, неутомимые, жадные до
работы гномы настилали асфальт там, где люди протаптывали их (дорожки).
«…потаённые уголки, уютные закоулки, тайные тропинки…» – «ах,
бабушка!» – ничего этого не было, и на «неведомых дорожках» не было ни
людей, ни следов, потому что, наверное, был будний день, и девушка гуляла в
своём, поэтому, потаённом же одиночестве, и её не оставляло ночное
сновидение. Всматриваясь поглубже, теперь ей уже казалось, что челнок их
плыл по не совсем прозрачно-изумрудной глади, что белые водяные лилии и
1Апулей
16
рыжие кубышки в своих хороводах не так уж и радовались их нежной любви;
она уже видела, что гладь подёргивалась морщинистой мутью, что белые
кувшинки-нимфеи бледнели и криво улыбались, будто вспоминали пузатого
изменщика Геракла, а жёлтые кувшинки-нимфеи и вовсе закрывали свои
чашечки, может быть, боясь не углядеть за своим легкомысленным эльфом,
который так и стремился слетать, посмотреть, то на удивительный закат, то на
восхитительный рассвет.
Но эта неприятная картина не задержалась в головке у внучки; лишь –
мгновение – влюбленные же не видят ничего перед собой… и Лизанька стала
рисовать в воображении портрет желанного, того, который жил в самом
последнем доме с правой стороны, по улице Тупичковой… окна, ручка двери, к
которой он притрогивается… заборчик… симпатичный; но чем больше
рисовала, тем больше портрет не походил на того…на того, который жил в
последнем доме по улице Тупичковой, а всё больше походил на того – на того, с
которым она так опьянено мчалась к ложбинке, хотя, точно – она никак не могла
понять кто же это такой.
Может протагонист надел не ту маску; ошибся; случайно; перепутал; и
теперь ввёл в заблуждение, и действие должно было принять другое
направление… может актёр, играющий второстепенные роли, подсунул – чтоб
подсмеяться с друзьями за кулисами?
Нет-нет! всё не так просто.
…внучка пришла в Парк, томясь любовью, чтоб попытаться в тишине, в
«потаённых уголках», как советовала бабушка, успокоить свои чувства. Тогда
она и не знала ещё, что предмет её страсти, там, в этом самом Парке, служит
кассиром, и ещё даже не знала как зовут… внучка пришла, потому что ноги, в
горемычной надежде, сами привели её сюда. Внучка сидела на скамеечке, к
которой ещё не успели проложить асфальтовую дорожку, и смотрела, как
жёлтые крапивные цветки разбрасывают фейерверками искорок пыльцу, и вдруг
она вспомнила, ясно поняла, что портрет принадлежит господину с зонтиком.
«Как же у меня в голове всё перемешалось!» – подумала, улыбнувшись (как
бледные лилии в сновидении), внучка Лиза и поспешила к парковым
аттракционам, чтоб ветер на самой высоте «Чёртова колеса» продул и развеял, и
освежил её горячую голову.
Протягивая деньги за билет на «Чёртовый аттракцион», в кассовом
окошечке внучка увидела нашего молодого кассира и вспомнила: зелёную
лампу, павлина, бубновую пятёрку и бабушку: «…случайность всё-таки сведёт
вас с ним…» – ах, бабушка!
Наступила пауза – у внучки не разжимались пальчики, которые держали
смятую купюрку; молодой человек-кассир пытался получить плату (билет
оторван, и хотелось бы получить). Потихоньку он выкручивал из растерявшихся
от случайной случайности пальчиков бумажку, и, наконец, она (бумажка)
оказалась у него вруках. Пауза вырвала из внучки и сновидения, и
представления, и понятия. Портрет Кабальеро распался; сложился зато,
настоящий, живой, прямо перед глазами, в окошке кассы возникший, желанный;
17
не весь (поясной портрет в раме сине-зелёной кассовой будки), но и это была
такая неожиданная радость, но и это уже привело нашу прелесть в любовное
томление (из которого она, собственно говоря, и не выходила). Лиза опустила
глаза и видела сначала, только отдельные части: руки, с вильчато-разветвлённой
гладкой и желтовато-зелёной кожицей (в том, что кожица была желтовато-
зелёной ничего странного не было, потому что так, жёлто-зелёно, отражалась на
«кожице» окружающая зелень дерев. О зелени дерев позже будет отдельно), об
этом эффекте, называемом „рефлекс“, хорошо знают художники – у них всегда
на милом розовом личике можно найти всякие-разные, не имеющие к личику
отношения, неприятные краски… о-о-о! о чём это я? В начале… Сначала…
Лиза видела… Ну, с разгона: видела только отдельные части: руки с вильчато-
разветвлённой гладкой и желтовато-зелёной кожицей, пальцы-
глубоковыемчатые по краям реснитчатые и ланцетные, жилки, жи-ло-чки на
поверхности кистей – неясные голубые трепещущие… Лиза стала поднимать
глаза… три расстёгнутых пуговички-перловицы, открывающие ложбинку,
ямочку под названием «душка» – «душка» – всего лишь деревянная палочка во
внутренностях скрипки, но отзывается, как настоящая душа, на тончайшие
звуки страдающего любовью сердца, да что там говорить… в ней клокочут
слёзы, и клокочет же, радость, и ещё – в потаённый закоулочек так приятно
уткнуться носиком… так близко, наконец, так рядом, наяву… щёчки, губки,
такие милые…», – и вдруг, вместо лица – лицо господина с зонтиком в
фиолетовом берете… нет такого знака пунктуации, чтоб обозначил эту паузу.
Лучше написать словами: Па-у-за, – а уж потом, набирая снова темп: внучка
вскрикнула, закрыла глаза, хотела бежать… легкомысленная, но подумала и
дёрнула за шнурок…
…сатиры расшаркались, анютины глазки скосили глаза, а Куриная Слепота,
образовавшись в дверном проёме, запахла так, что нарисованные на толстом
картоне напольные часы зазвенели голубыми колокольчиками, в каждом из
которых сидела золотая пчёлка, потом бубенчиками, потом запели сопелями и
свирелями, пастушьими рожкáми, засвистели свистульками и, вместе с
курантами, стали наигрывать всякие пасторальные мотивчики, может даже
Пасторальную симфонию (внучка в этом не разбиралась). На многочисленных
циферблатах задвигались в пасторальных же танцах пастушки и пастушкѝ и
стали по-театральному разыгрывать идиллические (можно тоже сказать
пасторальные) сцены нежной любви. На других циферблатах закружились в
мерцающей карусели числа годового календаря, времени восхода и захода
Солнца, знаки Зодиака и шкала взаимного расположения планет. Барометры,
термометры, психрометры (не психометры, а психрометры1) и компасы
расположились по углам и добавляли в оркестровое звучание тиканий и
перещёлков. В комнату – нет! и комната, вдохнув (не вздохнув, а вдохнув)
жёлтого, как жёлчь духа Куриной Слепоты, уже стала паркетной, колонной…
под ослепительным, голубым в белых узорах потолком повисли большие,
круглые и золотые солнца, а в потаённых уголках, за колоннами, притаились:
1от греч. рsychros– холодный и …метр. Ничего общего с психикой не имеет и употребляется для измерения
относительной влажности.
18
лиловая и пунцовая полумгла, кобальтовый полумрак, карминная полутень и
штофные истома с негой, и казалось, что там брезжит Луна, и её всплески там, в
побрызгиваниях колючих звёздочек, поглаживают скользким лучиком
совершенные формы совершенных в своих порывистых и чувственных
движениях, вышитых серебряной гладью на чёрной драповой драпировке стен:
мифологических аполлонов с клитиями, марсов с венерами и зевсовс ледами…
Посейдоны с амфитритами там нежились, плутоны с персефонами ласкались,
персеи с андромедами прислонялись друг к другу, гераклы с деянирами
касались и возлежали, а атриды с хрисеидами, ахиллесы с брисеидами и
остальные ураниды, einfach (что значит – просто), блаженствовали. В открытые
на огород двери вплывали уже кавалеры и дамы во фрачных нарядах и бальных
убранствах: розы, георгины, гортензии, с наклеенными на румяные щёки, на
зелёные изящные шейки, на тонко-округлые плечи и на высокие перламутровые
груди всякими мушками – чтоб маки, нарциссы, ландыши и анемоны по
галантным знакам догадывались бы об их (роз и георгин) пылкой любви, об
ожидающей их (нарциссов, ландышей и анемонов) радости, о чести, которая
может выпасть на их же долю; или о неожиданной печали, или о болезни
(любовной же), о пролитых слёзках, о девственности, о безосновательной и
основательной тоске, о сердечном признании, об отказе и о: «люблю, да не
вижу»1.Маргаритки изысканно, загадочно и, как в настоящем театре,
надломлено переступали порог крохотными ножками; незабудки, фиалки,
гвоздики, с развевающимися за ними газовыми шарфиками всех цветов и
оттенков, шарфиками, которые тоже были не просто так, но которые тоже были
обращены к избранным кавалерам и тоже указывали на страстные желании, на
устремлённую верность, на целования, на свидания, на надежду, а то и
упрекали, сомневались и говорили: «довольно, хватит! »2; что же касается
1Из «Письмовника» Николая Гавриловича Курганова (1769 г.) «Роспись о мушках». Может кому-то будет
интересно узнать о значениях тайного языка мушек, так называемого «языка любви»:
Среди правой щеки – дева.
Среди лба – знак любви.
Промеж бровей – соединение любви.
Над правою бровью – объявление печали.
Над левою бровью – честь.
На висках – болезнь, или простота.
На правой стороне брады – смирение.
Посреди носа – злобство.
На конце носа – одному отказ.
Под носом – вертопрашество.
На правом усе – сердечная жалость.
Под бровью – люблю, да не вижу.
Под левым глазом – слёзы.
Среди левой щеки – радость.
Под левой щекой – горячество.
Среди губы – прелесть.
Из другого источника добавляю, что верхом неприличия считалось, когда мушек было больше трёх.
2Значения тайного языка цвета шарфиков и платочков:
Померанцевый – радость,
Маково-красный – желание,
Чёрный – печаль,
Тёмно-зелёный – верность,
Голубой – постоянство,
19
ветрениц – они без всяких особых приспособлений, лишь только подведя
сурьмой глаза, а усьмой брови…
Усьмой брови подведу,
Подведу глаза сурьмой,
За тобой я не пойду,
Сам пойдёшь за мной!
…и покачивая бело-жёлтыми кринолинами, сводили с ума молодых людей,
которые не сводили с них восхищённых глаз и предлагали им свои
всевозможные услуги.
Пасторальные мотивчики вместе с Allegro ma non troppo1(«Пробуждение
бодрых чувств по прибытии в село»2) подошли к концу, поздравив, таким
образом, прибывших с прибытием и окончательно пробудив и взбодрив чувства,
и приуготовив их к последующим актам. На кончике последней тоники (ах,
если бы это была си бемоль!3) дамы и кавалеры, разбившись парами, замерли
друг перед другом (кавалеры, откинув гордые головки чуть назад, одну руку,
согнутую в локте, поместив, при этом, за спину, а второй прикасаясь к кончикам
прозрачных пальчиков присевшей в грациозном книксенхене, опустившей глаза
долу барышни), замерли друг перед другом, образовав уходящую анфиладой
вдаль пестрейшую и ароматнейшую клумбу, и готовы были по первому же
сигналу начать танец.
… и танец начался.
… из репродуктора затомил и зашёлся такой гобой с валторнами,
кларнетами и флейтами, что тут же, сейчас же, хотелось растаять, раствориться,
превратиться самой в мелодию, чтоб окутывать, чтоб обхватывать,
обволакивать, оцеплять, опьянять, покрывать, зазывать, завлекать, развращать,
растлевать, раз… (расставьте сами, как говорит В.В. Набоков).
Клумба всколыхнулась…
Лиза почувствовала вдруг, сама увидела себя вдруг цветком.
Каким цветком?
А какие цветки растут в соблазнительных картинах маэстро Сандро
Боттичелли? Какие цветки источает из груди земная его Флорида, когда её
обнимает и целует зелёный от вожделения небесный Зефир? Самые красивые,
свежие и самые нежные… ни пионы, ни георгины, ни васильки, ни лютики, а
цветки!
«Во мне, – говорила себе очарованная Лиза, – во мне есть всё от всех цветков
мира! Я пылкая, как гвоздика, я смелая, как пион, я, как мак – вдохнув моих
ароматов, забудешь всё на свете – все, что до меня было; я звонкая, как лилия,
Светло-зелёный – надежда,
Коричнево-жёлтый – свидание и целование,
Жёлтый – сомнение,
Осиновый с песочным – «всего хватает».
1Первая часть «Пасторальной симфонии»(быстро, но не очень (итал.)).
2Так называется первая часть «Пасторальной симфонии».
3Любимая тональность автора.
20
коварная, как лотос, душистая, как дикая мята, я обворожительная и легкая, как
омела, зато и любопытная, как она, и болтливая, как колокольчик, я горькая, как
полынь, терпкая, как тёрн, застенчивая, как красавка… как магнолия я – первая
из первых. Ты похитил меня, фиолетовый герой, скромную и сказал: «Навсегда
будь ты богиней цветов! »1 Как же богиня всех цветков может быть похожа на
один какой-то цветок?»
Ах! Оле-ой! Оле-ай! Оле-э!
Клумба всколыхнулась… неистовый, ещё заточённый аромат, ещё только
подёрнутые желанием веки, ещё только спелёнатая, но уже губчатая жажда
(коварная очковая лента, разомлевшая от жары солнца, но уже снова охваченная
тоской жалить и убивать) зардела; заалела – ещё волооко; запламенела – чуть
ещё только; ещё не наступил час её откровенных откровений и страстных
страстей, ещё просыпалась она наружу намёками, непрозрачными ещё
смыслами, ещё созрели лишь недосказанности: вокруг да около, сходились
жеманно, томно и сладко расходились, приседали, кланялись, глядя из под
ресниц: шассе, жете, ассамбле, па-де-баск, па-де-бурре, па-де-зефир…
– …бедный Коко…
– … праздный Мур…
– … совсем ещё он юн…
– … а этот – так, забавник…
– … а этот так…
– … всего лишь маленький грешок…
– … простушка Ло…
– … жаль только, что…
– … влаголюбивая…
– … прелестна…
– … ах, вертопрах!..
– … ах, вертихвостка!..
… ах, анорак, ах, аргамак, ах, арабески и ареал, и арахис, и антрацит, и
антраша… и… потянулась, посунулась стеблями и колосьями: прямостоячими,
разветвлёнными, бороздчатыми, ребристыми, голыми и паутинистыми и
заходилась листками, густо опушенными; всё наружу: венчики, рыльца,
пестики, сама завязь, сквозь которую проступает сама семяпочка на
цветоножке; всё! – только, выбери меня…
– нет! меня…
– нет меня!..
…и разорвались покровы – с треском, будто сам Господь Саваоф разодрал
завесу в храме, и открылись вежды, и вконец распеленалась жажда, и вырвался
на волю неистовый аромат. В оркестре резко вступили басы, виолончели, альты,
скрипки, литавры… да что там говорить – не удержался весь оркестр. Внучка
ошалела от умопомрачительного тутти и от (повторюсь ещё раз) неистовых
ароматов. Это был – настоящий бал. Зала наполнилась испарениями (читай
1
Овидий, «Фасты», кн.V, ст. 212.
21
ароматами) рвущихся к опылению… изломы рук, линии плеч – изменяющиеся и
упархивающие, противодвижения корпуса… paschasse, balance, pas de basque,
entrechat quatre…
С молодой морской Селёдкой
Пляшет весело Омар.
Как угнаться за молодкой,
Если ты и слаб, и стар?1
…ароматы наслаивались друг на друга, смешивались друг с другом и
умножали свои силы, превращаясь в то, что называется афродизиаками…
Возлюбленный!
…вот так кадриль…и что же? дальше надо писать только стихи?.. но
удержусь…
Возлюбленный!
Вдруг всё замерло (мотылёк, прихлопнутый неожиданной ладошкой;
смертоносный меч и последний вскрик). Парок поднимался над
взбудораженной клумбой. Стало так тихо, что слышно было, как в Австралии
австралийский цветок орхидеи Chiloglottis распускается, чтоб совратить самца
осы, вида Thynnine wasp. Ещё тикали часики, будто это были не часики, а
часовой механизм…
Внучка – розовая невеста. Господин с зонтиком в ржавом фраке с
фиолетовой манишкой и фиолетовыми же манжетами… внучка закрыла
глаза… ах, бабушка!
– Простите?..
С ц е н а п я т а я
О любви, ланитах, убежищах, нежных играх и ласковых тёплых
дождичках. О красоте, которая у каждого своя и о богине Коре.
Испаряясь, соки поили воздух. Воздухом дышали ветер, бабочки, стрекозы,
пчёлы, ромашки… шизонепетки многонадрезные… и Лепушок вдыхал полной
грудью ароматы любви…
Нарциссы и фиалки среди мхов
Стреляют в мозг, и
кто бы ни сомлел
От этих метких
ароматных стрел?2
1Снова из «Алисы»
2Перси Биши Шелли, «Эпипсихидион» (то, что в душе) пер. К.Бальмонта.
22
…и сначала возникало общее чувство, и от него замирала, прислушиваясь, и
немела в неизведанности та или другая часть тела. А потом он увидел её:
манящую, лакомую, нежную, призрачную, жаркую, грустную, светлую,
стихийную, звёздную, солнечную, лунную – да что там говорить, мысли
покатились шарами. Шары, с головным грохотом, ударялись друг в друга – то
глухо и ритмично, то стучали, будто по барабану в духовом оркестре, то без
порядка и очереди, то синкопами (ямб) и хореями, амфибрахиями и дактилями,
и анапестами, и бакхиями, и антибакхиями, с амфимакром и пеонами – первым,
вторым, третьим и четвёртым, и спондеем стучали, и пиррихием, и молоссом,
(пусть простят меня трибрахий и пятисложные – дохмий и ряд других) казалось,
что это стучит и вот-вот выскочит сердце.
«Прекрасны ланиты твои под подвесками… шея твоя в ожерельях… глаза
твои голубиные… лилия между тёрнами… сотовый мёд каплет из уст твоих,
невеста…
Мирровый пучок – возлюбленный мой… яблонь между лесными
деревьями… нарцисс Саронский…»1
Но как, же это возможно? в мириадах ланит и ожерелий не пропустить,
увидеть, узнать её, её единственную?
Лепушок пробивался сквозь уймы излучений, потоки струй, лавины кликов
и фонтаны выкликов: к ней, туда, на опушку, где жила она со своим бирюзовым
семейством…
…луга расстилаются под ногами, тёрн и всякое терние отступают и
удивляются, а источники шипят от прикосновений… туда, в прохладу роз, в
тень тамарисков, в ямочку, в ложбинку…
Началось с дождя. Надо было спрятаться. Этого им хотелось. Спрятаться. И
дождь помог.
Убежище: стог сена, куст сирени, кладовка; с голубым сквозь щели свода
светом пещера, парадный подъезд, тёмная лестница, лампочка, заброшенный
ларёк, запах карамельных конфет, подвал-котельная, герань в горшке; чердак в
белых цветах и вспорхах голубей; ночные бабочки, поводящие крыльями в
сияниях луны…
Нежная игра: прижать к губам, прильнуть к затылку, привлечь на грудь,
закутаться в волосах, нюхать запах тела, руки на плечи, обвивать шею, впиться
в губы, когти, пальцы, исступленья, мять, лизать, покусывать, ласки, лакомые
лакомки, ласкать, голубить, миловать, сластёны сладостные сладкоежки,
ласкаться, ластиться.
Ласковый будто тёплый летний дождик; прозрачными сделал одежды её;
растаяли платья от оплетающих прикосновений; её грудь – кувшинка полей -
подалась вперёд навстречу шепчущим изгибам губ, изгибами к изгибам
прилипающих, приникающих к влажным набирающим силы потокам…
Невыносимое «скорей», «дальше», но кто может оторваться от того, что уже
есть? Оставила мéту и водопадами покатилась и заискрилась нежность.
1Книга Песни Песней Соломона.
23
Шептались шизонепепетки многонадрезные, шептал хвощ полевой…
пустырник шептал: «Шу-шу-шу, ши-ши-ши»…спорыш что-то шептал тоже.
Были недовольны.
– Чем ты недоволен, выживший из ума сутяжник? Тем, что не досталось
тебе! Что ты дрожишь слезливым веком? Что тебя не устраивает в этом
отчаянном трении? Или это некрасиво?
– Ах! красота у каждого своя.
«Особую трогательность картине придаёт главный персонаж –
бездыханный, но чертовски умный… лицезреть который, можно лишь в
качестве голограммы в виде милой девочки с ангельским голосочком…
Отвязного драйва в кровавое действо добавляет музыка в стиле кислотных
дискотек, под которую так и тянет поколбаситься»1.
Мне кажется, что надо писать пок албаситься. Тогда слово происходит не от
колбасы, а непонятно от чего и, таким образом, обретает невероятное
количество значений, вселенскую полноту, и выглядит уже не какой-то бледной
аллегорией, а настоящим символом.
Да.
Время постояло-постояло и пошло. Старину Время не проведёшь ведь!
Здесь должно следовать большое авторское отступление: размышление о
том, как быстротечна любовь, как скоропостижно отцветают лепестки счастья,
опадая, низвергаясь и увлекая за собой все нежные чувства; о том, как любовь,
будто фиалковая Кора, богиня живых, становится богиней мёртвых, безутешной
Персефоной, которая всегда тоскует по живым. Отступление можно было бы
сделать отдельной сценой и назвать: «О мёртвой любви» или «О
быстропроходящей живой и мёртвой любви»– есть же сказка «О живой и
мёртвой воде».
Чья-то властная рука перевернула песочную воронку, и снова потёк песок
жизни… один и тот же песок: туда, сюда.
The odour from the Flower is gone
Which like thy kisses breathed on me;
The colour from the flower is flown
Which glowed of thee and only thee!
Аромат цветка отзвенел,
Как твои поцелуи растаял.
Цвет иссяк, облетел, отшумел
И следа от себя…от тебя не оставил!2
1Беликова Елена, «Виртуальный ужас в ритме рейва», заметка по поводу фильма «Обитель зла», режиссёр и
сценарист: Пол Андерсон.
2Перси Биши Шелли, «на увядшую фиалку», (пер. автора).
24
Цвет иссяк, облетел, отшумел
И следа от себя… тебя не оставил!
Песочные часы перевернула властная рука, и время потекло снова (и вот
тут-то я чуть расслаблюсь, если, конечно, расслаблением можно назвать
философские мысли, высказываемые автором на страницах его же собственного
произведения… как сказано: «…позвольте мне пофилософствовать немного.
Это – право, повсеместно признанное за рассказчиками историй, и я должен
воспользоваться им, хотя бы для того, чтобы не нарушать заведённый
порядок»1).
В бесконечном времени и пространстве Солнечного Бога мелькают краткие,
как миги: утро, день, вечер, ночь жизни.
Божество, разящее звонкими стрелами героев и оборотней, своевольно
распоряжающееся днями человеческой жизни, само поглядывает вверх,
прикрываясь щитом от палящих лучей Феба…
…а Феба подвесила к небу за нитку неотвратимая Ананке.
Есть время без берегов, без начала, вечное время, и есть «время долгого
господства»; есть время краткого бытия; есть Бог ныне существующий, который
всегда существовал и всегда будет существовать, и Ариман – истощающий себя
в небытии.
А вот построение самое злое: В умственном выверте, парадигме, является
образ человека, над которым нет ни Ормузда, ни Ананке, ни Солнечного Бога
Ра, ни Спасителя, ни Разрушителя храмов, ни Милостивого и Милосердного, ни
какого-либо другого бога: японского, китайского, яванского или славянского -
человек сам протягивает руку и, своей же рукой, приводит в движение песок
песочных часов. Один и тот же песок – туда-сюда, который уже было, о благо!
перестал течь, уже перестал, а ты его снова… своей же рукой. Или часы,
механические, которые уже перестали, было, оттикивать, а ты их своей же
рукой снова… заводишь. Бедняга человек; он вынужден это делать, бедняга
исполняет самого себя, как сирены, которые исполняли своё назначение и пели,
пока их не провёл Одиссей (где найти такого Одиссея?), как эриннии, которые
оставались эринниями лишь до тех пор, пока Орест (где отыскать Ореста?) не
избежал их безумия и мстительной злобы. Человек не может остановиться. Не
может остановить миг. Остановить мгновение. Прекрасного мгновения
остановить не может… да и непрекрасного тоже, не может остановить. Он
может только безнадёжно захотеть его остановить. И дело как раз в этом, всё
дело как раз и заключается в неисполнимости желании… не всем же в этом
песочном струении попадается под руку Мефистофель, хотя в нашей
предпосылке любой чёрт, также исключён, как любой бог.
1Жоржи Амаду.
25
Когда отшумел в насыщенных членах праздник первой любви, пришла
вторая – пришла вторая, совсем не похожая на первую.
Некое неравенство – она была из благородного рода Нарцисса и над
зеркальной водой любовалась только собой и не видела Лепушка, совсем как
наш кассир Эраст не замечал нашу внучку Лизу. Лепушок долгими глазами,
будто он был нимфа Эхо, глядел на неё, ходил у неё под окошками… некое
неравенство только разогревало и сделало увлекательными любовные игры.
Лепушок смотрел долгими глазами; она – долгие глаза долго не поднимала на
него; Лепушок пытался попасться на глаза; она не замечала его пытающихся
глаз; Лепушок отводил глаза, опускал глаза, вперял глаза и наконец замечал, что
её глаза, всё чаще облекаясь голубиной1 поволокой, падали ниц в знак некоего
признания настойчивого притязания. Так некое неравенство переходило в некое
равенство. Лепушок делал всё, чтоб добиться её любви, и не потому, что это
была его злая воля – это был рок, злой рок сиреневых ароматов. Лепушок
сочинял стихи, играл на флейте, пел арии, ариетки…
Если б милые девицы,
Так могли летать, как птицы,
И садились на сучках, -
Я желал бы быть сучочком…2
…и arioso3 исполнял; читал драматические монологи, проделывал
акробатические номера, цирковые фокусы. Ходил по канату, вольтижировал на
лошадях, исполнял упражнения на брусьях, кольцах и канате, занимался
скалолазанием и воздухоплаваньем… да что там говорить… лепушок был готов
на всё, и готовность была вознаграждена.
Убежище, нежная игра, ласковый, будто тёплый летний дождик; ласкает он
её, струится по чешуйчатым ажурным извивам, влечёт в пропасть желания. И
сама уже припадает листьями, прижимается стеблями, и в лилово-красных
лепестках отворяются сокровища, эпитетов которым ещё не подобрал ни один
в мире поэт, ни один бог, потому что и у богов при этом замирало на устах
амврозийное дыхание, и они не могли выдавить из себя и слова.
«Вот мои листья – мни их! Мои побеги – гни их! Моё сокровище – разнеси
его в щепки, умыкни его!»
Когда отшумел в насыщенных членах праздник второй любви, пришла
третья…
…и снова, и снова билось сердце, и снова ударяло в ноздри и окутывало
сиреневое марево.
Та, которую наказал когда-то, за непочитание, старинный бог4, резвая и
соблазнительная, полевой цветочек, вечная красавица (bellis perennis (лат.)),