Стόит чуть пошевелить воздух ладошкой, ладошкой воздух пошевелить над сияющим, как полная луна под луной личиком стόит… и сновидения, как рифмы у поэта Пушкина в бекеше, польются ручейками, потоками… (Читатель ждёт уж рифмы розы; На, вот возьми её скорей!) и блаженство… шесть, семь, восемь – ничком в колосистом безудержьи трав и цветов… ветерок (пошевеленный воздух) играет высоко в небе с остатками облачков… Солнечная муть разбивается о тебя квантильонами сверканий. И не оторвать глаз: «прелестные оживлённые ноги», «обнажённая под платьицем», с «выражением русалочьей мечтательности», « «кошачий очерк скул», «тонкость и шелковистость членов», «неуловимая, переменчивая, душеубийственная, вкрадчивая прелесть» и «таинственность черт»… Цинциннат, казалось, сам уже спал под жужжанье всех этих метафор и вот явился сам себе задумчивым юным шмелем, зависшим над ромашкой.
Елена Хлебникова
Ромашка – смешно.
Уж кто-кто, а ромашки впитывают науку прикосновений ещё в семяпочке, сквозь нежные серебряные покровы, когда разомлевшие от любви мотыльки и бабочки устраивают свои охи и ахи…
На Земле существует триста пятьдесят видов ромашек. Ромашка ободранная или Немецкая ромашка, Ромашка пахучая и Ромашка безъязыковая, что одно и то же, Камилла, Бродея, самая известная Нивяник, то же самое Поповник и Пупавка, Белюшка, лесная марьяша, белоголовник, рамонок, тягун, белица-трава, солнечник, иванов цвет, девичник, невесточка, стоцвет, крылька, ворожка, правда (правду говорит). Ромашками не только заваривают чай: они снижают газообразование, вздутие живота, помогают при ревматизме, ушибах, отёках, болях в суставах, фурункулах, они обладают дезинфицирующим и потогонным действием, нормализуют нарушенную функцию желудочно-кишечного тракта, возбуждающе действуют на центральную нервную систему и расширяют сосуды головного мозга; мыло, кремы, лосьоны, шампуни, ополаскиватели… да я бы, если бы не недоумённый читатель… я бы, пожалуй, пожалуйста… надо только сказать, что эфирные масла ромашек, испаряясь в эфир, расширяют сосуды головного и всякого другого мозга до таких пределов, что, забыв всех богов, ошарашенные такими эфирами, возникают образы: ночная тишь, лесная сень, трепетное лоно, вздохнувшая невинность, оплодотворённая печаль, преступная страсть и музыка стенаний.
Или вот ещё: могильная прохлада… земная суета, жалостливая лира.
«Ещё задумчивая кра-со-та», – задумчиво добавил Родион, пробившись сквозь жалостливую лиру и земную суету и заплакал, как тогда, когда закапывал кошку.
– Ах, что вы там бормочете?! – замахал руками директор, отрываясь от музыки стенаний.
– Ах, ну что вы там бормочете?! – махал руками директор, махал гораздо медленнее, чем мог бы махать в правдоподобной жизни, махал, как в псевдоправдоподобной жизни, но так махал, чтоб само псевдоправдоподобие казалось таким правдоподобным, будто это само правдоподобие!!! Махал, будто отмахиваясь от непрошенных мыслей и образов:
– Это всегда праздник! Да! Рьяз, рьяз, рьяз! – будто разгоняя мух ладошкой по воздуху, от непрошенных мыслей отмахиваясь, махал, – Праздник красоты!
– Пусть и преступной красоты? – наступали мысли и образы.
– Да, праздник страсти!
А те: – Пусть и преступной страсти?
А тот: – Да! Я бы сказал – преступной жизни! а что, преступная жизнь уже не жизнь, sub specie aeterni12?.. Как у вас с латынью, дорогой Ромаша? В жизни цивилизованных народов преступления, как и проститутки, были нормальным явлением…13
– Ну-у… это, положим, слишком! – проступил адвокат Ромаша, явился простуженно из тёплой могильной темени или из могильной тёмной теплыни.
– А это, как кому больше нравится, адвокат Ромаша. Поэтому, не слишком, не слишком, дорогой! – закривлялся директор, будто он был председатель циркового суда, и ещё правильнее – обвинитель циркового суда, а не просто цирковой директор.
Марфинька, Марфинька!
«Я не знаю, какие тут правила, но если тебе нужно, Цинциннатик … Я же, ты знаешь, добренькая: это такая маленькая вещь, а мужчине такое облегчение».
– Смертная казнь! – потребовал обвинитель и грохнул цирковым молотком (было бы лучше – топором) по цирковой наковальне на цирковой кафедре. – Республика в трауре – пагубное влияние на просвещённых граждан республики!
Окончательно расстроилась теплынь и темень, и земная цирковая мелочная суета, и жалостливая, тоже цирковая лира.
Зато потолки и стенки расписались соломоновыми… какими там соломоновыми? – камера, в которой только стены, потолок и решётка, и юный паук, превратилась… ах! Зевсы, Марсы, Артемиды, Афины, Гермесы и Гераклы – в божественные чертоги… роскошь олимпийских дерев, дриады, нимфы, дафны и сатиры – все в подвигах и в любовном одиночестве, и в ласковом томлении, как сказал поэт.
– Ах, Бабруйск! Это животная! – восторгался очередной своей пассией главный олимпиец.
– Ахтунг! – призывала богов в свидетели лилейнорукая и волоокая (что значит, с глазами, как у коровы, как сказал В.И. Даль: «Замашка воловья глядеть исподловья…», – простите, исподлобья), лилейнорукая и волоокая (а ведь в оное время была простой деревяшкой), лилейнорукая, волоокая и прекраснораменная олимпийщица.
– Чмок, пративный! – пальчиком, с хромым кузнецом заигрывая, совоокая харита (она влюблена в него безумно).
– Своих тут, хоть пацтол сажай! – перестраиваясь в пару к адвокату, вся ещё в морском семени оскоплённого отца богиня гетер указывала глазом на влюблённую совоокую.
Божественная музыка звучит, всплескивая комментариями и постами веселящихся олимпийцев:
– Ужоснах!
– Генитально!
– Трембiта! (что значит, Баян).
Овидий:
Здесь для охоты твоей больше найдётся добыч.
Здесь по себе ты отыщешь любовь и отыщешь забаву –
Чтобы развлечься на раз или увлечься всерьёз.
– И пусть, что Овидий! нам в порядке преемственности всё подходит, Роман Виссарионович. Вы, Роман Виссарионович, читали Овидия? Пусть им!.. ямбами, хореями, дактилями да амфибрахиями.
А прелестница, повергшая Республику в траур, пагубным влиянием на просвещённых граждан уже воображала себя вознесённой тонкокрылосандалевым Гермесом на главу многохолмного Олимпа к Амурам и Фелирам, Гераклам, Деянирам и Атлантам (ведь всё должно было скоро кончиться, прокурор требовал смертной казни), воображала себя ставшей одной из Венериной рати, а может даже, одной из самых красивых, может даже красивей, чем сама… Вот! за это и поплатилась, за это призрачное «может» и за упрямую частицу. Всего-то.
У Паука мерцали восемь молодцеватых глаз, а сонмы гипсово-белых богинь и богов хороводились в хороводах, а прекраснорукая Афродита, богиня любви и гетер (что, собственно одно и то же), меж тем, сговаривалась с адвокатом.
Сговаривалась, сговаривалась, а потом безжалостно: «Фтопку!» – безжалостная, рождённая из крови оскоплённого своего отца.
И хороводы исчезают, и будто кухонный кран всосал их!
Вы хотите знать, что же было потом, господа, что же было, когда защитник сорвал с неё одежды? Было безукоризненное тело… всё тело безукоризненное!
Судьи сошли с ума, да что там говорить, и решили, что в таком совершенном теле не может быть несовершенной души. Так и живёт, ах, Фрина, до сих пор на Гражданском проспекте, на углу Гражданского и Пискарёвского, почти напротив АЗС14, во всемирноизвестном городе.
Нет уж, Роман Виссарионович, уважаемый защитник, подождите! Nemo prudens punit, quia peccatum est, sed ne peccetur. Разумный человек наказывает не потому, что был совершён проступок, но для того, чтобы он не совершался впредь! А здесь, всё наоборот, стоило один разочек15 и вот, уже преступление, уже вечное наказание преступной страстью! Вечные изгнанницы, мне вас жалко… Но, с другой стороны: чего стоит без них, уважаемые… чего стόит весь, без них, весь этот остальной мир?.. да это же, это же смешно! это как экзерсис и экзорцизм, как бухгалтер и бюстгальтер, как хула-хуп и эскулап! дистанция, я бы сказал (как уже сказали!)… Вы знаете, чем отличается конспирация от конституции? Не знаете! Пощекочите, пощекочите его, Роман Виссарионович, пушистым пёрышком по губам, по вздрагивающим во сне ресничкам на белом, как сказано, при Луне, как Луна, личике… Двумя согласными и одной гласной! И всё! А вы уже строите у себя там, в голове, всякие тезы, простите, и антитезы!
Ах, эта ромашка, из ромашек ромашка! Конечно же, она, одна, единственная продевает ниточку в игольное ушко, и только одна, она, целится, полуоткрыв влажные губки; все остальные не продевают, не целятся и губы у них не влажные! Нет, Роман Виссаринович, не только изощрённые фантазёры придумывают неповторимых своих Лаур, Беатриче, Изольд, Дульсиней и Лолит, если хотите, и, если хотите, Марфинек; простому гражданину тоже свойственно… свойственно мечтать; и как! он в своих снах, воодушевлённый, воспламенённый и возбуждённый чрезмерным, как уже сказано, накоплением семени и положением тела, известной своей частью упёршегося в непреодолимую преграду матраца… Пощекочите и откройте свои глаза, посмотрите на мир честно, господин адвокат, Вы видите? Да он же счастливчик! Вполне! С ней, на ней, за ней, за ним, на нём… о-о-о! и так! и так, и, даже так! да, как хотите! да, матрац мешает, да, господин защитник человеческих прав, прав человека, прав человека на свободу, как уже было сказано американским писателем Штата Нью-Йорк, да! с тех пор, как небезызвестные всем светила наук рассказали нам как заглядывать в чужие сны, да что там в сны… скоро, уже скоро мы проникнем, проникнем в сокровенное, и ничего не останется тайным! Вот это будет прозрачность! И ничего плохого я в этом не вижу! Меньше выскочек и, как поют в песне: «…вместе, дружно шагом марш!», а Вы говорите, они говорят – нелегальность, «уличён в основной нелегальности».
Пощекочите, пощекочите его, Роман Виссарионович, пушистым пёрышком.
Цинциннат открыл глаза.
Роман Виссарионович перестарался.
– Перестарались, дорогой, перестарались!
– Ну что ж… – какой-то из Цинциннатов ещё тянулся туда: «добренькая… маленькая… вещь… облегчение… такое», но второй резко оборвал его; было понятно, что их застукали… кому приятно, когда его застукали? – Призраки, привидения, оборотни! «Марфинька, сделай необычайное усилие и пойми…». Конечно, я хотел бы ещё… Марфинька, ты жила, как правильно заметил за тобой автор, в мире, который сама себе пекла и, сама себе, при этом, будто повариха из сказки, напевала… напевала словечки из поваренной книги.
Марфинька была утончённой и обходительной, но, как все Марфиньки, решительной, беспощадной и даже коварной и, как у всех Марфинек, муж у неё был в подчинении, и, как для всех Марфинек, для неё много значили разговоры, особенно если они переходили в молву.
Худ. А.Соколов. СТРЕКОЗА
Бывшее прозрачно побелевшим лицо Цинцинната, с пушком на впалых щеках, сейчас порозовело (гримёры) – велика сила перѐжитого, она заставляет биться кровь и красит нежным цветом щёки16…
– Мы не хотели бы этих подробностей… – ковыряя ногтем махру одеяла, попросили Цинциннаты.
– Согласен! Не для нежных ушек! Что ж, зачерх… я хотел сказать: зачерхнём… имеется в виду, зачерк-к-нём, а вы имеете в виду: «маленький размер пениса, половая слабость…» – зачёркнуто уже, видите; напишем просто, напишем просто, пишите просто, Роман Виссарионович: «Пережил сильное унижение со стороны женщин, или женщины». Так, хорошо?.. Теперь все видят. Так тоже всё на своём месте. Да, уважаемый! Да! появилась возможность. Но… ещё ничего… Ещё кошка, как не сказал, к сожалению, про кошку в надлежащее время Родион, не всё сало съела, ещё могла есть и есть, ещё в икрах, как сказал автор, так много туго накрученных вёрст… хотя правильнее говорить: Кошка знает, чьё сало съела!.. и ещё правильней: собака знает, чьё сало съела… Да разве в этом дело у нас сейчас? Ничто людей не оскорбляет больше, чем зеркало, когда оно за ними подсматривает. Совсем другое дело, самому подглядывать в зеркало. Зачем, зачем, я спрашиваю Вас, Роман Виссарионович, Вы принесли сюда зеркальце? Уж Вы-то знаете, Роман Виссарионович, что зеркала и деторождения (здесь Родриг Иванович значительно посмотрел на Цинцинната) множат преступления. Не прячьте, не прячьте, когда Вас уже, как уже сказано, застукали.
Адвокат вынул из кармана зеркальце…
– Выкладывайте, выкладывайте!
Адвокат поймал в зеральце солнечный лучик, безнадёжно пустил его туда-сюда: на паука, Цинциннату в глаз, ещё по стенам, по потолку, на Директора не решился и положил его плашмя на стол.
– А что касается ромашек, продолжил директор, – так это тоже история… но, как уже много раз сказано: недоумённый читатель и так уже не простит.
Ты, Цинциннатик уже не так не доверчив, не так слаб (выравнивают, как катком по асфальту), ты, Цинциннат, уже способен заметить даже… Родионову, накатившуюся медленную слезу: «Такие же точно тени, – плачет слезой Родион, – такие же ю-ю-юллю… у-у-уллю… а-а-а! иллюзии, вот! и призраки всякие там, такие же пародии, оборотни, шуты, – плачет и надувается слезой Родион. – И палач, и хва… хва… хва… – как всегда не получалось заарканить шипящую, – и хва… хван…томы! – махнул рукой на шипящую Родион и плюнул, и лопнул: – Пух!» – будто выпрыснул всё что было, будто выпрыснул что-то, что ещё оставалось.
Хотя, всё ещё, Цинциннат Ц., ты ещё не замечаешь (ну просто, как катком), что со своей матерью, Цецилией Ц. ты выкроен из одного куска, одной штуки. Разве можно с матерью быть выкроенным из разных штук? «Это ведь как нетки, – всхлипывает мать, – смотришь, с одной стороны – шишковатое недоразумение, а с другой – образ, а если хочешь, так и собственный портрет», – а ты этого ещё недопонимал.
– Простите, Роман Виссарионович, уважаемый Ромаша, а это что? – директор указал на газету, выложенную вместе с зеркальцем, и лежащую теперь среди документов на столе, расправленную на красном заголовке, бросающимся в глаз громадным кеглем и причудливой гарнитурой, на всю страницу.
– Ах! ме-ме-ме… мя-мя-мя… это по растерянности… рассеянности… – замемекал адвокат, – извините, так, так как-то, как-то так получилось, перепутал, для частного употребления, – и провинившийся провинившуюся, сложив вчетверо, сунул в карман.
– Узнав из достоверного источника… – (пришлось начать сначала), начал сначала директор Родриг Иванович, – сбил меня этот Родион!.. – и снова пришлось начать сначала: – Узнав из достоверного источника, узнав, что нонче» или в некотором недалечье рушится – как хотите… как у кого! ваша судьба… Простите, но вы меня не слушаете, вы о чём-то здесь?..
Потом ничего нет! хоть тысячу раз пусть верхняя квартирантка, квартирантша (у неё муж квартирант) поливает цветы. Здесь можно обмануться (не обманываются ли так художники и поэты?), здесь можно принять дождь за журчанье воды в фонтане парка, а журчанье воды в фонтане парка за стекающие с балкона квартиранткины ручейки. Там, ни дождя, ни фонтана! Ни квартиранток…
– Ах, вы снова бормочете! Не понимаю, не понимаю! – взвился директор. – Здесь, там! Квартирант наш – (манкируя, имея в виду, известного бедненького м-сье Пьера, палача-квартиранта), – уже вот, вот-вот… восвояси… тю-тю… – (аparte в сторону за дверями, зло): – Не можешь, не брись!.. Не брись! Не брись… а будь ты неладна!.. он, видите ли, не делает зарубок! – И снова компаньонам, партнёрам по комедии: – И никакого дождя! Погода здесь ни при чём! я хотел только сказать, что мы узнали из достоверного источника… и выполняем… в нашей обязанности… pro, как говорится, bono publiko!
– Полиглот проклят… – донеслось, как показалось Цинциннату, из внутреннего кармана директорского сюртука. И действительно, Родриг Иванович прихлопнул, прикончив, таким образом, словцо, не дав ему закончиться окончанием – по лацкану ладошкой, по тому месту, где внутри находится внутренний карман с положенной в него рыжей бородой. И раздавив в себе снова, большим пальцем, как муху на стекле, справедливую обиду, обратился укоризненно к пауку: Да-а-а! Родион… – а потом к Цинциннату: – Я надеюсь, он вам ещё ничего? – и снова укоризненно и безнадёжно, но угрожая, но положа всё-таки правую руку на левую грудь (туда, где сердце – мол, всё-таки: клянусь!): – Ну что ж!.. – как будто он был не директор, а только ещё новый директор, вновь назначенный исполняющим обязанности, только испечённый, новообращённый, будто он был некий неофит, который привстав на колено, отдаёт последнее малюсенькое, оставшееся своё «я» и растворяется в безличном «мы», в общей величине, в общей величине картины, в общей величине картины мира. – Ну что ж!
Помолчим.
Помолчали.
– Видите ли! – вдруг снова раскрывая рот, вдруг раскрываясь, будто перочинный ножичек, оправдываясь, отделываясь от несправедливого обвинения, беря себя в руки, продолжил Родриг… не продолжал, а продолжил: – семья, жена, дочка в школе, содержание, балетные пачки, тапачки, туфельки, мать-старуха с одной стороны и другая с другой, тесть! – как это не понять?.. стол, как говорится, на десять персон! Ширма, шкаф со своим, все знают с каким своим, в зеркале, отражением, дед, бабка с остриженной, с белым бобриком головой, три кузины (впустили в этот раз), кошка nachher17 задушенная…
Ах, вот оно что! Вот почему Родион не выдержал в этом эпизоде. Диомедон (задушил кошку) напомнил ему мартовскую удушливую пневмонию. Вот почему Родион, вместе с другим служителем унёс, крякнув, полулежащую(-лежавшую) Марфиньку.
– Noblesse, наконец, oblige! – окончательно взял себя в руки, расстроившийся было директор тюрьмы:
–Узник!
С экрана задёргался лицом и телом сурдопереводчик.
– В этот торжественный час…
Так, собственно говоря, дёргается тело и лицо любого сурдопереводчика.
– когда все взоры направлены на тебя, и судьи твои ликуют,
Сурдопереводчик был согласен и изо всех сил подмигивал и, подхекивая, пытался подсунуть Цинциннату согласие (Votum) с выступающим модератором, диктором (устар.), при этом простуженные его, Романа Виссарионовича глаза постоянно опускались и косили(-сь) на карман, как косят(-ся) и опускаются глаза карманного воришки, щипача, показывая подельнику как раз тот карман, в котором Цинциннат видел край вчетверо сложенной.
– когда все взоры направлены на тебя, и судьи твои ликуют, – интонировал, продолжая (продолжал, интонируя, как хотите), директор, – и ты готовишься к тем непроизвольным телодвижениям… – за-а-миночка, – простите, ещё раз: …когда все взоры направлены… к тем непроизвольным движениям… – какие же непроизвольные движения?.. но это же!.. это же не то! – директор тюрьмы схватился за… – это же… Не могу вспомнить… забббыл!.. не помню… это не актуальный вариант, – и тыча пальцем во всех и во всё: – Хорошо! Хорошо! Хорошо!
Хорошо, хорошо, хорошо! –
сказал поэт, до сих пор не появлявшийся у нас, -
А сам устал,
Не дослушал скрипкиной речи…
«Традиции употребления галлюциногенов»… ах да, это уже было… Надо было на три или на несколько разбить ту длинную сентенцию о традициях и вставлять по кусочку после каждого раза, когда сбиваешься с темпа. Теперь, каждый раз надо придумывать что-то.
– Ах, Роман Виссарионович, Роман Виссарионович, начнём, Роман Виссарионович, обойдёмся сегодня без вступительного слова. Мы вот тут принесли …
– Всё-таки – цирк! – думал один, а может и несколько, из присутствующих.
Пациентов питерских психбольниц будет лечить робот-тюлень!18 – объявил шпрехшталмейстер, в галунах и с шамберьером в руке. А за ним, с неба (лучше из-под купола) вззвякнул звук лопнувшей струны – это был известный, сорвавшейся в шахтах, в Вишнёвом саде, бадьи, звук.
Правила поведения заключённого! – заспешил и, поэтому, налез на разыгравшуюся больную фантазию адвокат. – Мы вот тут принесли, – адвокат близоруко поморгал, и подчеркнул пальцем красный заголовок, громадный кегель, причудливо бросающейся в глаза гарнитуры, на всю страницу.
– Безусловно, большую роль сыграло ваше поведение на торжественном Party, – вставил директор.
1.Безусловно воспрещается покидать здание тюрьмы, – продолжал по памяти, пальцем по тексту, недавний сурдопереводчик… и замолчал вдруг (снова заморгал покрашенными в рыжее ресницами, будто он был не адвокат, а рыжий (опять «рыжий», все другие гримы и краски вышли что ли?), заморгал, будто он был не адвокат, а рыжий адвокат).
Произошла некоторая, снова, заминочка: сверялись с написанным, – покидать здание… не покидать…
Памятуя, что в каждом из нас есть второй (я так не думаю, я не думаю, что в каждом – я думаю, что, может быть, не в каждом), можно было бы сейчас наметить адвокатскую двойню…
– Дальше! Уважаемый, Роман Виссарионович! Читайте дальше по написанному! – накричал директор цирка на коллегу-циркача, адвоката цирка.
Адвокат изменился в лице, изменился лицом, поменял лицо на испуганное: «что-то не то сказал?» – перестал, перестал смотреть… отвернулся от Цинцинната, как оторвался (про хищника, который отрывается от куска мяса, потревоженный шумом вошедшего в львятник дрессировщика), и стал читать глазами по написанному:
1. Безусловно, не воспрещается покидать здание тюрьмы без согласования с администрацией. В скобках: согласование даётся, подвергая определённым испытаниям, без всяких задержек, учитывая поведение и отношение к узнику сотрудников. Список сотрудников прилагается в приложении.
Чушь какая-то! но Родриг Иванович, Родриг Иванович был доволен, был доволен: «Лично вдвоём придумали», – и всякими движениями всяких частей своего тела концентрировал внимание на каждом отдельном слове (согласование, дается, подвергая, испытаниям…), глазным же движением, контролировал произведённый эффект.
Но все молчали (такой был эффект), по крайней мере, внешне. Молча, страдал адвокат. Страдал тот, второй адвокат, Роман Виссарионович (по первому было незаметно), который существовал не в «выдуманном быту», а в глубине неровностей первого и складок, которыми был более или менее прочно (как и все, конечно) защищён. Прочно, но надо было всё время быть настороже: складки не должны были разойтись и неровность не должна была разравняться… быть внимательным, не давать складке и неровности19… страдал… Да, он настаивал, добивался, ломал, как говорят, перья, или копья, кому как больше нравится, и это соответствовало его назначению советника и заступника. Редко получалось. Общество развивалось в сторону милосердия, к сожалению… минуточку! или милосердия к сожалению? Ещё раз: Общество развивалось в сторону милосердия к сожалению. Разница снова в одну запятую. Обло, как сказал бы поэт, (да он и сказал). С другой стороны… девять, десять, одиннадцать… в одиннадцать лет Ромка уже не любил людей. Не любил и всё! С тех пор уже, завёлся в складках, ещё детских, может кто-то посчитает, правильнее – отроческих – такой вот, обиженный на весь человеческий род, защитник человеческого рода.
Что же такое человеконенавистничество? Misantropia? Есть ли такое? Можно ли обзывать словом то, чего нет?
«То, что не названо, – не существует».
А что названо, существует? Например: «Небытие»?
Существует – это не то же самое, что Несуществует. Существующее существует. Значит, Несуществующее не существует. А если существует Несуществующее, то, тогда не существует Существующее.
Однако, во всяком случае, невозможно, чтобы одно и то же было и существующим и несуществующим» – сказал мракобесливый лекарь, доктор, греческий философ (биографических, библиографических сведений и других, каких либо сведений о нём практически нет).
Или это метафора, обобщение своего рода, поэтическое баловство? Разве это человеконенавистничество – когда в узилище поджаривают узника, «ржавые крючки, необточенные серые каменные молотки для ударов»? или, когда душитель душит свою жертву? или когда уродуют преступника, зарезавшего ребёнка или чужую свинью? когда пишут романы (смешно), прочитав которые девушки с юношами прыгают с моста в реку?
– В домашних условиях, – говорят, – цены ему нет! – (душителю).
Нет, это не человеконенавистничество! В каждом из таких случаев есть причина: от страха, от голода, чтоб пропитать жену, в конце концов, чтоб славу обрести… тапачки вот, было уже сказано, пачки, туфельки, как кому больше нравится; для этого: поджаривать, душить, резать, пилить и переиначивать чужие биографии… ни палач, ни…
Минуточку!
Наш палач, м-сье Палач родился от шлюхи. А что, кто-то выбирает от кого родиться?
Минуточку!
Шлюх (словарь предлагает: шлих, шлях, шлю, шлюз и плюх; такое впечатление, что он не знает слова шлюх(а)), так вот шлюх не существует нескольких тысяч видов, и нескольких десятков видов не существует и даже нескольких видов не существует. Шлюха – и есть шлюха! Это как дыра и дырка: дыра, сколько ты не называй её дыркой, всё равно дыра, а гармонь, как ты её не называй гармоникой, всё равно гармошка… как гардероб и вешалка или как чуть-чуть и еле-еле. И пусть умники напридумывали: «сидящие у храма», «стоящие при дороге», «мерзкие твари», «крошки-бабочки» и «птички»… путаны и prostasai, и prostibulum, и quaestuosa… а вот ещё, смешное: Pulci lavoratrici, что в переводе: дрессированные блохи, petites soeurs (сестрёнки) – про тех, которые трутся друг о друга во время всяких сафистических солнцеворотов; а это: sfoglia la rosa – красиво, но шлюшка же.
«Она сама себя исключила из окружения… и иногда… по необходимости или по этой подлой тяге туда, в тень соблазнов и иллюзий, перекрасившись, переодевшись…»
«Существо, которое знает свою пограничную сущность и смиряется с ней, по меньшей мере, внешне, в складках оставляя дикую ненависть или порочную страсть, ежемгновенно балансируя между страхом быть навечно проклятой или навсегда погибшей и, с другой стороны – потоком ласк…»
Это цитаты из «Размышления о тенях», небезызвестного уже, упоминаемого уже, неистощимого на размышления профессора Делаланда.
А это из дневников шлюх:
«…мы девушки существа ранимые, и становимся шлюхами (словарь предлагает: шлихами, шляхами, шлюпами, шлюзами и плюхами, будто он не знает слова шлюха(ми)), становимся шлюхами лишь потому, что кто-то из лиц мужского пола в своё время чем-то очень сильно нас обидел…»
«ужас, ужас, ужас! да когда же я научусь отказывать? как же быть?»
А что, шлюхи не могут вести дневники? Или писать стихи, например:
В юбке нить золотистого ворса,
Челка рыжая, брови в разлет,
Твоя плаха на улице Щорса (варианты: Джойса, Холмса)20,
Эта улица твой эшафот.21
Вот именно: эшафот! Бедненький м-сье Пьер. Просто Петруччьо, как сказал бы про него Родион и добавил бы: «А могли бы и на куски разорвать…»
– Не могли бы! Не могли! – задохнулся вдруг, как перед, наконец-то, финишем, м-сье Пьер (да собственно, для него это и был финиш). – Я защищён, я назначен… родившийся от шлюхи – меченный! «всякому, кто убьёт Каина отмстится всемеро!.. и чтобы никто, встретившись с ним, не убил его».
– Каин… – хмыкнул директор.
– Петруччьо, – вставил-таки Родион.
– Прародительница наша, что ли, по-Вашему – шлюха? И кто же это, так сильно вас обидел? – директор тюрьмы решил поучаствовать (конечно, смешно), ему захотелось поучаствовать в дискуссии о месте палача и шлюхи в общественном устройстве.
Он знал, что на этот вопрос (о месте) толстолобое и лысое человечество уже давно не пытается ответить, всё так перепуталось… палачи, шлюхи… но продолжал:
– И за что обидели? За то, что родился от шлюхи? А шлюху за что?
Встрял снова Овидий:
Платы не ждёт ни корова с быка, ни с коня кобылица,
И не за плату берёт ярку влюблённый баран.
Рада лишь женщина… и т.д.22
Овидий, Овидий…
Надо как-то выходить… хочется перед этим, только, сказать: Всякого жалко! А кто обидел? Ну, да разве мы выбираем себе обидчика? (сомнительное утверждение; нам здесь подходит).
Выходим, выходим…
…ни палач, ни преступник, никакой ненависти к жертве не питают. Это не человеконенавистничество. Вот Каин Авеля?.. не знаю… ну да Каин – известно, чей стебель. Берусь доказать, что Авель не родной брат, а только сводный. Но какое презрение, какое пренебрежение, какое отношение! Все живущие в шатрах, как сказано, играющие на гуслях и свирелях, и все Тувалкаины тоже оказались не Господом деланы. Ich finde diese ablehnende Haltung erstaunlich!.. а Иуда? Иуда любил Христа. А человеконенавистничество – это когда нет причин ненавидеть – нет причин, а ненавидишь.
– Такого нет!
– Есть такое!
Кто эти анонимные спорщики?
– Но, тогда и человеколюбия нет.
– Есть!
– Нет такого!
Анонимные спорщики эти – кто они? Ха-ха! Это те, которые устроились в складках и неровностях? Поспорили бы о цене на картоплю (укр.), да о засолке огурцов!
Какое отношение имеет вся эта глосса, к нашему простуженному адвокату Роман(у) Виссарионовичу? или не имеет?
Очаровательная Дама
Такое впечатление, Роман Виссарионович, что Вы ненавидите людей.
Недоверчивый кавалер
Мало ли какое у людей создаётся впечатление! Люди – поэты.
Анонимный спорщик
А может складочка приоткрылась, не защипнул вовремя, прозевал?
Ромка, Роман Виссарионович, Висарионыч, Висля… последнее надо пояснить: Висля, не в смысле, что он вешался на кого-то, а в смысле того, что были у него моменты, когда он зависал (ощущение, знакомое любому, сделавшему в своей жизни шаг-второй в развитии воображения нетрадиционными средствами). Роман Виссарионович притворялся альтруистом, будучи человеконедолюбом и стал заурядным, в своём деле, адвокатом (советником и заступником).
– Заурядным? Да, есть заурядные и незаурядные… это, конечно, понятно, заурядные и незаурядные есть; но заступники, советники?.. ах, это печально!.. чем зауряднее заступник, тем вернее он не заступится. Печально и смешно.
– На всех, – как сказал Родион, заводя васильковые глаза, василькόвоглáзый тюремщик Родион, – Плеваков (Родион имел в виду, конечно же, известого защитника и оратора по фамилии Плевако), незаурядных Плеваков на всех, – сказал Родион, – не напасёшься.
Роман был осторожным, скрытным, душевно ранимым юношей, испытывал трудности в общении с товарищами, но, мог становиться деятельным, дальновидным и даже склонным к риску, правда – ненадолго.
«Господи, – как заметил наблюдательнейший профессор Делаланд, – наш Боже – один ты у нас незаурядный заступник!»
Кто это сказал? Ах, всё перепуталось. Теперь уже непонятно, кто за кого. Но пассаж чудесный!
«Яичница», Фото Е. Угрюмова
Ага, да, возвращаемся к пассажу… всё зависит от того, насколько ты сам живёшь в Вечности, в Иллюзии, веришь в Инкарнацию…
– Интерцессию… – добавил приглашённый специально правовед-профессор.
– Простите?
– Поручительство на грани самоотдачи.
– Спаситель, всё же? Он же – защитник, советник и палач!
Кто же, всё-таки, эти анонимные спорщики? Может те, за дверью? Те, которые за дверью, которым нет доступа в эфир. Микрофоны все заняты.