Przejdź do audiobooka
Двадцать второго апреля, в четверг, около четырех часов утра в городское отделение милиции, расположенное в Академической слободе, пришел небольшого роста сухонький старик. Когда дежурный сержант с заспанным лицом поинтересовался, какая такая нужда принесла старикана в столь ранний час в милицию, неожиданный визитер ничтоже сумняшеся ответил:
– Я слышал выстрелы.
– Небось показалось спросонок, – заметил старикану невыспавшийся сержант, щуря глаза.
– Ничего не показалось, – обиделся старик. – Не спал я. Потому как бессонница у меня. И слух у меня хороший, несмотря на возраст…
– И где же ты слышал выстрелы, старик? – поинтересовался дежурный сержант, по-прежнему не очень веря утреннему посетителю.
– В соседнем доме, что напротив от меня, – уверенно ответил старикан.
– А ты ничего не путаешь, дед? – все еще сомневаясь, недоверчиво спросил дежурный сержант. – Может, кто-то за малосольными огурцами в подпол полез да крышкой погреба стукнул. В такую рань все что угодно может показаться.
– Да ничего я не путаю, – последовал твердый ответ. – Уж наслушался я этих выстрелов… Чай, две войны прошел: с японцем, а потом позже с германцем. Так что выстрел от какого иного шуму отличить могу.
Ссылка на боевой опыт весьма серьезный аргумент. Тотчас вызвали участкового. Тот заявился в отделение минут через пятнадцать (проживал где-то поблизости), и старик вместе с ним отправился к дому, в котором дед слышал выстрелы.
– Сколько было выстрелов? – спросил по дороге участковый уполномоченный.
– Два, – уверенно ответил старик. – Они друг за дружкой прозвучали.
К дому покойного профессора Завадского подошли, когда уже совсем рассвело. На посветлевшем небе, словно небесные мазки, застыли перистые облака.
– Это тот самый дом? – поинтересовался участковый, указав на дом покойного профессора Завадского.
– Тот самый, – подтвердил дед.
Приоткрыв скрипучую калитку, вошли в крошечный палисадник, поднялись на крепко сбитое крыльцо, сдержанно постучались в серую дощатую дверь.
Никто не открыл. Постучались еще, на этот раз посильнее. Где-то в молочной вышине задиристым щебетанием отозвался зяблик.
Участковый посмотрел на деда, продолжавшего хранить молчание, и потянул на себя дверную ручку. Дверь, издав протяжный скрип, отворилась.
– Стой тут покуда, – буркнул участковый и бочком скользнул в образовавшийся проход.
Сеней в доме как таковых не имелось. Наблюдалась большая аккуратная прихожая, как это заведено в отдельных городских квартирах. Подле входа размещалась вешалка; к стене придвинуто большое зеркало с тумбочкой, дверца которой была наполовину открыта, и небольшой, обитый зеленой материей деревянный диван, рассчитанный всего-то на двоих седоков, который на французский манер называют канапе.
Участковый осторожно, словно опасаясь на что-то натолкнуться, прошел дальше и ступил в довольно большой зал. В центре его находился круглый стол на резных ножках под темно-зеленой скатертью со свисающей по краям бахромой. Вокруг стола – три деревянных кресла. Четвертое стояло возле дивана с валиками по обоим концам, который раскладывался и превращался в большую и широкую постель, вполне пригодную для двоих. Бронзовые и наверняка дорогие настенные часы с маятником негромко тикали и показывали четверть шестого утра. По бокам от них висели две картины, надо полагать, тоже не дешевые, под ними стояло черное фортепьяно, а по полу были разбросаны листки нот. Этажерка в углу комнаты опрокинута, возле нее лежали книги и несколько эстампов[1] в рамках. Пол устилал большой толстый ковер явно ручной работы, на котором стоял стол, громоздкие кресла, перед диваном лежал коврик, на нем – стоптанные тапочки с зелеными помпончиками, повернутые носками друг к другу.
Из зала вели две приоткрытые двери. Одна – в небольшую комнату, служившую, очевидно, некогда кабинетом хозяину дома. Здесь профессор Завадский писал свои научные трактаты и предавался мыслям о бренности бытия. От кабинета остался старинный письменный стол, буквально такой же, как на картине Зигмунда Шпаковского «Девушка пишет письмо брату». Только вот ни стопок книг на нем, ни книжного шкафа напротив стола уже не наблюдалось. Практически все ящики стола были выдвинуты: в них явно что-то искали и, возможно, нашли.
Вторая дверь вела в спальню. Участковый распахнул ее шире и отпрянул: прямо на него, правда чуть поверх головы, смотрела застывшим невидящим взором миловидная женщина в одной ночной сорочке. Женщина полулежала на постели. Лицо ее было спокойно, даже умиротворенно. Как будто она только что исполнила задуманное и была вполне удовлетворена итогом. Похоже, смерть наступила мгновенно и совершенно неожиданно. На левой груди женщины растеклось большое кровавое пятно. Дед оказался прав: в расположенном напротив него доме действительно стреляли. И если в зале и кабинете наблюдался беспорядок, то здесь, в спальне, был полнейший бедлам. Все ящики туалетного столика большого трюмо валялись на полу, и их содержимое было разбросано повсюду: на полу, в углах. Две шкатулки с инкрустацией валялись на постели в ногах трупа и были пустыми. Тяжелая бархатная занавесь, закрывающая окно, едва держалась на одной прищепке и вот-вот была готова сорваться на пол. Две картины, прежде висевшие на гвоздиках на стене подле кровати, теперь также валялись на полу, причем одно из полотен оказалось порванным, и похоже, что намеренно. Постельное белье из двухстворчатого шкафа было практически полностью выворочено. Не иначе как убийца искал в нем деньги, зная, что частенько денежные купюры хранятся между простынями и наволочками в расчете на то, что вор уж точно сюда не полезет.
Обведя взглядом всю разруху, произошедшую в комнате, и ни к чему не притрагиваясь, участковый остановил свой взор на небольшом предмете, лежащем возле ножки постельного шкафа. Подойдя ближе, он увидел, что это мужские наручные часы. Ремешок их был порван. Первой мыслью участкового было то, что это часы преступника. В пылу поиска денег и драгоценностей в спальне Ангелины Завадской ремешок его часов порвался, и преступник попросту не заметил, как они слетели с его руки. Лежали часы тыльной стороной кверху, и на их задней крышке была видна гравировка. Не трогая часы, участковый уполномоченный присел на корточки и прочел:
Любимому сыну Илье
в день его 20-летия
от мамы
18.02.1944
Участковый поднялся с корточек и выкрикнул:
– Дед!.. Де-ед! – громче позвал он, повернувшись в сторону двери, и через несколько секунд в дверном проеме спальни появилась голова соседского старика.
– Туточки я.
– Я сейчас уйду на время, – произнес милиционер. – А ты будь здесь и никого в дом не пускай, все понятно? Если что, ссылайся на меня. Мол, это участковый так распорядился. Уяснил? – переспросил участковый хлопающего глазами деда. Похоже, что тот еще не пришел в себя от увиденного.
– Уяснил, – последовал ответ.
– И ничего тут не трогай, – наставительно произнес участковый.
– Да надо мне тут что-то трогать, – буркнул в ответ дед и покосился на участкового так, будто собирался вот-вот произнести: «Еще, мол, чего скажешь?»
Когда участковый ушел, дед посмотрел на покойницу, грустно покачал головой и вышел из комнаты. «А ведь красивая баба была!» Затем прошел через зал и вышел в прихожую. Здесь он присел на канапе и задумался. О чем – в пухлой папке, которая лежала на столе перед глазами Виталия Викторовича, конечно, сказано не было. Можно было только предположить: наверняка старик, проживший долгую и непростую жизнь, думал о собственной скорой смерти, а может, жалел убитую женщину, которая в сравнении с его возрастом годилась ему во внучки и могла бы еще жить да жить. Впрочем, майору Щелкунову не было никакого резону гадать, о чем дед думал: перевернув страницу, он принялся читать дальше, домысливая произошедшие события, что никак не шло вразрез с имеющимися фактами, а, напротив, значительно дополняло их…
Где-то минут через сорок вернулся участковый. Пришел не один – с ним были следователь городского отдела милиции Академической слободы оперуполномоченный Геннадий Карасев и женщина-судмедэксперт с чемоданчиком.
– Никто не входил? – спросил деда участковый.
– Никто, – ответил тот. – Вот так и просидел я здесь все это время.
Поблагодарив деда за ответственное отношение к делу, участковый отпустил его домой.
Прибывшая следственно-оперативная бригада приступила к работе. Судмедэксперт стала осматривать труп женщины, следователь – писать протокол осмотра места происшествия, а оперуполномоченный Гена Карасев вместе с участковым отправились опрашивать соседей.
Соседка справа от дома убитой, оказавшаяся молодящейся дамой лет пятидесяти, выстрелов не слышала. И никого не видела, чтобы вечером, а тем паче ночью к Ангелине Завадской кто-либо приходил в этот день.
– А вообще-то мужички-то к ней захаживали, – доверительно поведала она оперу Карасеву и добавила со знанием дела: – Один, знаете ли, такой высокий. Видный. Ходит прямо так, будто к спине доска привязана. Посещал он Ангелину сугубо по четвергам, ага. Верно, таков между ними был уговор. А другой, стало быть, поплотнее первого будет и росту среднего – говорят, какой-то большой начальник, – приходил по вторникам и субботам. Да, – спохватилась она, – в последнее время к ней еще повадился один студент. Молодой человек лет двадцати с небольшим…
– Почему это студент? – переспросил Геннадий Карасев.
– Потому что похож на студента, – немного помолчав, вполне убедительно ответила соседка Завадской. – Такой, знаете ли, нерешительный. Или стеснительный, как оно среди студентов и бывает. Те двое, что много старше его, заходили к Ангелине как к себе домой. А этот – и стучался как-то робко, и топтался рядышком, прежде чем войти.
Карасеву захотелось спросить (не без язвительности), какой вуз оканчивала соседка, ежели так здорово разбирается в студенческой психологии, однако вопрос был задан совсем иной.
– А вот вы сказали, что первые двое, что к Завадской как к себе домой заходили, постарше студента были, – проговорил он. – А сколько им лет, на ваш опытный взгляд?
– Тому, что прямой, как палка, и ходил по четвергам, точно под шестьдесят годов будет, – подумав, твердо ответила соседка. – А второму, который какой-то большой начальник, лет сорок. – Она снова немного подумала и добавила: – Может, сорок пять, но не больше.
– Вы знаете, как их зовут? – последовал новый вопрос опера Карасева. На что он получил ответ:
– Да нет, откуда! Не больно-то они и разговорчивы.
На этом допрос соседки, живущей справа, завершился.
Соседи слева – заспанный мужчина лет тридцати пяти и женщина, которая, очевидно, давно поднялась и уже переделала массу работ по дому, – выстрелов тоже не слышали. Правду они рассказали или все-таки слукавили – определить было практически невозможно. К тому же дома как соседей, так и Ангелины Завадской были основательные, бревенчатые. Так что вполне возможно, выстрелов соседи и правда не слышали. Они подтвердили, что к их соседке, что ныне с двумя дырками в левой стороне груди лежала на своей кровати, регулярно захаживали мужчины: высокий и прямой, как палка, лет под шестьдесят, и плотный, среднего роста, весьма смахивающий своими повадками на большого начальника. Третий, что посещал Ангелину Романовну Завадскую нерегулярно, был парень моложе ее лет на десять, а то и на все пятнадцать!
– Студент, наверное, – ответила соседка слева, и заспанный мужчина, соглашаясь с нею, кивнул.
Самые дельные показания как раз предоставил дед, что слышал выстрелы. Он видел и того высокого мужчину с прямой спиной, и плотного начальника «верно, из крупных», как выразился сам дед. Видел и студента «двадцати с чем-нибудь годов», и еще одного мужчину лет тридцати пяти, которого он заметил на крыльце Ангелины Завадской всего один раз и который, наверное, был случайным гостем. Как звали мужчин в годах, дед не знал, случайного гостя – тем более. А вот имя студента он назвал:
– Илья… Он сам так назвался однажды, когда стучался в двери Ангелины. Мол, это я, Илья, открой.
– И что, ему открыли? – поинтересовался Карасев.
– Открыли, – кивнул дед. – Ангелина даже что-то проворковала в ответ.
– А в каком часу ты слышал выстрелы, дед? – спросил участковый, мысленно упрекая себя за то, что не задал этот вопрос раньше.
– Дак это, часов где-то около двенадцати. А может, попозже малость, часу в первом, – последовал ответ.
– А что в отделение не сразу пришел? – задал еще один вопрос участковый.
– Так это, темно еще было. И потом, это я слышу хорошо, а вижу-то я не бог весть как! Расшибиться боялся. Как вечерние сумерки наступают, так я из дома и не выхожу. А потом, с ногами у меня беда, хожу едва… Дождался, когда светать станет – тогда и пошел…
Когда опер Карасев и участковый вернулись в дом Завадских, следователь и судмедэксперт рассматривали наручные мужские часы, что лежали возле ножки постельного шкафа. Рассматривали аккуратно, стараясь не стереть с часов отпечатки пальцев. Ремешок у часов был порван недавно. Наверное, их хозяин не заметил этого, и часы попросту слетели в руки. Чего опять-таки не заметил хозяин, чем-то сильно увлеченный. Верно, поисками денег и ювелирных изделий.
Часы были производства Чистопольского часового завода и имели два циферблата. Один, большой, заключал часовую и минутную стрелки. Другой, маленький, с левого боку большого циферблата, отмерял секунды.
– «Любимому сыну Илье в день его двадцатилетия от мамы. Восемнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок четвертого года», – вслух прочитал гравировку на задней крышке часов следователь.
– Как вы сказали – Илье? – заинтересованно спросил Карасев.
– Да, – вскинул голову следователь.
– Ильей зовут некоего студента, что хаживал к нашей потерпевшей, – заявил Геннадий Карасев. – Свидетели говорили, что ему двадцать с чем-то лет. А этому, выходит, двадцать четыре?
– Ну да, двадцать четыре. Но из студенческого возраста, судя по годам, он уже вышел, – заметил следователь. – Ну, или почти вышел…
– Да это соседи его так окрестили. Из-за возраста, – пояснил Карасев. – Остальные-то, что посещали Завадскую, мужики солидные, в возрасте. Одному вообще под шестьдесят.
– И что он делал тут? Ему двадцать четыре, хозяйке дома тридцать восемь, – поинтересовалась женщина-судмедэксперт. – Что у них могло быть общего с такой разницей лет?
– Наверное, делал он то же самое, что и прочие мужчины, что захаживали на огонек к Завадской. И общих интересов особых вовсе и не нужно. Так, знаете ли, тоже бывает, – заметил судмедэксперту следователь, чем привел женщину в некоторое смущение.
– Так что, этот студент и убил, что ли, Завадскую? – задал вполне уместный вопрос участковый.
– Вполне вероятно, – в некоторой задумчивости промолвил следователь. – Что ж, одна версия у нас уже имеется… Убийство было совершено с целью ограбления… Ходил к женщине, ходил, получал от нее удовольствие, а потом позарился на ее украшения. Возможно, Завадская застала его во время грабежа, вот он ее и убил… Когда примерно была убита женщина? – обратился к судмедэксперту следователь.
– Между одиннадцатью вечера и часом ночи, – последовал уверенный ответ.
– Так вот… – продолжил следователь, кивком поблагодарив судмедэксперта. – Преступник, вероятно, этот самый двадцатичетырехлетний Илья, ночью или поздним вечером проникает в дом жертвы, убивает ее, тщательно обыскивает дом с целью нахождения денег и драгоценностей и в пылу совершения преступления, вполне возможно впервые, теряет свои наручные часы, поскольку порвался ремешок. Так тоже бывает, – добавил следователь, после чего перевел взгляд на оперуполномоченного Карасева: – Надо бы побольше узнать о хозяйке дома и мужчинах, что к ней ходили.
– Сделаем, – ответил Геннадий Карасев, что было зафиксировано в материалах дела.
Данные, что собрали оперуполномоченный Геннадий Карасев и следователь, ведший это дело, были следующие. Ангелина Романовна Завадская 1910 года рождения в девичестве носила фамилию Симоненко. Родители Ангелины – украинцы по происхождению – приехали в город из далекой Украины во время Гражданской войны. В Казани прижились и осели. Отец устроился рабочим на завод «Серп и молот», мать вела домашнее хозяйство. В возрасте восемнадцати лет Ангелина Симоненко успешно поступила в Политехнический институт. Химию в институте преподавал профессор химического факультета Государственного университета Игорь Борисович Завадский, которому было уже за пятьдесят годков. Уже на первом курсе Ангелина Симоненко заметила, что профессор Завадский смотрит на нее не как педагог и старший товарищ, а как мужчина, которому она очень нравится, и, судя по некоторым его высказываниям, он был бы не прочь завести с ней более тесные отношения. На втором курсе профессор Завадский стал предпринимать некоторые попытки ухаживать за студенткой Симоненко и даже дважды проводил ее домой. А поскольку становиться инженером-технологом – а на втором курсе она уже поняла это окончательно – Ангелине вовсе не улыбалось, она стала поощрять профессорские ухаживания, а на третьем курсе профессор сделал ей предложение, и они поженились.
Игорь Борисович отнюдь не был противен Ангелине или безразличен, наоборот, он ей положительно нравился: моложавый, модно одетый, следит за своим внешним видом; от него всегда пахло дорогим парфюмом; далеко не жмот – приглашая ее в рестораны, он старался заказывать все самое лучшее. Умел красиво ухаживать. И после некоторого размышления она посчитала, что Завадский для нее – лучшая партия и что ей очень повезло. И вряд ли ей в жизни представится шанс столь кардинально улучшить свое благополучие. Из института Ангелина ушла, переехала жить в дом профессора и сделалась домохозяйкой, как и ее мать. Словом, устроила себе жизнь ровно такую, о каковой она и мечтала.
Восемь лет Ангелина Романовна прожила с профессором тихо, комфортно и сытно.
В июне месяце 1938 года Игорь Борисович неожиданно скончался.
Однако причина все-таки существовала – за последние три года он очень сдал, что сказалось и на его внешности: чаще обычного посещал врачей, рекомендующих ему вести более умеренный образ жизни (все-таки не мальчик!), воздерживаться от дурных привычек, побольше проводить время на природе, избегать застолий и не позволять организму перетруждаться. А на его ответы, что у него молодая жена и он обязан сделать все возможное, чтобы женщина была счастлива, доктора лишь неодобрительно качали головами и советовали поберечь свои силы, иначе последствия могут быть самыми удручающими.
Не уберегся… В одну из ночей Игорь Борисович скончался прямо в объятиях жены. А она, не в силах поверить, что мужа уже не стало, долго колотила его ладонями по щекам, надеясь пробудить к жизни.
Схоронив мужа, Ангелина Романовна осознала, что так, как прежде, больше никогда не будет. Оказывается, Игорь Борисович занимал в ее жизни куда больше места, чем она полагала. Она продолжила жить по-прежнему: тихо и спокойно. Внешне даже выглядело, что вполне благополучно, но в действительности все обстояло иначе. Ей не хватало ласки, на которую столь щедр был покойный муж. А ближе к зиме сделалось совсем одиноко…
Время от времени к ней захаживал – на правах друга семьи – добрый товарищ профессора Завадского доцент Владимир Иванович Шикунов, статный, с прямой спиной, словно натянутая струна. Было ему сорок девять лет, он был давно женат, имел двоих взрослых детей и неизбывную щемящую тоску в сердце. Хотелось чего-то такого, чтобы вновь почувствовать себя молодым и энергичным. Нередко заходил к Ангелине Романовне, чтобы справиться, не нужно ли ей чего, и если имеется в этом необходимость – то и помочь.
И когда дружба переросла в нечто большее, между ними случилась близость, выглядевшая логичным продолжением прежних взаимоотношений. Сердечная тоска у Владимира Ивановича как-то вдруг сразу рассосалась, а у Ангелины Романовны появилось то, чего ей так не хватало в последние месяцы: чувство защищенности и осознание того, что она по-прежнему любима. Владимир Иванович, как честный мужчина, стал помогать Ангелине Романовне материально, причем ежемесячно. Что весьма походило на содержание женщины, согласной на многое, таковая практика некогда существовала в царской России. Но поскольку в Советской России таковые отношения были не приняты, по крайней мере, на официальном уровне, то подобное положение вещей называлось несколько иначе: «поддержка бедной вдовы». За подобное благодеяние Владимира Ивановича никто бы не осудил, за исключением собственной жены и детей (если бы они, конечно, об этом узнали).
Поначалу Ангелину Романовну нечастые отношения с Владимиром Ивановичем вполне устраивали, но потом, как это нередко случается, они стали пресными и переросли в рутину. В начале тридцать девятого года она сошлась еще с одним воздыхателем, Ховриным Кириллом Степановичем, занимавшим должность заместителя председателя городского исполнительного комитета. В ту пору ему было тридцать три года, а Ангелине Романовне двадцать девять, и ей было приятнее проводить время с Ховриным, человеком одного с ней поколения, нежели с доцентом Шикуновым, годящимся ей в отцы. Наверное, поэтому (а может, и не только) Владимир Иванович с годами заимел привычку посещать Ангелину Романовну исключительно по четвергам, а Кирилл Степанович – по вторникам и субботам (он был моложе и энергичнее Шикунова, и ему требовались куда более частые свидания). Он также взялся обеспечивать Завадскую, передавая ей ежемесячно двести рублей из своего немалого оклада.
Отношения между ними и Завадской сохранились и в годы войны, и за десятилетний период сожительства они у Завадской ни разу не повстречались!
Помимо двух постоянных мужчин у Ангелины Завадской бывали и случайные связи, но редко, происходившие в приступе бабьей тоски по надежному мужскому плечу. А за три месяца до ее гибели у нее появился молодой человек по имени Илья Козицкий, который мог прийти к ней в любой день, включая воскресенье. Был он намного моложе Ангелины Романовны, но ведь когда мужчины молоды, им частенько нравятся женщины постарше. Эти женщины всегда весьма опытны в сердечных делах и прекрасно понимают, что от них требуется. А вот когда мужчины входят в солидный возраст, им начинают нравиться женщины значительно моложе себя, которые будут для них куда привлекательнее, чем их ровесницы.
Козицкий и правда до недавнего времени был студентом городского вуза, поэтому прозвище «студент», что дали ему соседи Ангелины Завадской, было вполне справедливым.
Илья Михайлович Козицкий был сыном одного из руководителей Октябрьского вооруженного восстания в городе Казани. Отец Ильи, Михаил Семенович Козицкий, родился в Саратове в семье портного в 1892 году. После получения начального образования восемь лет обучался в Саратовском коммерческом училище, которое окончил в 1911-м, и три года проработал в конторе Торгового дома купца Гиркина по экономической и бухгалтерской части. В четырнадцатом году был призван на воинскую службу, отвоевал два года на фронтах империалистической войны, после чего был направлен в Московскую школу прапорщиков, по окончании которой был переведен в Петроград в Первый пулеметный полк, донельзя зараженный революционными идеями. В июле семнадцатого года полк в полном составе отказался от отправки на фронт, вследствие чего был расформирован, а его солдат и офицеров разослали по разным городам. Так прапорщик Козицкий попал в Казань во второй дивизион запасной артиллерийской бригады. Здесь тоже имелись революционно настроенные солдаты, с которыми сблизился прапорщик Козицкий, который вскоре благодаря своему ораторскому таланту и умению убеждать даже самых упертых становится заместителем председателя солдатской секции городского Совета. Когда же в конце августа 1917 года руководство Совета стало большевистским, Михаил Козицкий возглавил в Совете военную организацию большевиков и принял должность председателя исполнительного комитета.
В Октябрьском вооруженном восстании Михаил Семенович Козицкий возглавлял военно-революционный штаб. А после того как двадцать шестого октября 1917 года пал последний оплот старого режима – кремль – и город перешел в руки большевиков, Михаил Козицкий занял видное положение в губернском революционном комитете.
После упразднения ревкомов Михаил Семенович перешел на работу сначала в республиканское ГПУ при НКВД РСФСР, а затем – в республиканское ОГПУ при Совнаркоме СССР, возглавив экономический отдел.
В 1924 году у Михаила Семеновича наконец появился долгожданный ребенок – сын, которого он и его супруга Мария Николаевна назвали Ильей. А в самом начале 1930 года, когда Илье исполнилось всего-то пять годков, на одном из оживленных городских перекрестков Михаила Семеновича насмерть сбил неожиданно выскочивший из-за поворота тяжелый пятитонный грузовик «Я-5», скрывшийся затем с места преступления. Водителя грузовика так и не отыскали, а сам грузовик (напрочь раскулаченный местными жителями мало не до последнего винтика) был найден в одном из оврагов городского поселка Калугина Гора.
Ребенком Илья был тихим и скромным. Таких называют еще маменькиными сынками. Компании с дворовыми пацанами, а тем паче с местной шпаной, не водил, учился прилежно, родителей в лице маменьки слушался почти беспрекословно. По окончании школы легко поступил в Государственный университет и занялся изучением гуманитарных наук, в чем очень даже преуспел. Однако в науку Илья не пошел, ибо этому занятию надлежит отдаваться всецело, что отнюдь не устраивало молодого человека. Не пошел работать Илья и в школу, посчитав, что такое занятие неблагодарное…
«Илья пока что еще ищет себя, – говорила своим знакомым Мария Николаевна, когда те спрашивали, где работает ее сын. – Наверное, он станет писателем», – добавляла она с гордостью.
Основания так утверждать у Марии Николаевны все же имелись: весной 1947 года в журнале «Смена» был напечатан рассказ Ильи, называвшийся «Квадратура круга». После этого он сел за повесть с рабочим названием «Железный характер» и вот уже более года над ней «работал», по его собственным заверениям, хотя в действительности было написано не более пяти страниц.
С Ангелиной Завадской Илья Козицкий познакомился на джазовом концерте оркестра под управлением Олега Лундстрема в городском оперном театре, в конце января 1948 года. Завадская пришла на концерт с высоким мужчиной, и в антракте он на какое-то время отлучился, оставив Ангелину Романовну в одиночестве. То ли Ангелина Завадская посмотрела на Илью так, что он не смог не подойти к ней, то ли взгляд самого Козицкого выделил ее из толпы, однако минут пять-семь они дружески смогли поговорить наедине. Во время краткой беседы Ангелина Романовна назвала свой адрес – и то ли из вежливости, то ли с какими-то своими потаенными целями предложила Илье ее навестить.
– А заходите-ка вы в понедельник, если, конечно, будете свободны и найдете для меня время, – промолвила Ангелина и посмотрела на Илью таким приветливым взглядом, что после него любой уважающий себя мужчина должен был разбиться вдребезги, но нанести визит.
Илья Козицкий, окрыленный многообещающим взглядом, поспешил ответить:
– Буду непременно.
Тем более что он был свободен не только в понедельник, но и во все прочие будние и выходные дни.
В означенный понедельник Илья пришел. Днем. И остался до глубокого вечера. Чем они занимались столь длительное время, майор Щелкунов гадать не стал: тут и без кофейной гущи понятно, что там происходило между ними. Так что от гражданки Завадской Илья Козицкий вышел светящийся и окрыленный, после чего его визиты в симпатичный домик в Академической слободе стали частыми и даже регулярными. И вот настала среда двадцать первого апреля. Некий посетивший Ангелину Романовну мужчина, скорее всего, это и был «ищущий себя» Илья Козицкий, решил, что пришло время поправить свое незавидное материальное положение. За три прошедших месяца он хорошо узнал не только хозяйку дома, но и где она хранит ювелирные украшения и деньги. Он хладнокровно убивает ее и забирает драгоценности и деньги. После чего уходит незамеченным, как и пришел. Однако при этом теряет свои наручные часы, ремешок которых (скорее всего) во время поиска денег и драгоценностей порвался. Такая вот была версия у следователя городского отделения милиции в Академической слободе.
Илья Михайлович Козицкий становится в этом деле главным подозреваемым. Виталий Викторович в процессе ознакомления с делом об убийстве Ангелины Завадской тоже бы, наверное, счел основным и главным подозреваем именно «студента» Илью Козицкого. Однако имелись некоторые моменты, вызывающие серьезные сомнения в этой основной версии. Например, откуда у Козицкого – не воевавшего и даже близко не имеющего дела с оружием – появляется такое серьезное оружие, как «парабеллум»? Конечно, он мог купить этот пистолет у какого-нибудь дельца, приторговывающего оружием. Сейчас таких в Казани тоже немало… Или даже взять у кого-нибудь во временное пользование. Но две пули из двух точно в сердце, как в копеечку, – это весьма серьезная заявка на ворошиловского стрелка! Где он научился так метко стрелять? А такому серьезному делу, как стрельба из пистолета, в короткий срок обучиться невозможно. И почему орудием убийства является именно пистолет? Почему, скажем, не нож, не удавка или, к примеру, не молоток?
Это первое. Второе: вечером двадцать первого апреля его никто близ дома Ангелины Завадской не видел, а тем более входящим в него или выходящим не заметил. Но часы, оброненные им, а не кем-то другим перекрывали практически все возникающие сомнения. Конечно, Илья может заявить, что обронил часы не двадцать первого апреля, а, к примеру, девятнадцатого. Но звучать это будет шатко и неубедительно. Выходит, что тридцативосьмилетняя Ангелина Романовна настолько скверно видит, что за прошедшие несколько дней не сумела разглядеть валяющиеся на полу мужские наручные часы? А если разглядела – почему оставила их валяться в собственной спальне как какой-то ненужный хлам, который лень поднять и выкинуть в мусорное ведро? Такой исход событий вряд ли был возможен…
Существовала еще и третья составляющая: выходит, что «студент» Козицкий после убийства Ангелины Завадской настолько резко и бесповоротно изменил мировоззрение и образ жизни, что переродился в отпетого разбойника и принялся убивать водителей грузовых автомобилей и бухгалтеров, перевозящих деньги? Ведь в деле об убийстве Ангелины Романовны Завадской и в деле о двойном убийстве водителя «ЗИСа» Степана Замятина и бухгалтера Екатерины Пастуховой и похищении денег фигурирует одно и то же орудие убийства – немецкий самозарядный пистолет «парабеллум». Но если у Козицкого на время совершения второго преступления обнаружится алиби – то кто тогда стрелял? И если в водителя Замятина и бухгалтера Пастухову стрелял не Козицкий, тогда, может, и в Завадскую не он стрелял?