Евдокся слушала, поджав губы, как проходило сватовство, и чем закончился сговор. Затем отдала распоряжения для следующего этапа, который был, пожалуй, ещё более важный, чем сватанье. Именно на рукобитье определяли, кого на свадьбу звать, что в приданое за невестой дадут, где будут жить молодые, что им на обзаведение хозяйством дарить. Только на рукобитье суженый впервые мог войти в дом невесты. Уже после того, как ударяли родственники с двух сторон по рукам, парня официально признавали женихом, и на молодых накладывались строгие обязательства.
В следующую субботу, как начало смеркаться, трое саней с прежней троицей сватов во главе, с Евдоксей и Митей, братьями, их жёнами и Митиными сёстрами въехали во двор Ашниных. Все вылезли из саней и сгрудились перед крыльцом, но не просто так, а по обычаю, как веками повелось. Сваты, за ними мать жениха с сыновьями, жених с полдружьями, а там уж детвора.
В этот раз их ждали. На крыльце был не только нарядно одетый Иван Осипович, но весело поглядывала, уперев руки в бока, Манечкина крёстная, Варвара Патрушева. За ней стояли её сыновья, здоровые парни двадцати трёх и двадцати пяти лет. Остальные выглядывали из открытых дверей в сени…
– Ну, что? С чем пожаловали в наш дом? С добром пришли или с бою брать будете?
Вавила, который шёл чуть за Фёдором Турчонком, хмыкнул и начал засучивать рукава свитки, показывая, что он готов и с бою. Сыновья Варвары нахмурились и встали плотнее, но эту быстротечную заминку прервала Евдокия:
– Что ж мы, доброе дело будем с драки начинать? Чать, не басурмане. Давай, Иван, корзину. За вход – откупное есть.
С этими словами она достала из корзины гребень черепаховый с камушками и с поклоном подала его.
– Иди сюда, прикинь, свашенька, хорош ли?
Та степенно спустилась с крыльца и подождала младшую дочь Ашниных, которая, сама сообразив, метнулась в дом за зеркалом.
Варвара воткнула гребень в косу, свёрнутую кольцом на затылке и, осмотрев себя в зеркале, осталась довольная подарком.
– Ох, хорош! – вымолвила она, улыбаясь.
– Тестюшка, а ты что застыл? Тебе тоже есть, что примерить.
Когда Ашнин, с явным интересом на лице, сошёл вслед за Варварой с крыльца, Евдокся достала из корзины чёрный картуз с высоким околышем и лаковым козырьком. И с поклоном подала ему. Тот крякнул от удовольствия, левой рукой пригладил волосы и натянул картуз на голову. Обновка пришлась впору. Он тоже оглядел себя в зеркало, поданное Варварой. По улыбке, расплывшейся на лице Ивана Осиповича, было видно, что с подарком ему угодили.
– Ну, Осипыч, теперь всё… – громким шёпотом высказался кузнец Вавила.
– Скажешь, тоже… Милости просим, гости дорогие, – произнёс Ашнин, жестом приглашая подняться на крыльцо.
– Проходите, проходите, не стесняйтесь, – поддержала его сватья.
Когда Евдокся с сыновьями поднялись на крыльцо, она указала уже Григорию:
– Доставай «гусиху».
Тот, нагнувшись к корзинке, достал трёхлитровую бутыль с узким горлышком, в деревне называемую «гусихой», полную красного виноградного вина.
– Есть и вам, свояки, чем побаловаться, а это на память, и чтоб деньги водились, – она протянула обоим по кожаному портмоне.
Те тоже заулыбались, освобождая проход. Гости и родня Ашниных дружно повалили в избу.
Манечка встретила сватов, Евдоксю и сопровождающих у накрытого, с выпивкой и закуской, стола, с караваем пышного пшеничного хлеба в руках, который лежал на полотенце, блестя в свете керосиновой лампы аппетитными боками.
– Откушайте, гости дорогие, – промолвила она, покраснев от смущения.
– Сначала выпьем, – вмешалась сваха. – Отведайте, бояре, сладкой водочки, а барыни-боярышни – винца красного.
Хозяева и гости стали наполнять уже знакомые сватам зелёные рюмки.
– Со знакомством нас, – провозгласил Иван Осипович, и все дружно выпили.
– А закусить – караваем, пожалуйста, – вмешалась сваха.
Евдокся отломила от каравая первая. Пожевала и строго спросила у Манечки, стоявшей молча, с опущенными в пол глазами:
– Сама пекла или сваха притащила?
– Сама.
– Да ты, Евдокия, бога побойся, – встала на её защиту Варвара, – она с двенадцати лет хлебы печёт, как без матери осталась. Что, аль в рот не лезет?
– Отчего же, каравай хорош, – похвалила Евдокся.
Все начали отламывать от каравая и пробовать тёплый ещё хлеб.
– Повезло тебе, Митяй, – хлопал его по плечу слегка захмелевший Серёга, – рукодельница она у тебя.
– Ага, – приплясывал в своей красной рубахе Егорка, – это я их познакомил.
– А где жених-то? – оглядывая стоявших гурьбой и галдящих людей, спросила сваха.
Подтолкнув Дмитрия плечами, полдружки выдвинули его вперёд, к Манечке.
– Чем невесту порадуешь? – опять спросила сваха.
– Вот, сейчас, – жених, волнуясь, залез в корзину, которая стояла рядом с ним, и вынул оттуда новенькие, аккуратные полусапожки тёмно-коричневой кожи, на каблучках. – Вот тебе, – протянул их Манечке, – носи на здоровье, думаю, впору будут.
Поставив на стол обломанный каравай, та прижала их к груди, задохнувшись от радости, и робко сказала:
– Спасибо, Митя.
– Да ладно, чего там.
Родня и гости одобрительно загудели.
– Хороша обновка, девка век носить будет.
– Дак и сама стоит того.
– А что жениху невеста приготовила?
Манечке стоявшая позади сестра Дуся что-то быстро вложила в руку.
– Это, Митя, тебе, – она протянула белые шерстяные варежки, запястья которых были украшены коричневым узором, да такие же, белые с коричневым, носки, – это я сама связала.
– Умница ты у меня, – тут же примерив их на руки, счастливо улыбнулся Митяй.
– Вот и ладно, – обратила внимание на себя сваха громким голосом. – Думаю, пора молодых благословить, а уж потом всё остальное.
Она протянула Ивану Осиповичу приготовленную икону Божьей Матери в старинном серебряном окладе. Митяй и Манечка опустились на колени, рядом с Ашниным встала Евдокия.
– Пойдёшь ли ты, Маша, за Дмитрия?
– Благослови, батюшка.
– Любишь ли ты Машу, Митя? – спросила Евдокия сына.
– Люблю, матушка.
– Благословляю вас, дети мои, – перекрестил их иконой отец невесты и дал святой образ к их губам, который вместе они и поцеловали.
– За стол пожалуйте, – смахнул слезу растрогавшийся Осипыч.
Манечка с Митяем сели во главе стола, стали рассаживаться остальные, и пошло потом питьё да закусывание, обсуждение свадебных вопросов. С этим досиделись, считай, до полночи. Ударили по рукам и с песнями поехали по домам.
Две недели уже прошло с рукобитья. Митяй, задумавшись, неспешно ехал на серой двухгодовалой кобылке, по кличке Краля, по рыночной площади. Базарный день шёл к завершению. Снег скрипел у него под санями. Мысли его были не о вчерашней вечёрке у Василисы, где они были с Манечкой. Дело уже было обычное, хотя и проходило не без интереса.
Манечка на посиделках, пока до танцев не дошло, вышивала ему рубашку, как было заведено после рукобития, поскольку она перешла в разряд официальной его невесты. Девицы наперебой расспрашивали, какое платье она себе готовит, кого из подруг приглашать собирается. В общем, девичий угол не скучал, тем более, вскоре предстояли свадьбы ещё двух девушек. Время такое наступило – в самый раз свадьбы играть. Через три дня Рождество, там Святки, а перед Масленицей – наилучшая пора для свадеб и разговения.
Глава 10
Шумно проходили ярмарки в Нижней Добринке. Продавали товары с прилавков, которые сооружались на два дня из досок, с крышей из парусины, а к воскресному вечеру опять разбирались. Ещё бойчее шла торговля в «обжорных» рядах, где стояли десятки баб с лукошками яиц, крынками сметаны, глечиками с ряженкой, корчагами мочёных ягод. Другие держали в руках пуховые шали и рукавицы. Сновали меж рядов и возов коробейники, торговавшие всяким мелочным товаром и материей. Вязанками лежали дубовые веники, связками – подшитые валенки.
Отдельно стояли мясные и рыбные ряды, невдалеке от них из корзин выглядывали живые куры и петухи, гуси, утки, а то и поросята.
В базарный день на рыночную площадь наезжало сто, а то и сто пятьдесят возов с товарами, а праздного люда возле них толкалось раза в три-четыре, пожалуй, больше. Ярмарка веселилась и играла, торговалась и пела песни, кудахтала, мычала, блеяла, смеялась и расцвечивалась яркими платками, юбками, раскидываемой на прилавках материей и мотками шёлковых лент. Крутилась разборная карусель, откуда слышался задорно девичий смех. Но мысли Митяя – только о предстоящей свадьбе. Он и на площадь-то в воскресный день заехал, чтобы колечко Манечке купить. Ему самому – серебряное, широкое мужское кольцо – дядя Фёдор Турчонок подарил на прошлой неделе.
– Это, Димка, – сказал он, улыбаясь, – тебе на счастье от крёстного, теперь всю жизнь на руке носить будешь и меня вспоминать. Оно от напастей уберегает. Его ещё отец мой от француза получил, когда под Севастополем они оборону держали. Он тогда на раненого французского офицера наткнулся, тот без сознания в овражке лежал, и на себе его до лазарета дотащил. Пройди он мимо – помер бы француз.
Митяй обнял дядю и пообещал:
– Беречь буду его, дядя Фёдор, спасибо тебе за подарок.
Внутри кольца была надпись: «Dieu vous garde» – которая ничего обоим не говорила, но решили, что для венчания оно годится. Кольцо было Митяю чуть-чуть великовато, но с пальца не сваливалось, значит, к венчанию он был, считай, готов. Ему хотелось купить колечко и для Манечки.
Коробейники в деревне бывали, и лавка галантерейная купца Пичугина работала, но маленькие кольца были из меди, латуни или из мельхиора. Были и серебряные, но для Манечкиных пальчиков явно велики.
Он уже почти миновал торговые ряды и возы с разложенными товарами, как услышал знакомый бархатный голос… Елизавета Апполинарьевна, которую, за глаза, в деревне звали Комарихой, улыбалась ему:
– Вот встреча, так встреча. Никак, Дмитрий Петрович, нужного товару не найдёте?
– Хотел купить колечко Манечке, под венец идти, да ни одно не приглянулось.
– Вот незадача-то, – усмехнулась она, – это дело поправимое. Не завтра свадьба, выберешь ещё… Да у меня дома с десяток есть, заходи – глядишь, какое и понравится, сговоримся. Заодно поможешь мне граммофон до дому доставить. Гляди, какую я красоту купила.
Митяй на возу увидел граммофон. Как же он был хорош, как сверкал полированными боками красного дерева! Труба у него волнистая, похожая на цветок, и с золотым отливом.
– Вот ещё четыре пластинки к нему. Теперь у меня не посиделки будут, а музыкальные вечера. Ты-то любишь пластинки слушать?
– Я и слышал-то разок, на ярмарке в прошлом году. Помню, мужик какой-то про блоху пел и всё хохотал, пьяный, наверно.
Женщина засмеялась:
– Эх, ты… это на всю Россию известный Шаляпин! Ну, давай, грузи к себе на сани.
Митяй осторожно поставил граммофон, рядом с граммофоном бочком села Комариха, придерживая его, а он пристроился на конце саней и слегка тронул гнедую кобылу Кралю вожжами. Она понеслась по улице, раскидывая комья снега.
Доехали скоро. Митяй соскочил с саней и хотел, было, ухватить граммофон, чтобы вручить владелице. Однако Комариха, проворно шмыгнув за калитку, отворила створки ворот и пригласила заехать, чтобы дорогую технику не повредить. Митяй подвёл Кралю к самому крыльцу и уже тогда взялся за полированные бока граммофона. Хозяйка шла впереди, отворяя перед ним двери. Граммофон был внесён и водружён на стол, а гость сконфуженно оглядывался на мокрые следы, оставленные валенками.
– Наследил я тут. Пойду, пожалуй.
– Что ты, гостенёк дорогой. Погоди маленько, музыку послушаем. Да не смотри ты на дверь. Лучше валенки сними.
Сама она быстро затёрла лужицы, которые остались от его следов. Митяй снял валенки и поставил возле печи, сам присел к столу, с любопытством разглядывая граммофон.
– Заграничной работы, немецкой, – с гордостью проговорила хозяйка, – а пластинки разные… Есть русские, одна немецкая, а вот американская, – протянула ему посмотреть.
Митяй взял пластинку в руки и улыбнулся. На белой круглой этикетке по центру была потешная картинка: точно такой же граммофон слушала белая собака с чёрными пятнами, подняв одно ухо. Буквы были непонятные, поэтому он вернул пластинку хозяйке.
– Войс хиз мастэр. По-русски: «Голос её хозяина», это, как бы, фирменный знак. А записана музыка к танцу «Аргентинское танго».
– А на других что?
На немецкой оказался вальс Штрауса «Сказки Венского леса», на выпущенных в Санкт-Петербурге – «Когда б имел златые горы» и «Очи чёрные».
– Послушать хочешь?
– Конечно, хочу.
– Следи, что я буду делать.
Комариха поправила трубу, отвернув её в сторону, покрутила торчащую из полированного ящика позолоченную ручку, потом осторожно поставила пластинку на диск аппарата и сдвинула в сторону рычажок.
Звуки оркестра, исполнявшего прекрасную музыку Штрауса, зазвучали из золочёной трубы… Митяй, замерев, слушал. Это было совсем-совсем другое, не то, что деревенские гармошки и балалайки.
– Ну, что, Дмитрий Петрович, нравится? – очнулся он от голоса хозяйки, которая одета была уже не в строгое платье, а в жёлтый пеньюар с кружевами. Короткие рукава подчёркивали её холёные руки, приоткрытая полная грудь, с золотым крестиком в ложбинке, колыхалась под ладно скроенным одеянием.
– Очень. Только почему вы меня Дмитрием Петровичем называете? Все меня Митей зовут, друзья – Митяй…
– Так ты же, через две недели, женишься. А женатого мужчину, главного в доме, как ещё называть? Конечно, по отчеству. Давай теперь отметим мою покупку. Пятьдесят рублей за неё, всё-таки, отдала. Как думаешь, того стоит?..
«Ни хрена себе, – подумал Митяй, – мы всю свадьбу в тридцать целковых уложить думаем. Да за такие деньги двух коров можно купить». А вслух сказал:
– Конечно, вещь стоящая. Такого ни у кого в деревне нет.
– Попробую музыкальные вечера… Вот ещё пластинок прикуплю, тогда можно и обдумать. Я всё-таки Бестужевские курсы кончала, – говорила она, растягивая немного слова, как делают люди, чем-то озабоченные. Она что-то искала в буфете. – А, вот, нашла. Осталось ещё немного… – Гранёную бутылку с вытянутым горлышком поставила на стол.
– Винный дом «Шустовъ и Ко», – вслух прочитал Митяй надпись полукругом на цветной этикетке. – Поставщик двора Российского Императорского двора. Коньякъ. Изготовлено во Франции, разлито в Санкт-Петербурге.
– Пробовал такое? – ласково спросила хозяйка.
– Откуда нам? Водку монопольную, и то один раз пробовал у дяди. А так – наливочки или настоечки – в праздник, бывает, пару рюмок и опрокинешь.
– Тем более, стоит попробовать, заодно и на «ты» перейдём.
– Это как? – выпучил глаза Митяй.
– Ты же просил себя «Дмитрием Петровичем» не называть, и я прошу звать меня на «ты».
– Так ведь не поймут же… Кто – вы, а кто – я? Да и старше вы, так не положено.
– Какой ты бирюк, право. Кто женщине на её возраст указывает?! А потом, мы никому не скажем, будем знать только ты и я. При всех, конечно, можешь величать меня по отчеству, а когда мы только вдвоём, зачем условности?
Митяй не нашёлся, что ответить. Хозяйка не теряла времени. Две высокие рюмки на фигурных ножках были налиты почти доверху. Одну она протянула Митяю, подойдя вплотную, вторую взяла сама, обвив его локоть своей полной ручкой.
– Пьём до дна, Митенька, – и начала пить маленькими глотками.
Митяй, зажмурившись, опрокинул в рот всё сразу. Действительно, это было новое ощущение. Коньяк оказался значительно крепче вина или наливочек, но гораздо приятнее, чем водка. В животе сразу стало горячо, и перехватило дыхание. Он с полминуты стоял с широко открытыми глазами, не зная, вдохнуть ему или выдохнуть.
– Едрёная штука, – выдавил он, – закусить бы.
Тут же рот ему заткнули поцелуем, да так, что он чуть не задохнулся. Когда Елизавета, наконец, отстранилась, он всё ещё стоял, слегка обалделый.
Сквозь звон, начавшийся в ушах, услыхал:
– Хороша ли такая закуска?
– С ума сойти можно, – выдавил из себя Дмитрий.
Голова слегка кружилась, его начинало охватывать чувство блаженства.
– Какую пластинку поставить?
– Всё равно.
– Ну, тогда эту, – и через минуту в комнате зазвучали ритмичные, отрывистые звуки…
– Что это?
– Аргентинское танго, танец такой.
– Это где такое танцуют?
– Раньше в Аргентине танцевали, а теперь и в Североамериканских штатах, и в Европе, да и в Петербурге тоже. Хочешь, попробуем? – И, не дождавшись ответа, встала к нему вплотную. Заглянула в его синие глаза своими тёмными, как ночь. – Шаги нужно делать небольшие, скользящие. Через четыре шага – два делаешь на цыпочках, и вместе делаем поворот, – учила бывшая бестужевка, – при этом ты должен смотреть на меня.
Митяй краснел и топтался на месте, не сводя глаз с заветной ложбинки, внутри которой поблёскивал на цепочке золотой крестик. Неожиданно возникшее желание всё больше овладевало им.
– Вы меня простите. Не выходит у меня, у нас так не танцуют.
– Бог простит, а я тебе делаю замечание. Опять меня на «вы» назвал. Мы же пили за это, а ты всё забыл. Будешь наказан, но, видно, придётся ещё раз выпить на брудершафт.
– На что?
– На брудершафт, это немецкое слово. Означает, что мы друзья, и будем говорить друг другу только «ты». Скажи: «Лиза»…
При этом коньяк из гранёной бутылки, казалось, сам льётся в рюмку.
– Лиза, – как заговорённый, пробормотал Митяй.
Они опять обвили правые руки с рюмками и уже с чувством выпили ароматную жидкость. Она взяла из вазочки сладкую помадку и всунула ему в рот, а потом запечатала его своим жгучим поцелуем.
– Эй, Дмитрий, да ты целоваться-то толком не умеешь, – улыбнулась она с ехидцей. – Да не дуйся ты. Давай научу, сам потом благодарить будешь. Согласен?
Митяй, у которого голова кружилась всё больше, только утвердительно мотнул ею.
– Да поставь ты рюмку на стол, – уже нетерпеливо прошептала женщина, как ему уже казалось, завораживающей красоты.
Елизавета прильнула к нему и, притянув его кудрявую голову, впилась долгим поцелуем. Он ощутил умелые губы женщины, которая почувствовала в нём настоящего мужика.
– Лиза, да что же это? – бормотал Митяй, шаря руками по её пеньюару.
– Ты что, Митенька, ещё женщины не пробовал? – догадливо поинтересовалась его сердечная наставница.
– Нет, – помотал головой он.
– Господи, а ещё жениться собирается. Ничего, это беда поправимая, – шептала она. – Выпей ещё полрюмки. Клянись, что не скажешь никому. Целуй крест, – и она подалась к нему всей грудью.
Пеньюар, казалось, сам распахнулся… Он припал губами к крестику.
Когда он очнулся, понял, что лежит, утопая в перине, в незнакомой комнате, а рядом бесстыдно раскинулась женщина.
– Господи, – перекрестился он, – прости грехи наши тяжкие.
– Правильно, – засмеялась ещё недавно вожделенная женщина, – не согрешишь – не покаешься, а не покаешься – не спасёшься. Так что, не горюй.
Митяй вскочил с кровати, сверкающей при свете свечи никелированными шарами, сопя, судорожно натягивал на себя исподнее и домотканые полосатые штаны. Сейчас ему было стыдно смотреть в ту сторону, где лежала, разглядывая его, матёрая черноволосая красавица, опершись на одну руку.
– А ты ученик способный. Давно мою лужайку никто не пахал, а чтоб три раза подряд, без передыху, это мне удача выпала. Прям, как конь племенной. Ох, бабы тебя любить будут…
– Зачем мне бабы? Я хочу, чтоб Манечка меня любила.
– Что ж, – усмехнулась Комариха, – и Манечка скоро бабой будет, и любить тебя будет, и проклинать, а ты меня теперь век не забудешь. Ведь женщина, с которой мужиком стал – не забудется никогда.
Митяй наскоро оделся, определив по стучащим в горнице ходикам, что прошло уже больше четырёх часов, как он переступил порог этого дома.
Самые разные чувства переполняли Дмитрия Кирсанова. Одновременно – жгучий стыд за нарушенный уговор и жалость к Манечке, которая, ни о чём не догадываясь, вышивает ему свадебную рубашку. Был ещё восторг от познанной впервые женщины, да, ему казалось, такой роскошной, что и в столице многие позавидовали бы. Одно он понимал точно: нужно убираться отсюда как можно скорее. Уже в сенях его настигла в наспех наброшенном пеньюаре Елизавета Апполинарьевна.
– Погоди, Митя. Не попрощался даже. Возьми, вот, – и она что-то вложила в его ладонь.
– Что это? – поднёс он маленький предмет к глазам, при свете свечи, которую, в дрожащей от холода руке, держала простоволосая женщина. В его пальцах маленькими вспышками сверкал голубовато-розовый камень в небольшом перстеньке.
– Это для Манечки, – скороговоркой, задыхаясь от волнения, говорила она. – не нужно денег. Ради бога возьми, не отказывайся. Я виновата перед ней сильно. Это драгоценный камень, александрит называется. Это мой ей подарок, – грудь её судорожно вздымалась.
– А может, ей не подойдёт? – оторопело спросил Митяй.
– Подойдёт. Я её пальчики помню. А нет, колечко разруби, нажмёшь, оно по размеру и сойдётся. Ну, иди уже, – и впилась долгим поцелуем ему в губы, дрожа всем телом.
Митяй с кольцом, зажатым в кулаке, выскочил во двор, где, переминаясь с ноги на ногу, вся покрытая инеем стояла, пофыркивая, Краля. Он сунул колечко в карман, взял её под уздцы и повёл к воротам, приоткрыл их, но не настежь. В образовавшийся проём вывел лошадь за ворота и тихо прикрыл створки за собой. Когда он сел в сани, скомандовав: «Ну, пошла!» – на него обрушился удар кнута, а лошадь, судя по тому, как отпрянула назад, была крепко схвачена за недоуздок.
– Ах, сволочи, ну, попомните меня! Грабить вздумали?..
Зимняя темень не позволяла, после света избы, толком рассмотреть противника. Он выпрыгнул из саней и тут же получил ещё три жгучих удара по спине и плечам. Наконец Митяй разглядел широкоплечего мужика, державшего левой рукой его лошадь, а правой кнут, и замахнулся, чтобы кулаком ударить варнака по голове. Но удар сзади, по ногам, где тулупчик их не закрывал, обрушился на него вместе со свистом кнута. Боль так обожгла, что было уже не до обидчика. Даже слёзы брызнули из глаз, и он невольно присел.
– Что ж вы делаете, душегубы? – сквозь слёзы крикнул он и повалился на снег от толчка ногой того, что держал лошадь.
– Это мы хотим спросить, что же ты, подлец, делаешь?
С изумлением узнал он голос старшего брата Григория.
– Гриша, ты? А там кто, Иван? Да за что ж вы меня так? Бьёте, как конокрада.
– Не был бы ты братом, покалечить бы надо. Скажи спасибо, у невесты братьёв нет. Они бы точно так и сделали.
С этим словами оба старших брата сели в сани.
– Залезай, чтоб через всю деревню не бежать.
Митяй, с трясущимися после избиения ногами и руками, рухнул в сани, и они понеслись домой, к Кирсановым. Ворота были открыты, видно, их ждали. Лошадь влетела во двор без остановки. Братья вылезли из саней, вытащили Митяя и, слегка встряхнув, поволокли в избу, так что он едва успевал переступать ногами. В избе ждала их Евдокся.
– Что, привезли паршивца? – спросила она, хотя он и так, покачиваясь, стоял перед ней.
– Поймали ходока, где ты и предполагала.
– Что, Митенька, – грозно спросила мать, – ещё жениться не успел, уже налево потянуло?
– Быль молодцу не в укор, – буркнул Митяй и тут же получил от матери оплеуху.
– Ты о невесте подумал? А обо мне подумал? Ты до рукобитья мог по деревне ходить и девок портить. А слово дал, не смей! Ты, что же, хочешь, чтобы мне, старухе, ворота дёгтем вымазали, как потаскухе?
– Такого ещё в деревне не было.
– А я и не хочу, чтоб было. Ещё раз узнаю – ноги переломаем мерзавцу.
– А что же дядя Вася Анучин, Егоркин отец? Он, говорят, не одну вдовушку утешил.
– Он уж женат был десять лет, а не так вот, перед свадьбой, слово нарушил, да у жены по женской части была болезнь. А потом, не хотела говорить, да скажу. Ты знаешь, что он не своей смертью помер?
– Откуда же мне знать?
– Вот и не болтай. У нас, знаешь, обычай какой? Потянуло на бл..ей, так отведай-ка плетей. Его, было дело, женин брат вместе со старшим сыном прихватили за околицей, когда он от зазнобы своей на рассвете возвращался. Колами ему всё нутро отбили. Он неделю кровью харкал, после ещё полгода пожил, сердешный, да и преставился. Царство ему небесное, прости, Господи, грехи наши тяжкие, – перекрестилась Евдокся. – А ты чего к Комарихе попёрся? Сегодня вечерки не было у неё.
– Граммофон помог ей привезти, и она обещала колечко продать. Я искал для Манечки.
– Колечко где?
– Вот, – полез в карман Митяй, шмыгая носом, и достал кольцо.
Евдокся взяла его в руку и оценила, прищурив один глаз.
– Это не стекло. Дорогое колечко она тебе продала, где ж ты деньги взял?
– Она не продала, а подарила.
– Однако старался ты крепко, – ухмыльнулась Евдокся. – Просто так такие подарки не дарят. Что делать думаешь?
– Так ведь это не мне, это Манечке она подарила.
– Вот ей и отдай. Да не вздумай рассказать, никогда в жизни, где и как ты его взял. Понял?
– Понял.
– И помни, что я тебе сказала. Я два раза не повторяю.
Митяй кивнул головой, чуть не падая от усталости и пережитого, и поплёлся спать.