Czytaj książkę: «Земля. Асфальт»

Copyright © 2026 Текст: Евгений Долгих

Copyright © 2026 Обложка: О.В. Милешкина "Путь к себе"

Copyright © 2026 Издательство Aegitas

«Когда я вернусь…»
Предисловие

За XX век русская литература совершила немало головокружительных кульбитов. Судите сами: в 1934 году естественное развитие литературы в нашей стране было прервано навязанным всем писателям «сверху» социалистическим реализмом. Настало золотое время для графоманов и совсем недавно вывалившихся из гнезда Молодой Гвардии и РАППа пролетарских писателей. Мастерам художественного слова пришлось подвинуться или выбрать одно из возможных убежищ. Например, уйти в переводы или в детскую литературу. Годы соцреализма не прошли даром – даже в литературе шестидесятников нет-нет да и мелькнет знакомая фабула о перевоспитании и становлении неопределившегося героя. Да и возвращения к нормальному эволюционному пути в хрущевскую «оттепель» не случилось. Вместо модернизма, а следом постмодернизма советская литература ринулась в реализм, без всяких приставок «нео» – уж больно хотелось истосковавшимся писателям и читателям правды. Настоящих, а не фальшивых колхозов; войны, которая ничем не напоминает эдакую легкую прогулку по фронту, описанную каким-нибудь Панферовым; города, где непростые проблемы решаются с драматизмом на уровне Чехова. В девяностых страну запоздало «захватил» постмодернизм с его всеохватывающей иронией и насмешками над всеми и вся. А что теперь, в веке двадцать первом?

Без конца «якают» ученики Лимонова, других несет в русскую хтонь, воспетую Мамлеевым, третьи привычно пытаются приблизиться к хитросплетениям прозы Набокова, их немало… Появилась и любопытная тенденция: филологи, взявшиеся за перо. В литературоведческих кулуарах даже слышно загадочное словосочетание «роман филолога». Оставив в стороне сомнительные термины с такими же мутными дефинициями, констатируем: да, среди писателей последних двух десятилетий нашего брата-филолога не так уж и мало. Да и удобно же! Вот, скажем, писал ты статьи да монографии по тому же социалистическому реализму. Почему же не взяться за клавиатуру и не настрочить соответствующий роман? Рецепт-то известен. А специалисту по Серебряному веку несомненно хочется в Сологубы или в Белые, и он тоже пишет роман. Красивый, сложноустроенный, модернистский. Но присутствует во всех этих книгах нечто, что напоминает холодный расчет. Наблюдений ума холодного в них хватает, а вот «сердца горестных замет» жуткий дефицит.

Евгений Долгих по образованию тоже филолог, хотя важнее, наверное, то, что автор много лет работал журналистом. Отсюда и его стиль, понимаемый по Р. Барту, то бишь жизненный опыт, отчетливо ощущаемый в письме. Его прозрачная и ясная проза на фоне тяжеловесных модных неомодернистских опусов воспринимается как нечто необходимое, нужное. Так в свое время после постмодернистских игрищ читался роман Алексея Иванова «Географ глобус пропил» – оказалось, что реалистическое повествование все еще может приносить читателю радость и вызывать закономерные вопросы: а почему раньше до этого никто не додумался? Неужели так можно было?

Некоторые тексты из дебютной книги Евгения Долгих прежде публиковались в журналах «Русское эхо», «Смена», «Аврора», «Юность», но думается, что правильнее всего читать их как цикл, эти вещи, словно причудливый паззл, действительно складываются в замысловатую картину.

Книга, которую вы сейчас держите в руках, делится на две части: «Земля» и «Асфальт». Перед нами традиция, идущая в отечественной литературе еще от «Бедной Лизы» Н. М. Карамзина, традиция противопоставления города и деревни. Хотя, забегая вперед, предупрежу, что разделение это в какой-то мере условно. Рассказ «По собственному желанию» и повесть «Чистый четверг» из второй части посвящены возвращению героев в родные края, в деревню, к той самой земле, и в повести этой самой земли куда больше, чем асфальта, города там совсем немного. Ну а уж антиутопический рассказ «Седьмой» из второй части явно вырывается из границ современной асфальтовой жизни. Стоит отметить, что нет в этих произведениях и следа от примитивной антитезы города и деревни, согласно которой все дурное гнездится в городе, словно хищник в засаде, поджидая деревенского человека, чтобы мертвой хваткой вцепиться в него и навсегда испортить добрый крестьянский нрав, а то и погубить жизнь несчастного. Автор смотрит на городское и деревенское бытие человека шире, напоминая этим позицию Федора Абрамова, но при этом в книге нет ничего вроде поздней «чернухи» деревенщиков, хорошо знакомой нам по некоторым вещам Виктора Астафьева. Евгений Долгих, как и его центральные персонажи, пытается в каждом герое разглядеть человеческое начало. Надежда, необходимая читателю в любое время, в этой прозе есть.

Открывается цикл интересным сплавом фантастики и реализма в рассказе «Сапоги для отца». В интригующем и отчасти мистическом сюжете новеллы нашлось место и для размышлений о непонимании между поколениями, о разрыве связей между городом и деревней, и для яркого персонажа по имени Тод Нитремс (попробуйте-ка расшифровать этот никнейм), будто залетевшего со страниц «Мастера и Маргариты».

В «Чужой жизни» пожилых супругов Митрия и Александру автор помещает в Большое Время: тут и Первая мировая, и Гражданская войны. Неспокойная совесть не дает Митрию беззаботно жить, заставляя постоянно перематывать в памяти постыдный эпизод из прошлого. О человеческой памяти и совести Е. Долгих удается говорить без пафоса, негромко, на манер лирики Николая Рубцова. Наверное, лучшая похвала автору реалистического текста – это эффект вчувствования в чужую боль. Да, произведение нелегкое, но абсолютно вневременное.

Так получилось, что героиня следующего рассказа «Комиссарша» Наталья – дочь Пелагеи как в прямом, так и в переносном смысле. В переносном потому, что уж больно много общего у Комиссарши с центральным персонажем повести «Пелагея» Федора Абрамова. И Пелагея у Абрамова, и Наталья у Долгих живут исключительно для себя, нещадно эксплуатируя, доводя до болезни своих спутников жизни. Правда, финал «Комиссарши», показывающий запоздалое прозрение героини выглядит все же оптимистичнее концовки повести Абрамова. Автор «Земли и асфальта» верит, что даже в такой героине осталось что-то человеческое, позволяющее сорвать завесы эгоизма с окружающего мира.

Ну а герой следующей новеллы Степка Дягилев – это уже типичный шукшинский «чудик», тот самый святой, без которого не стоит село. Кстати, даже в футуристическом «Седьмом» Евгений Долгих передает своеобразный «привет» Шукшину – явно неслучайно мелькает там словцо «срезал» – заглавие одного из самых известных рассказов автора «Калины красной».

Правдоруб Ваня из «Троицы в Даниловке» пробуждает бывших сельчан от праздничного морока, его шутливая речь, наполненная горькой иронией, заставляет собравшихся на праздник сплотиться и изгнать чужого, председателя, возомнившего себя хозяином этой земли. В рассказе сполна проявляется фирменная черта стиля автора: меткие замечания о русском характере. Например: «Русский человек, он ведь и к веселью сначала примеривается – нужно ему настроиться, собраться, раздразнить себя долгожданной радостью. Чтоб уж дать как следует…» Как точно сказано! Не правда ли?

Проникновенно написаны диалоги двух односельчан в новелле «На круги своя…». Александр Владимирович и бывший учитель Виктор Васильевич, два пожилых человека, у каждого из которых своя позиция, своя правда и свое отношение к малой Родине. Почему один из них уехал, а другой остался в родном селе? Что стоит за этим решением? Грустной иронией окрашена трактовка Виктором Васильевичем слова «пережиток»: «Да, деревню действительно пережил! Кукую теперь тут…»

Завершается часть «Земля» повестью «Бритва» с замысловато выстроенной композицией. Автор оперирует действием сразу в нескольких временных пластах, показывая связь между ними. И связывает их (несколько мистически) бритва, выполняющая роль роковой, на манер Пушкина, вещи. В бритве заключены и смерть, и жизнь, и сам человек с его непростой судьбой. В «военной» главе рассказа очевидно влияние окопной прозы, потому что Великая Отечественная показана буднично, из тех самых окопов, в которых балагурили между сражениями герои первых и лучших повестей Юрия Бондарева.

Сюжет о возвращении становится, пожалуй, основным для второй части – «Асфальта». В этом плане стоит отметить откровенно каламбурное заглавие рассказа «По собственному желанию». Конечно же, знакомая многим официально-деловая формулировка в трудовой книжке в большинстве случаев лжива – вот и главному герою Петру Баскакову приходится писать «по собственному», хотя никакого желания уходить с работы у него не было в помине. Однако в контексте повествования казенная формула неожиданно обрастает правдивыми коннотациями. Она начинает означать фольклорное «по щучьему велению, по моему хотению»: не найдя себя в городе, не найдя понимания в семье Петр исполняет свое желание, возвращаясь в родной деревенский дом. Собственное желание действительно реализуется, перестает быть фикцией из заявления, написанного по образцу. В тексте очень точно даны приметы времени, обратим внимание на следующий скрупулезно прописанный интерьер: «Петр тяжело опустился в старое кресло с засаленными подлокотниками. Тут же, рядом, тикали большие часы – уродливая китайская подделка «под старину», купленная когда-то на рынке просто потому, что были сломаны старые, а эти – большие, да и дешево». Вот и городская жизнь Петра оказывается некой подделкой, только не под «старину», а под настоящее, подлинное бытие.

Замечательная повесть «Чистый четверг» показывает, что не всякое возвращение к корням проходит гладко. Олег Урюпин, решивший жить в родном деревенском доме, сталкивается с массой проблем: тут и сектанты, и агрессивные «зависимые» и общая атмосфера непонимания. Дескать, зачем ты, городской, приехал к нам? Особенная изюминка повести: бесконечные обсуждения отъезда Олега в сетевых чатах. Обсуждение, который может посмотреть всякий – это, казалось бы, явная антитеза сокровенности деревенской жизни. Но дело в том, что личные границы героя и в реальной жизни постоянно нарушают назойливые соседи. Ну а красноречивым намеком на финальную развязку становится отсылка к повести «Пожар» Валентина Распутина. Концовка «Чистого четверга» приобретает мистический характер, а сон Олега будто бы врывается в реальность.

Еще одна характерная черта прозы Евгения Долгих – мастерское использование образного параллелизма, которое очевидно в повести «Чистый четверг»:

«Шли за гробом по пустой деревне. Снега до сих пор не было, и от серого неба, от комьев мерзлой грязи на раскисшей дороге, от темных, слепых окон изб на душе было тоскливо, неуютно и жутко. Олег впервые почувствовал себя по-настоящему беззащитным. У края могилы, с первой брошенной в яму горстью земли, он с горечью понял: оборвалась последняя живая нить, что связывала его с собой прежним, с теплым миром детства. Заиндевевший грунт бился о крышку глухо и жестко, с сухим, окончательным стуком».

Думается, что именно «Чистый четверг» – главная вещь в книге, непростая, жутковатая и в этом своем бытовом ужасе крайне убедительная.

Поиск героями справедливости – еще одна сквозная тема «Асфальта». Персонажи Долгих отчаянно хотят разобраться в ситуациях, подкидываемых жизнью. Это люди, которым не все равно, пусть это и выглядит странно. Поэтому очередной, на этот раз уже городской «чудик» Сергей пытается разоблачить профессионального попрошайку, натыкаясь на массу неприятностей («На билет»). Случайный очевидец событий из сценария «Должок» вступает в схватку сразу с двумя коллекторами, а герой-повествователь из новеллы «Компенсация ущерба» не находит себе места, пока не удостоверяется в том, что повредивший его машину вор не забит до смерти собственным отцом. Состояние непокоя, рефлексии характерно для героев «Асфальта». Впрочем, и тема рока, судьбы, мелькавшая в «Земле» здесь тоже налицо: недаром неудачливый коллектор Валера в финале сам попадает в клиенты, а стало быть, и в рабы той самой конторы «быстрозаймов», долги для которой отправлялся выбивать («Должок»).

Влияние прозы Сергея Довлатова ощущается в «Премии», аллюзий на известный сценарий Александра Гельмана с тем же названием искать здесь не стоит. Прежде всего, всплывают ассоциации с довлатовской «Зоной»: здесь и герой-интеллигент, попавший в чуждую для него среду, выполняющий роль рефлексирующего наблюдателя, и фигура антагониста – зловещего Коршунова (фамилия явно выбрана не случайно – с однофамильцем Митькой из «Тихого Дона» Шолохова у крановщика много общего) напоминает воров в законе из повести Довлатова, да и конфликт Димки Черемисина с начальством заставит вспомнить некоторые сцены из произведений автора «Заповедника». Правда, на этот раз попытка восстановить справедливость заканчивается сущим зверством именно со стороны правдоискателя Димки. Смотрится этот бунт Черемисина иносказательно и типически: вот что бывает, если как следует «разбудить» простого работягу – он не только начнет, что называется, «качать права», но в протесте своем дойдет до крайней стадии жестокости, за что впоследствии сам же и поплатится.

Бунтует в антиутопическом мире будущего и один из героев заключительного рассказа «Седьмой» Ноймайр. Этот Ной из «дивного нового мира» хранит в своем ковчеге метафоры и поэтические впечатления. Впрочем, система в новелле настолько многоступенчата и сложна, что любой бунт становится подконтрольным, видится неким экспериментом, пусть и неудачным, но позволяющим подготовить программу к любым вызовам. Важно, что заключительный рассказ демонстрирует, что Евгений Долгих прекрасно ощущает себя и в рамках научной фантастики, было бы крайне интересно посмотреть на подобные эксперименты автора в будущем. Удачные мистические элементы в текстах и финальная антиутопия позволяют предположить, что рамки реализма несколько тесны для писателя.

Герои произведений Евгения Долгих люди беспокойные – они задаются нравственными вопросами, нервничают, ищут. Ищет и сам автор, экспериментируя с «деревенской» и «городской» прозой, ироническим дискурсом в духе Довлатова, мистикой и фантастикой. Этот поиск весьма любопытен и художественно убедителен. Перед нами отлично написанная проза, которую стоит внимательно почитать. И тогда читатель, возможно, как и когда-то его коллега из прошлого воскликнет:

– Как хорошо! А что – разве так можно было?

Константин Поздняков,

доктор филологических наук

Земля

Сапоги для отца

Дождь начался под утро. Несколько минут темное, низкое небо будто раздумывало, стоит ли расставаться с приятной тяжестью туч, как вдруг редкие капли легким шорохом возвестили о грядущем ливне – и через мгновение голые ветви яблонь в саду уже гнулись под тяжестью сплошных, холодных потоков.

Игнат проснулся от первого стука тяжелых капель о жестяную крышу. Раньше, в детстве, он очень любил этот мерный гул, доносившийся из сеней даже сквозь плотно закрытые двери. Так хорошо и покойно было на сердце в час затяжного октябрьского ненастья, когда с утра топилась в избе печь, затевался домашний хлеб, размеренно отсчитывал минуты будильник с потрескавшимся стеклом, а на столе, на старой, выцветшей скатерти, сушились яблочные дольки, издавая слегка щекочущий ноздри пряный дух… Внизу, у теплого бока голландки, лениво умывалась кошка, изредка косясь на шипящий и хрипящий радиоприемник. Размеренный, полный достоинства мужской голос сквозь шорохи и штормы эфира неторопливо вещал о малопонятных ему, еще совсем маленькому мальчику, вещах – о зерновом эмбарго, западном милитаризме, прогрессивно-настроенной левой общественности города Лиона…

Скрипела дверь – и в избу, точно медведь, вваливался промокший отец. Быстро скидывал тяжелый резиновый плащ, темно-зеленые военные брюки – вся эта одежда потом долго сохла на грубой скамье у печи – и, переодевшись в сухое, уже по-домашнему садился пить чай, вернее, душистый отвар из смородиновых листьев…

«Куда делась та жизнь? – тоскливо думал Игнат, вглядываясь в потрескавшуюся побелку потолка. – Утекла, сквозь пальцы просочилась… Словно и не было ничего!» Будильник равнодушно показывал, что до подъема еще есть время – всего-то без двадцати пять, сорок минут отдыха, это не шутки… Игнат и сам не заметил, как снова провалился в сон…

…И снова он оказался в общей комнате родительского дома, где стояло радио и большой стол подле старого зеркала с мутным зеленоватым стеклом… Только теперь в комнате было сыро и промозгло. Старые обои, отошедшие на стыках, набухли от невидимой влаги, рвавшейся наружу, и казалось: ткни в трухлявую стену пальцем – гнилое дерево мягко поддастся, и рука по локоть провалится в липкую, холодную сырость, в черную труху тлена… Чувствовалось, будто дождь идет не снаружи, а здесь, в доме, прямо с потолка. Ледяные капли били по лицу, стекали за воротник, собирались леденящими ручейками по спине, и все тело пронзал подлый, трусливый озноб – уже не от холода и не от сырости, а от щемящего чувства непоправимой, страшной беды…

А за окном, сквозь сплошные струи воды, клубились тяжелые тучи, будто вплотную нависшие над размытой дорогой, избитой колесами телег и ухабистой от следов-оспин коровьих копыт. В комнате почти нет света, и даже покрытый серебром образ в углу погружен во мрак, застыл в скорбном молчании. И почему-то смотреть на знакомые с детства вещи и предметы в этом полумраке становится страшно. Все кажется чужим, брошенным, ненужным, как оставшаяся от покойника одежда. И в самом сердце, там, где бьет источник жизни, рождается смертная тоска – точно червь, вгрызающийся в мякоть спелого плода. Начало конца…

И броситься бы наутек, без оглядки, хлопнув в сенях тяжелой, обитой бычьей кожей дверью, и бежать под дождем через ветлы, степь, овраг – туда, к летнему стану с отарами овец и их пастухами, механизаторами, возящимися у теплых, тяжело фыркающих грузовиков, полных зерном, с веселыми доярками в платках и безмолвными, вечно жующими траву коровами… Но убежать нельзя, нужно дождаться отца. Странное дело, его сегодня долго нет, ведь обычно он так пунктуален… И делается совсем жутко, когда сквозь раскаты грома доносится его слабый кашель из-за картонной загородки, где у печи стоят родительские железные кровати со скрипящими панцирными сетками… Когда же он прошел? И что ему делать в постели в такой час?

– Игнат… Игнат! – тихо зовет отец, невидимый за горбатой, изъеденной жуком перегородкой.

Невесть откуда взявшийся в комнате ветер колышет тюлевую занавеску, заменяющую в небольшом проеме дверь. Пахнет мокрой землей, ржавым железом, папиросным дымом, но за тонкой стенкой тепло, сухо и покойно. Узкое пространство спаленки озарено желтым колеблющимся светом керосиновой лампы. В углу стоит пустая, аккуратно заправленная кровать. Рядом, прижавшись плечом к печи, на табурете сидит отец в потертом лейтенантском мундире, с потускневшими орденскими планками. Форма его насквозь мокрая, будто он только что искупался в озере. С рукавов течет. Лицо и руки перепачканы землей, ошметки рыжей грязи облепили босые ноги.

– Здравствуй, Игнат, – кротко, будто самому себе, говорит отец.

– Здравствуй, папа, – шепчет Игнат, дрожа всем телом.

– Что, сынок, дождь на улице? – спрашивает отец, вздыхая как-то горестно, даже обреченно.

Игнат лишь молча пожимает плечами, косясь на грязные ноги и запачканный глиной и песком пол.

– У меня будет к тебе просьба, сынок, – произносит отец, плотнее прижимаясь к печи.

Игнат вопросительно смотрит на него, ежась от холода промокшей насквозь рубахи.

– Возьми с собой сапоги. Здесь очень мокро, – говорит ему отец. – Я промочил ноги.

– Какие сапоги, папа? Кто же дома в обуви ходит? – удивляется Игнат и делает шаг вперед.

Но отец быстро вскакивает со стула и начинает пятиться к стене. Глаза его округляются от ужаса при виде протянутых к нему Игнатовых рук.

– Что ты, что ты, сынок, рано… – шепчет он, пряча руки за спину.

– Да ты что? Обезумел, батя? – смеется Игнат. – Дай я с тебя гимнастерку сниму! Ведь мокрая же!

– Не подходи, Игнат! – вдруг истошно кричит отец, отступая. – Рано нам с тобой встречаться! Ведь я не знал!.. Я просил у них всего лишь сапоги! Не нужны мне они, если такой ценой!..

Игнат пытается обхватить отца руками, но тот ловко уворачивается, прыгает на кровать, пачкая грязными ногами простыни и подушку. Игнат в растерянности смеется, глядя, как мечется отец – вдруг такой старый, маленький, мокрый…

Шум дождя все усиливается; слышно, как крупные капли, точно камикадзе на истребителях, таранят старую жестяную крышу. Снаружи грохочет и воет чем-то разгневанная стихия, но сквозь этот жуткий шум Игнат все же четко слышит слова отца:

– Не ходи к Ясному. Это ловушка…

Игнат в недоумении отступает. От мощных ударов стихии с лязгом и скрипом рушатся деревянные перекрытия под крышей. Обломки бревен, листы железа, пакля, перемешанная с черной вековой пылью, обрушиваются на Игната. Он жалобно кричит, пытается прикрыться тонкими мальчишескими руками, но, получив смертельный удар тяжелой тесаной балкой, падает и тут же исчезает под грудой обломков…

…Игнат открыл глаза и почувствовал, что подушка под правой щекой намокла от слез. Снаружи тихо моросил ослабевший дождь. Слышно было, как в палисаднике тихо шуршали остатками мокрых листьев вишни. Маленький будильник на ночном столике невозмутимо тикал, мигая зелеными цифрами в предрассветном сумраке.

«Пять тридцать. Заспался…» – поморщился Игнат и, стараясь не разбудить жену (ей можно было спать еще целых полчаса), плавно приподнялся и сел на краю кровати. Откинув одеяло, тихо спустил на деревянный пол ноги. Холодные доски помогли быстрее проснуться.

– Ты плакал во сне, – тревожно сказала жена. Она, видимо, проснулась раньше и успела заметить его беспокойный сон. С этой стороны реальности.

Игнат почувствовал себя неловко. Словно мелко нашкодивший школьник, пойманный строгим завучем.

– Отец приснился, – не оборачиваясь, объяснил он. – Сапоги просил зачем-то…

– Отец? – переспросила жена, зевая. – Чепуха какая… Зачем ему сапоги? Он же давно умер…

– Давно… – задумчиво согласился Игнат. Почесав большими сильными пальцами шею, добавил, будто только что вспомнив: – В семьдесят девятом году…

Он быстро поднялся с кровати, мягко ступая, подошел к стулу, на котором с вечера висели рубашка и теплые брюки. Свернул одежду в охапку и, выходя в сени, тихо бросил:

– Ты отдыхай еще… Я пошел телят поить.

Жена не услышала этих слов. Повернувшись набок, торопливо досыпала оставшиеся минуты.

Игнат вышел на крыльцо налегке, даже не набросив куртки. Это был своеобразный утренний ритуал: быстро обойти хлев, овин и конюшню, посмотреть, все ли в порядке, долить, где нужно, воды. Насыпать овса или фуража – это уж после… После завтрака. Хозяйство его было большим. Ради него, собственно, Игнат и строился подальше от людей – на самом краю деревни. Чтобы не ютиться, а сделать загоны для скотины попросторней, выстроить большой светлый дом с террасой, поставить гараж, срубить баню, со временем возвести птичник… И все в общем-то сложилось, как хотел того Игнат, и даже больше… Чувствовал он, что живет на этом свете не зря, и что успел сделать к своим пятидесяти девяти годам поболе многих.

Одно только обстоятельство не давало ему покоя – дети. Дочь и сын его давно уже выросли и уехали в город. Имели свои семьи, работу. Он помогал им, как мог – продуктами, деньгами… Каждое лето ждал в гости. Но в ответ получал лишь редкие телефонные звонки да фотографии внуков. Отдыхали дети, как правило, за границей.

– Стали мы с тобой, мать, родственниками на расстоянии, – усмехаясь, говорил он жене во время скучных зимних вечеров, когда только и оставалось, что пить чай да бессмысленно пялиться в телевизор.

– Одного только не пойму, – продолжал он. – Чего они шарахаются от нас, как от чумных? Чем мы им не угодили? Пахнем плохо? Воли-то сколько здесь! Воздуху! Сады, поля, речка, степь, лес – все свое, родное! Неужели совсем не тянет домой? Неужели какой-то Египет милее?

– Может, и милее… – отвечала жена. – Мы же с тобой нигде не были. Как мы можем сравнивать?..

Игнату становилось горько от таких ответов. Умом он понимал, что дети – люди совсем другого поколения, живущие совсем другой жизнью, с другими ценностями и, как теперь говорят, нравственными ориентирами. Да что там греха таить – между ним и детьми пролегала целая пропасть непонимания. Но если они спокойно относились к тому, что отец, как они выражались, «давно отстал от жизни в своей деревне», то сам он мучился от этого разлада. И все пытался понять, почему он – человек честный, неглупый и работящий – оказался на обочине этой новой жизни и за что заслужил холодное безразличие со стороны самых близких людей.

– Нет, мать, ты мне ответь! – заводился Игнат. – Чем мы заслужили такое презрение? Почему стали пустым местом? Я приезжал в тот раз к Пашке гуся отдать… Так они меня даже за стол не посадили! Так… чайку плеснули! И внука, говорят, не надо трогать! Щас, говорят, бактерию младенец может прямо с одежды подцепить! Тем более, вы, говорят, с улицы!.. А мы его на руки никому не даем! Это они мне. Деду! Да нас в семье семеро детей росло! Дома все родились. Бабка роды принимала. Ничего, выросли! Спали, где придется, ели, что придется – ничего не подцепили!.. Я в свои годы быка-двухлетку ударом могу уложить…

Жена лишь скорбно поджимала губы. Ей было жалко всех. И Игната, и неразумных детей.

– Посидели полчасика, телевизор посмотрели… Они мне и говорят: ну все, папа, нам нужно в торговый центр собираться! – печально заключил Игнат. – Мы, говорят, вам сообщим, если нужно чего будет… Обратно ехал, подумал: руль что ли отпустить?.. До первого столба…

Игнат, придерживая ведро, вошел в темный хлев. Воздух здесь был тяжелый, но приятный, влажный, пропитанный теплым молочным паром. Одна из коров, Дочка, лениво подбирала языком из кормушки сухие травинки и неторопливо пережевывала. Вторая чинно дремала в углу, в позе кошки, грациозно поджав под себя копыта. Два теленка, опустив головы на пол, лежали рядом. При появлении Игната они быстро и неуклюже поднялись.

– Ну-у… – успокоил их Игнат. – Чего всполошились? Доброго утра вам!

Он быстро налил воду в поилку, сделанную из большой автомобильной шины. Подкинул в кормушку сена, бегло осмотрел потрескавшееся на днях у коровы вымя и снова вышел на скотный двор.

Нехотя светало, однако тучи еще не разошлись – лишь просветлели. Дождь превратился в слабую морось, и мельчайшие ее капли, попадая на лицо, оказывали приятное освежающее действие. Игнат поднял лицо к небу и с наслаждением ловил прохладную чистую влагу. Он вдруг почувствовал себя молодым, полным сил и энергии.

Вспомнилась первая после армии весна. Цветущие яблони, сочная молодая трава, необъятные черные поля, от которых на ярком солнце шел пар… И Нина, молодая, веснушчатая, красивая до боли в зубах. Дождавшаяся… И как он дрался потом за нее возле клуба, как догонял в темноте какой-то мотоцикл, и как на него бросались с вырванными из забора кольями. И как она вела потом его под руки, шатающегося, всего в крови, отмываться… И порванная рубашка лоскутками развивалась на холодном весеннем ветру… Отец потом долго ругался за испорченную одежду. А когда отошел, с плохо скрываемым удовольствием буркнул:

– Так им и надо, пижонам даниловским! Мы всегда их гоняли…

«Ведь не было у меня, по сути, никого дороже и ближе него, – с изумлением осознал вдруг Игнат. – Ни мать, ни братьев не любил я так сильно, как его… Нет, конечно, дороги они мне по-своему… Но отец… Я же на кладбище даже не смог пойти, просто выл несколько дней дома от горя… Из петли вынимали… Может, оттого и не хватило на своих детей любви? Может, за эту любовь свою и расплачиваюсь?..»

От тягостных раздумий его заставил оторваться шум, доносившийся из конюшни. Игнат всю жизнь держал лошадей, но сейчас за ненадобностью распродал табун, оставив лишь старую, но довольно бойкую кобылу Селедку и молодого жеребца по прозвищу Ясный, данное ему за отличные качества породы. Он услышал, что лошади были чем-то сильно обеспокоены: кобыла тревожно фыркала, а ее молодой и бесстрашный сын и вовсе с громким ржанием бился о доски деревянной клетки. Беспокойство в конюшне учуяли и собаки. В дальней псарне зашелся лаем Верный – кобель гончей, основной спутник Игната на любой охоте.

– Что за черт… – пробормотал Игнат, распахивая двери.

То, что он увидел в следующую минуту, было настолько неожиданным и нелепым, что он сначала даже не поверил своим глазам. У самого стойла Ясного стоял, вернее, уже почти висел, перегнувшись через деревянную перегородку, некий господин в старомодном болоньевом плаще, резиновых сапогах, галстуке и шляпе. Одной рукой он протягивал жеребцу кусочки сахара, второй аккуратно прижимал к груди пухлую папку с тряпочными тесемками. Неизвестный был похож на председателя колхоза, какими их обычно изображали популярные артисты в черно-белых советских фильмах. Он и двигался как-то картинно: комично раскачивался на перегородке, жевал губами, изображая, видимо, как вкусен сахар, если положить его в рот, выгибал спину. Ясный в страхе бил передними копытами по земле, налетал крупом на стену.

В замешательстве Игнат даже не понял, что обратился к постороннему человеку, неизвестно как, когда и с какими целями проникшему в его конюшню, на «вы».

– Что вы… здесь делаете?.. – деревянным голосом вымолвил Игнат.

Неизвестный обернулся, продолжая держать руку вытянутой, и устремил на Игната внимательный взгляд поверх маленьких очков в изящной старомодной оправе. Как будто в чем-то удостоверившись, его круглое, до этого ничего не выражавшее лицо расплылось в довольной улыбке.

– Ну, точно, Игнат Иваныч, – сияя от радости, он спрыгнул с загородки, бросив Ясному сахар прямо на деревянный настил. – А я вас жду, жду… Доброе утро!

– Кто вы? – сурово спросил Игнат, мучимый внезапно возникшей тяжестью возле сердца. – Как вас зовут, что вы здесь делаете?

– Да какая разница, как меня зовут? – засмеялся незнакомец, обнажив белоснежные зубы. – Ну, допустим, зовут меня… Тод Нитремс.

– Немец что ли? – удивляясь своему глупому вопросу, спросил Игнат.

– Да, пожалуй, что и немец, – чуть подумав, ответил странный гость. – Хотя вернее сказать: гражданин мира. Но это, Игнат Иваныч, сейчас совсем неважно. Важно то, что я прибыл сюда… за вами.

– В каком смысле? – холодея, шепотом произнес Игнат.