Czytaj książkę: «Тёмная жажда»
Глава 1. Снег и кровь
«В каждом конце скрывается новое начало».
Пахло хвоей, снегом и смертью. Только одну из этих вещей я поняла слишком поздно.
За окном проплывали ели — те, что росли здесь задолго до того, как я родилась. Их кроны, тяжёлые от снега, уходили в зимнее небо, синее-синее, как лёд, и такое же чистое, что казалось: прикоснись к нему пальцем, и услышишь звон. Ветки гнулись под тяжестью сырого снега, а дорога стелилась перед нами белой гладью, нетронутой, пока шины не врезались в неё, оставляя глубокие, влажно блестящие борозды.
Приоткрыла окно — совсем чуть-чуть, чтобы впустить морозный воздух. Он ворвался в салон, обжигая нос и щёки. Вдохнула глубоко, до боли в лёгких. Лес дышал мной, и я дышала лесом.
Я выросла в деревушке, затерянной между горами, в паре километров отсюда. Единственная дорога вела туда через узкий тоннель, пробитый в скале. Кто и зачем построил поселение в такой глуши — понятия не имела. Может, беглец, уставший от долгов, может, безумец, искавший тишины. Папа часто ворчал за утренним кофе, что «экономика оставляет желать лучшего», так что версия с банкирами звучала убедительно.
Но я любила это место. Наш дом из вековых сосен — запах смолы и маминой выпечки. Свобода, родители и близнецы — всё, что мне было нужно.
Иногда мы выбирались к тёте Виктории в город, в её огромный холодный дом, но никогда не оставались там надолго. Всегда торопились обратно, будто только лес держал нас в безопасности, и любое промедление разрушало бы эти хрупкие чары.
Но сегодня что-то было не так. Вместо привычного покоя чувствовалась странная тяжесть в груди, будто кто-то невидимый положил ладонь на сердце и слегка надавил. Я оторвалась от окна и посмотрела на отца.
Его пальцы побелели на руле, а глаза не отрывались от дороги. Проследила за папиным взглядом — в зеркале заднего вида отражалась лишь пустая трасса. Но отец продолжал смотреть вперёд, будто различал там то, чего не видели мы.
— Джули, закрой окно! Близнецов продует! — ворвался в мои мысли мамин голос.
Я машинально дёрнула ручку, и стекло поползло вверх, отрезая поток лесной прохлады. В салоне неожиданно стало невыносимо душно и тесно.
Из-за спины донеслось шипение и возня. Бен с Мирой снова вцепились друг в друга. На этот раз из-за пачки мармеладок. Они делили её с переменным успехом.
— Хватит! — рявкнул отец. Так он не говорил никогда.
Близнецы мгновенно затихли. Мира уставилась на папин затылок. Глаза широко раскрыты. Бен разжал руку. Розовые. Жёлтые. Зелёные. Мармеладные мишки упали на сиденье.
Я нутром почувствовала: что-то не так. Казалось, будто весь воздух в салоне резко налился свинцом, заставляя тревогу растекаться по венам. Горло сжалось. А в ушах появился противный звон, заглушающий даже собственное дыхание.
— А куда мы едем? — спросила я. В повисшей тишине мои слова прозвучали особенно громко.
Отец не ответил. Раньше он так не поступал. Никогда. Он мог злиться, валиться с ног от усталости, но никогда до этого не игнорировал меня.
— Пап, расскажи сказку! — неожиданно выпалила Мира своим привычным капризным тоном.
Молчание длилось пару минут. Затем, тяжело выдохнув, отец произнёс:
— Сказку так сказку. Не все люди в этом мире одинаковы. Есть хитрые, как лисицы. Лживые, как крысы. А самые сильные, как медведи. Сила, выносливость, преданность семье...
Удар.
Нас закрутило. Меня швырнуло вперёд, потом в сторону. Стёкла посыпались дождём осколков, металл завыл на разных тональностях. Высокий тонкий крик Миры резанул по ушам. Машина остановилась. Я не понимала, как это произошло, — одно мгновение нас швыряло из стороны в сторону, и вдруг всё замерло. Двигатель чихнул и заглох. Салон наполнился запахом горелой резины и бензина.
А после наступила тишина. Не настоящая. Какая-то ватная.
Сердце колотилось о рёбра, в висках гудело. Сквозь этот шум доносились надрывные всхлипы сестры. Но моё внимание приковала рука. Там, где секунду назад было онемение, теперь полыхала боль.
Я опустила глаза. Из предплечья, чуть ниже кости, торчал осколок — маленький, прозрачный, похожий на ледяной кристалл. Вокруг него расплывался алый ободок. Кровь уже собиралась в тяжёлую каплю и дрожала на его кончике.
Я поймала в зеркале отражение лица отца — серое, искажённое. Он тяжело дышал, уставившись в лобовое стекло.
— Нам не убежать... Я должен... — выдавил он.
— Нет! — раздался мамин крик, отчаянная мольба, попытка остановить его.
Отец рванул дверь. Металл противно скрипнул, и в салон ворвалась стужа. В разбитом зеркале заднего вида мелькнула его спина.
Мама резко повернулась ко мне. Всё её лицо было в мелких кровоточащих царапинах, но глаза горели несгибаемой волей.
— Джули, я за папой. Ты должна спасти малышей. Тётя скоро будет, мы их задержим. Только продержитесь! — блестящие слезинки задрожали на её ресницах.
— Я боюсь, не уходи! — захныкала Мира.
Мама провела ладонью по её щеке.
— Я люблю вас. Лягте на пол. Закройте глаза и уши. И что бы ни случилось, не позволяй близнецам ничего увидеть, — сказала она напоследок.
А затем выпрыгнула наружу. Дверь осталась открытой, и ветер доносил обрывки звуков.
Потянула близнецов вниз, накрывая собой. Мира зажимала уши ладошками и всхлипывала. Бен молчал. В его глазах плескался животный ужас, зрачки, словно две чёрные дыры, казалось, поглотили весь свет. Прижала его к себе, закрыла веки и замерла. Темнота.
Остались только звуки. И от этого было ещё страшнее.
Сначала голоса: отцовский, резкий, командный; мамин, испуганный, но твёрдый. Потом рычание, низкое, горловое, от которого кровь стыла в жилах. Я не знала, какие звери так рычат, и не хотела знать. Раздался треск разбитого стекла, уже другого, не нашего. Когти заскребли по боку машины, будто кто-то огромный пытался пробраться внутрь.
Затем грянули выстрелы, много выстрелов, оглушительная какофония. Леденящий рев разнёсся совсем рядом, и что-то огромное рухнуло на землю, я почувствовала, как она дрогнула под нами.
А потом... хруст. Мокрый, долгий. Так ломают ветки, но ветки не кричат. А мама кричала. Всего секунду. Потом замолкла.
Никогда не знала, что такое сломанная кость, — но этот звук врезался в сознание, будто раскалённое клеймо. Я лежала не дыша, вцепившись в близнецов, когда сквозь грохот и рёв снаружи начало пробиваться что-то новое. Сначала просто тепло. Оно разливалось по груди медленно, настойчиво, просачиваясь сквозь ткань, будто кто-то приложил к коже грелку.
Дрожащей рукой ощупала грудь и наткнулась на амулет. Сколько себя помню, он всегда висел на моей шее. Простая безделушка. Раньше никогда не придавала ей значения. Но сейчас камень обжигал — он нагрелся не от тела, сам по себе. Его ровная, мерная пульсация вторила в унисон сердцу, словно был живым.
— Джули... — полный испуга, голосок Миры вырвал меня из оцепенения.
— Тихо, — прошептала я, молясь лишь об одном: чтобы нас не услышали.
Где-то на горизонте зародился рокот. Сначала едва различимый, потом всё ближе, пока не превратился в оглушительный рёв моторов. Выстрелы, команды, лязг дверей — всё слилось в один сплошной, бесконечный шум.
И снова тишина. Настоящая, оглушающая. Без выстрелов, без рычания, без криков.
Я лежала на полу, прижимая к себе близнецов. Руки затекли, дыхание перехватило. Мира тихонько плакала, Бен молчал.
По снегу захрустели шаги — быстрые, тяжёлые. Кто-то бежал к машине. Дверца с моей стороны дёрнулась, но не открылась: заело. Ругань — и я узнала тётин голос. Она рванула ручку снова, с силой, почти срывая с петель. Металл взвизгнул, и дверь поддалась.
Холодный воздух ударил в лицо вместе с запахом крови и гари.
— Джули! — паническим сорванным голосом вскрикнула она. — Джули, родная!
Тётя опустилась на колени рядом с дверным проёмом, заглянула внутрь, увидела нас — и выдохнула. Словно целую вечность не позволяла себе этого сделать.
— Слава богу, — вырвался у неё всхлип. — Вы живы!
Казалось, прошла вечность, но на самом деле — не больше пары минут с тех пор, как стихло. Но эти кошмарные звуки всё ещё звучали в моей голове.
Виктория протянула руки, пытаясь коснуться нас.
— Джули, всё закончилось. Отпусти их. Они в безопасности.
Только сейчас я осознала: я не помню, как закрыла глаза. Не помню, как зажала уши Бену. Только вкус — железа и горечи — подступивший к горлу одновременно. Несколько секунд я давилась этим мерзким коктейлем, боясь вдохнуть, боясь шевельнуться, чтобы не вырвать на Миру. Пальцы онемели, мёртвой хваткой вцепившись в одежду близнецов. С трудом разжала их, но все мышцы в теле отказывались подчиняться.
Виктория, всё ещё всхлипывая, помогла мне выбраться из машины. Как только ступни коснулись земли, ноги подкосились. Потому что я увидела то, что невозможно было забыть. Кольцо из заботливых рук обвилось вокруг меня, удерживая на месте. Пытаясь скрыть всё, что было позади.
— Не смотри, — прошептала Виктория. — Пожалуйста, не надо.
Но я смотрела.
Вокруг валялись тела. Чужие люди, я никогда их не видела. У всех были сломаны конечности, перегрызены глотки. Повсюду виднелись следы огромных когтей — на одежде, на снегу, на деревьях. Кровь алела пятнами на ослепительной белизне.
Я искала маму.
Она лежала возле машины.
— Мам... — вырвалось у меня, и голос сорвался.
Её глаза были открыты. Но в них не было жизни. Мутные, пустые, они смотрели прямо на меня. Тонкая струйка крови текла из маминого рта, сворачиваясь на снегу в тёмную, почти чёрную лужицу, пропитавшую её белоснежные волосы. На запястье блестел браслет с крошечным сердечком, который она никогда не снимала.
Я выскользнула из объятий Виктории и подошла к маме. Рухнула на колени.
Протянула руку, чтобы стереть грязь с маминого лица, но пальцы наткнулись на что-то острое и влажное, торчащее из виска. Осколок кости. Всё это казалось не правдой, а жутким кошмаром, из которого я просто пока не находила выхода.
Почувствовала, как тёплая влага заливает ладонь. Кровь из маминого виска…
Отдёрнула кисть, принялась яростно тереть о снег. Снова, снова и снова, пока кожа не онемела от холода.
Я сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти, и почувствовала, как внутри что-то лопнуло. На смену шоку пришли ужас и боль.
Меня накрыло. Ярость захлестнула с головой, ударила в грудь, перекрыла дыхание. Я пыталась вдохнуть, но казалось, вместо этого глотаю огонь. Лёгкие горели в его пламени. Вновь ощутила сильный жар, но не от медальона. Теперь он рождался где-то глубоко и вырывался из самого нутра, обжигал пальцы, разрывал грудную клетку.
Я закричала. Завыла. Низко, надрывно, по-звериному, выплёвывая из себя всю боль, весь ужас, который копился в каждой клетке моего тела. Голос сорвался на рык — дикий, горловой. Слышала его, но не узнавала, будто этот звук не мог принадлежать мне.
Вскочила на ноги. Хотела увидеть его. Отец лежал посреди поляны.
— Джули, постой! Не надо! — доносились крики Виктории, но было поздно. Я уже неслась к нему.
Он был так бледен... Опустилась рядом и вдруг услышала дыхание — слабое, прерывистое, но ещё живое.
— Папа? — прошептала я, сорвавшись на судорожное рыдание. Тут же мои руки заметались по его груди, плечам, лицу, пытаясь нащупать в нём искорку жизни.
— Папа, пожалуйста... — молила, не зная, кого и о чём.
Его ресницы дрогнули. Веки медленно, с трудом приоткрылись. Губы шевелились, но звука не было — только влажный, булькающий хрип. Я наклонилась ближе, чувствуя запах крови.
— Пап...
Глаза отца распахнулись. На секунду в них вспыхнуло узнавание. А потом он дёрнулся — резко, неловко — и вцепился в моё запястье. Зрачки расширились, тело обмякло, но пальцы всё ещё сжимали стальной хваткой, не отпуская. Он не дышал.
Потом подбежали люди. Я поняла, что тётя была не одна. Словно в тумане помню, как меня оттащили от отца. Хлопки аптечки, чужие голоса, резкие команды… Эти звуки потом ещё долго являлись по ночам.
Когда весь этот грохот наконец стих, а слёз больше не осталось, я осознала, что нахожусь в новой комнате. В особняке Андерсонов. В родовом гнезде Виктории и отца — которое мне теперь предстояло называть домом.
Именно так случилось моё новое начало. Словно в бреду: пальцы дрожали, а мир расплывался в красноватой дымке.
Амулет, что прежде обдавал странным жаром, давно потух. На его гладкой, отполированной поверхности змеилась тонкая, едва заметная трещина. Она начиналась от самого края и уходила вглубь, будто что-то внутри раскололось, сломалось, сдалось. Вместе с ним. С нами.
Я провела по ней подушечкой пальца, чувствуя неровный, колкий край. Похоже на шрам. Только не на камне. Что-то треснуло и во мне. И это уже не исправить.
Амулет будто хранил свой секрет. Холодный и мёртвый. Как и всё вокруг. Как я внутри.
Глава 2. Шаг в бездну
Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потеряться в мире, где никто не ждёт твоего появления.
Сегодняшний день не обещал ничего хорошего.
Полгода. Двадцать шесть недель. Я считала каждую из них. Утро за утром — одни и те же вопросы, но Виктория лишь отводила глаза. Я кричала, умоляла, плакала. Она молчала. Глухо, непробиваемо, как стена. «Дай себе время», — говорила тетя. Словно правда могла разбить меня на осколки. Как долбаную хрупкую вазу. Или как те когти, которые растерзали родителей.
Я пропустила сто восемьдесят четыре дня. Близнецов определили в пансион. Теперь я вижу их только на каникулах. Они меняются. С каждым разом — всё больше чужие. Словно пытаются выжечь ту ночь. Живым напоминанием которой я стала.
Сегодня, впрочем, как и всегда, не хотелось вылезать из-под одеяла. Тёплый кокон постели манил остаться — спрятаться, сделать вид, что ничего не изменилось. Но форма, заботливо вывешенная тётей, ждала на стуле. Я должна была идти. Хотя бы для того чтобы найти правду.
Это и заставило меня подняться.
Подошла к зеркалу. Вглядывалась в своё отражение, но видела лишь бледную незнакомку. Под левым глазом темнела тяжёлая тень. Я давно не знала нормального отдыха. Каждую ночь, стоило сомкнуть веки, возвращался тот кошмарный хруст, а следом — липкая влага на пальцах. Вскакивала и яростно вытирала руки о простыню, зная, что это всего лишь сон, но страх оставался. Сегодня удалось очнуться раньше, чем собственный вопль достиг ушей. Думаю, можно считать это прогрессом.
Белая рубашка, серая юбка, пиджак и поверх него кожаная куртка с защитными вставками. На груди эмблема академии: серебряный полумесяц, обвитый изумрудными лозами. Он поблёскивал на утреннем свету, как знак принадлежности к миру, в который меня втащили против воли.
«Место для богатеньких», — хмыкнула про себя, и поправила воротник, случайно задев холодный камень. Амулет.
Раньше я просто его не замечала. Но после той ночи всё иначе. Отчётливо помню то тепло и мерную пульсацию. И они мне не почудились.
Но ведь так не бывает. Как и гигантских зверей, умеющих стрелять. А судя по количеству гильз на снегу, что запомнилось, те монстры точно могли. Знаю, это несовпадение. Не дура. Но этот медальон всё, что осталось от мамы. Хотелось надеяться, что все книги о ведьмах и злых чарах — ложь. И в один прекрасный день этот камень не поджарит меня. Хотя о чём это я? У меня больше нет прекрасных дней.
Я провела пальцем по трещине на нём — и по позвоночнику пробежала ледяная искра. На секунду закрыла глаза. Снег. Красные пятна. Мама на земле. Браслет с сердечком. Отдернув себя, резко распахнула веки. Сейчас не время.
Всю бесконечно длинную дорогу до академии тётя сверлила меня взглядом. Оказывается, состоятельные студенты тратят на путь как минимум час. Их роскошные загородные виллы расположены в не менее пафосных частных территориях за городом. И я теперь проживала в такой же. К сороковой минуте моё терпение начало таять. Когда мы наконец-то остановились у ворот, Виктория будто собралась что-то сказать, но конечно же, только встревоженно вскинула брови и промолчала. Как и делала все последние полгода. На конкурсе игры в молчанку она с лёгкостью заняла бы первое место.
Академия Грейнвуд возвышалась на холме. Уже этим выделялась. Но обилие белого мрамора, стекла и внушительные габариты здания, чётко давали понять, в какой мир я попала. И если вдруг до этого момента всё ещё не осознавала, как «ничтожна» была моя прежняя жизнь, то вереница дорогих машин на парковке явно указывала на это. Я могла бы присвистнуть, но сдержалась — не хотелось давать лишний повод посмеяться этим снобам. Обернулась на тётю, улыбнулась на прощание и пошла к двери.
В холле пахло, как в одном из новомодных салонов Виктории, куда она таскала меня в надежде побороть мою депрессию. Кофе, цветы, натуральная кожа — видимо, от диванов, на которых сидели студенты. Никто не смотрел в мою сторону. Я уже собиралась пробраться к лестнице, когда услышала голос — ленивый, низкий, с хрипотцой, которая делала каждое слово тягучим, как патока:
— Сюда теперь принимают всех?
Даже не думала, что обращались ко мне, и поэтому просто продолжила свой путь.
— Ты оглохла, замарашка Андерсон.
Я обернулась. На бархатной обивке сидела девушка. Пепельные волосы струились по плечам — тяжёлые, будто налитые светом. Взгляд больших раскосых глаз впился в меня. Она смотрела пристально — но веки не дрожали, и зрачки не двигались. Девушка была не просто красивой. Это было что-то другое. Ненормальное. Идеальное до жути.
— Так что ты действительно глухая, или просто язык отсох? — вновь прозвучал её голос.
Все затихли. И лишь тогда я обратила внимание. Такой безумной аномалией природы здесь была не только она. Все студенты были неправильными. Словно их создавали не природа, а дорогая лаборатория. Девушки с точеными фигурами и длинными, мягкими, шелковыми волосами. Парни с острыми скулами и челюстями, будто вырезанными скульптором, с рельефной мускулатурой, проступавшей даже сквозь форму. Здесь не было некрасивых. Не было даже обычных.
Мои же волосы вечно путались и лезли в глаза. Кончики были сечёными. Нос, который я считала милым, здесь казался вздёрнутым и нелепым. Глаза — бледно-зелёные, слишком живые для этого места. И рост — как у ребёнка среди взрослых. Я точно была другой. Меня невозможно было не заметить.
Застыла, не зная, что сказать. Язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в горле. Но ответить мне всё равно не дали — зал взорвался криками. Пятеро парней раскачивали одного из своих, и над всеми гремело:
— Джейсон! Джейсон!
Толпа хлынула туда. Кто-то хлопал, кто-то свистел. Я мельком увидела того, кого поздравляли — тёмные волосы, хищный разрез глаз. Даже издалека от него исходила животная, почти опасная сила.
Девушка на диване улыбнулась, но смотрела уже не на меня. Я сделала шаг, чтобы уйти, и в тот же миг меня схватили за волосы — не сильно, но достаточно, чтобы остановить.
Кто-то придвинулся вплотную со спины. От него пахло псиной и чем-то старым, как подвал, где годами не открывали дверь.
Чужое лицо скользнуло вдоль моей шеи — от мочки уха вниз, к изгибу плеча. Медленно. Изучающе. Будто пробовал на вкус. Потом шумный, глубокий вдох — прямо у самой кожи.
— Лесом пахнет, — сказал голос у виска. Мужской, низкий и густой, похожий на грязь — он оседал на коже мерзким влажным следом. — И смертью.
А потом меня отпустили. Я рванулась, развернулась, готовая ударить, но за спиной никого не было. Только хохот толпы и гул голосов. Парни уже тащили своего чемпиона куда-то в центр зала. Девушка снова посмотрела на меня.
— У тебя на юбке пятно, — бросила она. — Добро пожаловать в Грейнвуд.
Я опустила взгляд. На серой ткани расползалось тёмное тёплое пятно. Кровь. Чужая.
Желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Я вдруг снова оказалась там — в машине, на снегу, ощущая тот самый металлический запах. Захотелось вырвать собственные лёгкие. Каждый вдох давался с трудом — короткий, хриплый, поверхностный. Пальцы онемели, их покалывало, как от иголок, по спине пробежал холодный пот. Со всех сторон послышались заливистые смешки, быстро переросшие в хохот. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до одной точки — до этого пятна на юбке, до этого запаха, до рвоты, подступающей к горлу. Развернулась и почти побежала.
Смех доносился со всех сторон, просачивался под кожу, заставляя щёки гореть от унижения.
Мои каблуки стучали по полированному камню, и каждый шаг разносился эхом, теряясь в глубине коридора. Но сквозь этот звук, почти незаметно, проступал другой.
Я замерла. Прислушалась. Тишина.
Сделала шаг — и снова кто-то повторил.
Но я была одна.
