– Если тебе не нравится это дело, зачем ты им занимаешься? – поинтересовалась Клевер.
– Я же сказала, у меня есть долги. Продавать лекарство – единственное, что я умею.
– Ты показываешь трюки, но это еще не делает тебя аптекарем, – заметила Клевер.
– Ты что, не видела, как я оправилась от самого смертоносного яда, известного людям?
– Я видела, как ты носилась по сцене, как бешеная ондатра. Вот что я видела.
– Это было ужасное воздействие сильнодействующего яда! – возразила Несса.
– Ой, перестань! – Клевер скрестила руки. – Мне приходилось видеть людей, укушенных гремучими змеями и скорпионами. Никто из них не скакал так, как ты.
– Да что ты знаешь о медицине? – презрительно хмыкнула Несса.
– Я дочь хирурга, получившего образование в Праге.
– Ого, – Несса явно на миг растерялась. – Он хоть не видел моего представления, а?
– Нет, – Клевер попыталась справиться с дрогнувшим голосом. – Не видел.
– Что ж, – Несса выпрямилась, – он не увидел чуда и много потерял. Любому врачу эликсир Бликермана на пользу, если только… – Несса осеклась, вглядевшись в лицо Клевер. – Он умер, да? В смысле, я не пристаю, это вообще-то не мое дело, наверное.
– Это не твое дело, – сказала Клевер, смаргивая слезы.
– Сама вижу, – Несса пригладила волосы и мрачно уставилась на дорогу. На протяжении нескольких миль они молчали, только фыркали лошади и жужжали мухи, привлеченные запахом эликсира.
Но вот Несса подалась вперед и прищурилась.
– Теперь уже рукой подать! – объявила она.
– До города?
– До пирога, – подмигнула Несса. – Прямо вон за теми деревьями. И помяни мое слово, там ты заулыбаешься.
– Я не стану возражать против хорошо испеченного пирога, – сонно пробормотал Ганнибал.
– Так приготовьтесь к единственному в своем роде и лучшему во всех Объединенных Штатах Америки сладкому пирогу с морщиникой. Одобрено Бранаган! – громко объявила Несса своим сценическим голосом.
– Нам обязательно останавливаться? – уточнила Клевер.
– Тракт Регента местами вымощен булыжником, – сказала Несса, – а местами – просто грязная проселочная дорога. Но это единственная дорога, которая пересекает все одиннадцать штатов, и я всю ее исколесила, торгуя эликсиром. И чего я только не едала в пути – от пустой похлебки в придорожных харчевнях до заливных яств богатой знати. А уж если в меню есть пирог, я считаю своим священным долгом с ним познакомиться. Потому что, видите ли, только такой знаток, как я, может верно судить о том, хорош ли пирог. И я, Несса Эпплуайт Бранаган, заявляю, что пирог с морщиникой, к которому мы приближаемся, практически идеален. Я отказываюсь проезжать мимо.
– Я тороплюсь, – упавшим голосом сказала Клевер. – Мне нужно в город.
– Так пожалуйста, никто тебе не мешает, отправляйся на своих двоих. – Несса натянула вожжи, останавливая лошадей. – Когда я тебя нагоню, сможешь опять запрыгнуть и доехать. Или не пожалей пары минут, чтобы насладиться лучшим пирогом в твоей жизни. Еще и спасибо мне скажешь.
Они остановились у ворот ранчо.
На отлогом лугу, заросшем щавелем и седмичником, стоял фермерский дом, в котором, судя по множеству примет, кипела жизнь. Между корытом для стирки и бельевой веревкой щипали траву меланхоличные овцы. На коньке крыши сидел парень, держа во рту гвозди. Он менял посеревшую кровельную дранку на новенькую черепицу цвета карамели, ритмично постукивая молотком. Вокруг амбара с кукурузой носились, по-птичьи взмахивая руками, трое ребятишек.
– Я не вижу вывески, – удивилась Клевер.
– Мы же не вывеску есть собираемся, – Несса натянула ботинки и, что-то напевая, спрыгнула с козел.
Увидев у ворот незнакомцев, дети захихикали и загалдели:
– Покупатели приехали!
Клевер и раньше бывала в таких усадьбах, но было приятно, что никому здесь не требовался врач. Обычно при появлении Клевер дети в страхе разбегались, но здесь ей не нужно было никого держать, чтобы сделать укол или заставить проглотить горькую пилюлю. Набегавшиеся дети принялись по очереди проползать под нестрижеными овцами, которые стоически терпели их шалости, меланхолично пережевывая жвачку.
Фермер вышел на порог, вытер руки тряпкой и окликнул их.
– Яйца, пироги, шерсть или сыр?
– Только пироги, пожалуйста, заранее благодарю! – крикнула в ответ Несса. – Три ваших самых лучших!
Вскоре фермер выскочил из дома и побежал к ним через двор, неся свертки из газетной бумаги. Клевер заметила, что левую руку он бережет, прижимая к боку. Приблизившись, он подал пироги через забор – красивые, каждый размером с воробьиное гнездо, с кружевом из потемневшего ягодного сока по краям. Несса развернула свой, сложив руки ковшиком, чтобы не уронить ни крошки.
– Глазам не верю, уж не полковник ли это Ганнибал Фурлонг? – воскликнул вдруг фермер.
Несса так набила рот, что не могла ответить, но Ганнибал уже и сам спрыгнул с повозки и отсалютовал.
– К вашим услугам.
– Я был стрелком в восьмом полку, сэр. Сражался в ущелье Чалмера.
– Свет не видывал более храброго полка, – одобрительно сказал Ганнибал. – Тот натиск сломал оборону Бонапарта на южном фронте. Но мы дорого заплатили. В тот день мы потеряли слишком многих.
– Двое моих братьев пали рядом со мной, – сказал фермер. – По одному с каждой стороны. – Он дотронулся до своей руки. – Меня тоже задело, но я выжил, уж не знаю, как так вышло.
Обернувшись, он посмотрел через плечо на парня на крыше.
– Это правда, что снова надвигается беда?
– Уф! – пропыхтела Несса, по подбородку у нее тек сироп. Она уже успела прикончить половину своего пирога. – Батюшки, до чего же вкусно, лучше прежнего.
– Мы прилагаем все усилия, чтобы следующее сражение стало окончательным и решающим, – сказал Ганнибал.
Перевернув пирог, Несса поцеловала его слоеную корочку.
– Кто тут самый сладкий? Конечно, ты!
Дети, окружив отца, не сводили глаз с говорящего Петуха. Несса запихнула в рот последний кусочек, корча уморительные рожицы ребятне. Малыши завизжали от восторга, пытаясь спрятаться за отцом.
– Вы живете в раю, – подмигнула она им. – Хоть пироги не могут вылечить все болезни, но стараются изо всех сил.
Паренек на крыше перестал стучать молотком и стал наигрывать на губной гармошке задорную мелодию. Даже овца подняла голову, пытаясь понять, откуда доносятся птичьи трели. Клевер было страшно подумать, что станет с этой мирной усадьбой, если разразится война.
– Ну-ка, брысь, – шуганул отец ребят, и они понеслись к амбару, где тут же начали тузить друг друга ботвой от репы.
Фермер подергал себя за бороду, подбирая нужные слова.
– А что вы собираетесь делать, – он прочистил горло и перешел на шепот, – с синим дьяволом?
– На этот раз все будет по-другому, солдат, – пообещал Ганнибал.
Больше фермер вопросов не задавал, а когда Несса попыталась расплатиться, покачал головой.
– Я не приму денег от друзей Ганнибала Фурлонга.
Полковник вытянул шею и горделиво махнул крылом, но Клевер не поняла, что было во взгляде фермера – восхищение или страх.
– Прошу прощения, мне надо дров наколоть, – с этими словами фермер повернулся и стал загонять детишек в дом.
Вернувшись в фургон, Несса спросила:
– А что такое синий дьявол?
Ганнибал заговорил, когда ранчо осталось далеко позади.
– Это то, что наши ребята называли погибелью, бесчисленная армия Бонапарта. Нам до сих пор не удалось выяснить, какая диковина их породила.
Клевер вспомнила рассказ отца о раненых на войне. Константин отказался воевать, но его призвали как полевого хирурга, и он вместе с двумя другими врачами в санитарной палатке боролся за жизнь солдат. Он лишь однажды рассказал об этом, когда Клевер уж очень пристала с расспросами, и, вспоминая его слова, она до сих пор поеживалась: почерневшая костная пила, которую стерилизовали, прокаливая в пламени свечи; вощеная вата, которой он затыкал уши, чтобы не слышать криков.
Однажды, когда вооруженные силы ОША отвоевали долину Грендель, на операционном столе Константина оказались и французские солдаты.
– Мы обработали раны двадцати, а может, тридцати пехотинцев из числа погибели. Военнопленных, – рассказывал Константин. – И я убедился, что о них говорили правду: все они были одним и тем же человеком.
– Как близнецы? – спросила Клевер.
– Не бывает таких похожих близнецов, – ответил Константин. – У каждого из accablant родинки, шрамы, линии на ладонях были одинаковыми. Это был один и тот же человек… воспроизведенный многократно. Но все они чувствовали и страдали. Каждый из них.
– Как же вы победили бесчисленную армию? – спросила Несса.
– А правда, как? – переспросил Ганнибал. – У тебя все лицо в пироге, деточка.
Подъезжая к лесу близ Пастушьего ручья, путешественники встретили лесоруба на расшатанной телеге, нагруженной поленьями.
– Вам лучше объехать этот лес, девочки! – крикнул он издали. – Там прячется гнус!
– Что за гнус? – уточнила Несса.
– Окаянное племя! – дровосек подгонял своего мула, и тот изо всех сил тянул телегу в сторону Роуз Рока. – Кто же еще?
– Но который из них? – крикнула Несса ему в спину. – Стервятник? Барсук?
Дровосек не ответил, спеша поскорее добраться до города.
– С каждым годом их все больше становится… – Несса принялась рыться в ящике под сиденьем, где хранились ее вещи. – Адские твари, сварганенные из каких-то обрывков. Они шпионят за живыми и обо всем, что узнают, доносят старой ведьме в горах.
– Истинное бедствие, – согласился Ганнибал. – Убивают скот, воруют диковины.
Несса достала из-под сиденья длинный охотничий нож. Храбрясь, она указала подбородком в сторону подлеска.
– Дядя говорил, что это на самый крайний случай… – Она помолчала. – Но сегодня, кажется, можно покромсать гнусов?
– А не лучше ли нам, правда, объехать этот лес? – спросила Клевер.
– Хочешь растянуть поездку еще на неделю?
Клевер не хотела.
– Тогда нам по этой дороге, – сказала Несса сквозь зубы. – Да не трясись ты, людей они обычно не трогают.
Фургон поравнялся с высокой ольхой, и сердце Клевер забилось чаще. На озере Саламандра никто никогда не видел гнусов. Их деревня пряталась в долине, как желудь под осенними листьями. До них даже сборщики налогов никогда не добирались, не появлялись там и гнусы – должно быть, не находили. Но ведь те бандиты их разыскали. Уж не приведут ли негодяи за собой и гнусов? Клевер подумала с горечью, что всю жизнь жила беспечно, под надежным и безопасным покровом отцовского молчания. Теперь все изменилось.
Деревья росли так плотно друг к другу, что девочке на мгновение показалось, что дорога привела их в подземный туннель. Их окутал полумрак, и Несса беспокойно забормотала:
– Мой дядя и волосы стричь умел, и зубы рвал отлично. Но на самом-то деле люди к нему тянулись ради его песен. Иной готов был расстаться со здоровым зубом, лишь бы его голос послушать.
По стволам вились и спиралями тянулись вверх бледные лианы. Тут и там среди папоротников светились крохотные цветочки серебристо-лунного цвета – таких Клевер никогда прежде не видела. Они мерцали в темноте, напоминая еле заметные блики, которые возникают перед глазами, когда долго смотришь на свечу. Где-то поблизости пронзительно крикнула сова, нарушив ровное, баюкающее пение лягушек и сверчков.
– Когда мне исполнилось девять, – продолжала Несса, – дядя продал много эликсира и купил мне билет на балкон. Это было последнее представление «Орфея» в Лакер-холле, и я сидела там с полным пакетом жареного арахиса на коленях. Но я не съела ни орешка – шевельнуться боялась, чтобы не нарушить того, что творилось на сцене. Я даже почти не моргала, так и замерла, а щеки были все мокрые от слез. Кто не плачет на «Орфее», у того нет сердца. Это факт. Такая трагедия, такая красота! Пели по-итальянски, но все было и так понятно, история-то простая: любовь сильнее смерти. А арии! О! – и Несса запела. Она выводила такие рулады, что даже лягушки смолкли, а по шее Клевер побежали мурашки.
– Тихо! – скомандовал Ганнибал. – Здесь может оказаться засада. – Он расхаживал по крыше фургона, по-военному четко цокая когтями. – Возможно, все-таки стоит поискать другой маршрут. Это место пахнет старой кровью.
– Теперь уж поздно искать, – возразила Несса. – Дорога слишком узкая, лошадей не развернешь…
Ее прервал на полуслове странный звук – будто что-то пошевелилось в ветвях наверху. Путешественники замерли, вытянув шеи и прислушиваясь, в надежде, что это лесная птица пробирается через чащу.
Дорога становилась все у´же, и дважды поводья брала Клевер, а Несса спрыгивала вниз, помогая фургону преодолеть поворот. Наконец, впереди забрезжил долгожданный дневной свет, и лошади прибавили шагу, словно почуяли близость дома.
Они уже почти выбрались из леса, когда заметили гнуса – тот устроился на залитой солнцем ветке на манер горгульи.
Застыв от ужаса, Клевер зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.
Существо двигалось, как белка, и некоторые его части действительно были беличьими. Но даже издали было ясно, что существо это неестественное. Кто-то смастерил его своими руками, сшив части заскорузлой тушки с кусками старой конской сбруи. Это чучело (так назвала его Несса) было собрано из чего попало и как попало: сквозь дыры в шкурке торчали ребра, брюхо было набито веревочными узлами и щепками. Перескочив с ветки на ветку, оно повернуло безглазый череп в их сторону.
От омерзения у Клевер стало покалывать кожу под волосами.
Вдруг гнус прыгнул и приземлился на ветку прямо над фургоном.
– Чтоб тебя! – выругалась Несса.
– Не останавливайся, гони! – крикнула ей Клевер. Сердце у нее выскакивало из груди, но она по-прежнему была полна решимости добраться до Нью-Манчестера.
Несса щелкнула поводьями, перепуганные лошади жалобно заржали и затрясли головами. Проезжая под гнусом, Клевер рассмотрела его во всех подробностях. Шея существа была грубо зашита через край ярко-голубой ниткой.
Белка повернула голову на звук и вперилась в Клевер своими пугающими глазницами. Лапами из ржавой проволоки она ловко цеплялась за ветку.
– Спокойно, – нараспев произнес Ганнибал. – Спокойно!
И тут, когда они почти уже проехали и были почти вне опасности, существо соскочило вниз и приземлилось на край фургона.
Здесь его немедленно оседлал Ганнибал и вонзил шпоры с криком:
– Прочь, дьявол!
Но сломанное крыло подвело, и, не удержав равновесия, Петух, закудахтав, слетел вниз. Оказавшись на земле, он вскочил и бросился вперед. Гнус не обратил на него внимания, полностью сосредоточившись на Клевер. Проволочные лапки царапали крышу фургона, а части составного тельца терлись друг о друга, громко и неприятно шурша. Звук был похож на хриплый шепот. Существо задвигалось быстрее, и шепот стал громче, уже можно было различить слова.
– Сперва жуем… Потом глотаем…
– Кыш, это мой фургон! – крикнула Несса.
Она замахнулась и ударила существо ножом, пригвоздив шкурку к доскам. Крови не было. Существо яростно извивалось и, наконец, вырвалось. Нож, звякнув, выпал, а белка зубами и когтями вцепилась Нессе в предплечье. От боли девушка взревела, как бык. Фургон вильнул, едва не врезавшись в дерево. Нессе, пытавшейся стряхнуть с себя белку, чудом удалось удержать поводья.
Подавив ужас, Клевер схватила существо обеими руками и оторвала его от руки Нессы. Сжимая тушку, она слышала скрежет – это зловеще скрипели под спутанным мехом жуткие неживые органы. С силой ударив гнуса об облучок, Клевер швырнула его подальше в чащу. Ужасное создание исчезло во тьме.
Несса бросила вдогонку свой нож и крикнула:
– Прочь с моей повозки!
Пошарив рукой в поисках боеприпасов, она швырнула туда же сначала один сапог, потом второй.
– Вот тебе!
Но гнус давно исчез в зарослях. Тогда Несса, едва не оборвав поводья, пустила лошадей в галоп. Фургон вылетел из леса так стремительно, что путешественники сами чуть не свалились в канаву. Колеса ходили ходуном.
Ганнибал вприпрыжку догонял их. Поравнявшись с фургоном, он подпрыгнул, и Клевер поймала птицу.
Ярость Нессы перешла в безумное ликование.
– А здорово мы ей показали, а? – просипела она.
– Ты превзошла саму себя, – кивнул Ганнибал, – сражалась, не щадя сапог. Это была славная битва. Хотел бы я сказать, что мы вышли победителями, но, судя по ране на твоей руке, это была скорее ничья.
Клевер присмотрелась к ране. Она была грязной, явно инфицированной, воспаление казалось неизбежным. Открыв отцовский саквояж, она поискала баночку с очищающим порошком, но пробка утонула в озере. Лекарство превратилось в бесполезную скользкую кашицу.
Она оглянулась на темный лес.
– Останови фургон…
– Зачем?
– Останови, я сказала!
Спрыгнув, Клевер побежала назад, к растущим там дубам. Было страшно от мысли, что в тени может поджидать гнус, но девочка заставила себя подойти к деревьям. До нее донесся шепот, такой тихий, что Клевер решила, что ей послышалось.
– Сперва жуем…
Но тут она заметила то, что было ей нужно: свисающую с сухой ветки серую волокнистую бородку. Оторвав побольше лишайника, она бросилась назад к повозке.
Они тронулись, и Клевер давила и измельчала хрупкий лишайник в кулаке.
– Это луизианский мох, – объяснила она, добавив к порошку пару капель воды из фляжки Нессы. Получившейся массой девочка смазала рану Нессы и забинтовала остатками марли из саквояжа. – Чтобы не загноилось.
– Все так плохо? – Несса вздрогнула, когда Клевер туго затянула повязку.
– Заживет так быстро, что ты и оглянуться не успеешь, – сказала Клевер, вспомнив, как уверенно отец успокаивал своих пациентов. – Да, так ты начала рассказывать нам про ту пьесу. «Орфей».
– Не пьесу. Оперу! – Несса рада была отвлечься. – Орфей потерял свою любимую, потому что дьявол послал змею укусить ее. Она умерла – по-настоящему! – и оказалась в аду. Но Орфей так ее любил, что пошел за ней в ад и пел там такие прекрасные песни, что даже у чертей дрогнуло сердце.
– Судя по всему это чудесная история, – заметила Клевер.
Несса невесело улыбнулась.
– Лучший подарок на день рождения, который я получила в жизни.
Ганнибал наблюдал за перевязкой.
– Ничего не бойся, юная шарлатанка. Медсестра Элкин свое дело знает.
После пережитого ужаса приятно было заняться чем-то полезным. Уверенно завязывая узлы, помогающие надежно удерживать компресс на месте, Клевер чувствовала глубокую благодарность отцу и восхищение его преданностью делу. Сейчас, когда рядом в чаще прятались неведомые твари, простая повязка на руку казалась бесценным умением. Но ни лубок на крыле, ни перевязанная рука не могли вернуть отца. Не все можно было исправить, что-то разбивалось навсегда.
– Как Штопальщица делает этих тварей? – спросила Клевер.
– Она же ведьма, – фыркнула Несса. – Творит все, что ей в голову взбредет.
Под тяжело, как спелая груша, клонящимся к западу солнцем путешественники с грохотом подъехали к придорожному колодцу у заброшенной фермы. Несса поила лошадей, а Клевер бродила по лугу в поисках уединенного места, чтобы сходить в туалет. Ей никак не удавалось выбросить из головы жуткую картину: гнус, терзающий руку Нессы. Но до того, как вмешалась Несса, тварь определенно направлялась к ней, Клевер. Почему?
Она дрожала от пережитого страха, а живот громко урчал от голода. Пирог был восхитительно вкусным, но маленьким, а кроме него после размокших булочек с изюмом во рту у Клевер не было ни крошки. Организм требовал чего-то более существенного. На обратном пути к повозке она сорвала несколько съедобных грибов. Клевер пыталась счистить налипшую траву и грязь с крапчатых шляпок, когда окрик Нессы заставил ее вздрогнуть.
– Надеюсь, ты не собираешься их есть?
Сама Несса была занята тем, что расставляла в траве силки.
– Это же солевик, съедобный гриб, – неуверенно возразила Клевер. – На вкус, может, и не очень, но какая-никакая, а еда.
– А это – синяя ольха, – Несса указала на дерево за спиной Клевер. – Там, откуда ты родом, разве нет таких?
Клевер отметила нежные листочки, шелестящие на легком ветерке. Вокруг ствола вилось с полдюжины краснохохлых мухоловок – птички искали пауков. На фоне пепельно-серой коры их яркие головки сверкали, как драгоценные камни. И правда, Клевер никогда не видела такого дерева в окрестностях озера Саламандра.
– Если съесть солевик, который вырос под синей ольхой, будет так выворачивать наизнанку, что судороги начнутся, – сообщила Несса.
– Ой. – Клевер выбросила грибы и вытерла руки о рубашку.
– Но с другой стороны, тут может расти медвежий лук. – И Несса, глядя себе под ноги, отправилась его искать.
Клевер приходилось видеть людей, поевших не тех грибов. Даже ее отец почти никогда не мог им помочь. Мир был полон скрытых ядов и тайных угроз.
Вытащив отцовский саквояж из фургона, Клевер снова заглянула внутрь.
Она приступила к обследованию с новой надеждой. На солнце блеснул флакон гвоздичного масла. Самая дорогая вещь в отцовской сумке. Клевер капнула одну драгоценную капельку себе на язык, и он мгновенно онемел, а запах стал почти невыносимым. Именно так и должно было действовать гвоздичное масло.
Внезапно подумав, что саквояж и сам по себе может оказаться диковиной, Клевер вытряхнула инструменты на траву.
Она сунула внутрь голову, ожидая увидеть фосфоресцирующий свет, или призрак отца, или…
Ничего, кроме затхлой тьмы. Рывком сбросив с головы кожаный саквояж, она с досадой крикнула ему:
– Покажешь ты, наконец, или нет!
Когда она подняла голову, оказалось, что за ней настороженно наблюдает Ганнибал – он клевал личинок, сидя на гнилом пне.
Клевер так сжала кулаки, словно хотела разорвать саквояж или ударить им о землю. Но внутри, под мягкой кожей она нащупала что-то твердое. Оно сопротивлялось ее пальцам, выпирало, как коленный сустав. Пробежав пальцами по внутреннему шву, Клевер обнаружила потайной карман. И тут что-то упало прямо ей в открытую ладонь, как будто давно этого хотело.
Клевер поднесла к глазам карманные часы. Раньше она никогда их не видела. Серебряные, с открытым циферблатом и цепочкой. Чем дольше Клевер смотрела на них, тем больше росла ее уверенность. Вот она, необходимая диковина, надежда, которую доверил ей отец!
На обратной стороне была надпись, почти стертая временем, она гласила: Celeritate functa. Познания Клевер в медицинской латыни подсказали ей, что это могло означать «Действуй быстро» или, может быть, «Не опаздывай».
За треснувшим хрустальным стеклом были видны красивые римские цифры. Название производителя выцвело, а серебро потускнело и потемнело, как иссиня-черная грозовая туча. Но даже несмотря на это при взгляде на часы дух захватывало.
В руке у Клевер серебро нагрелось, и часы теперь казались частью ее тела, органом неизвестного назначения. И, как и в случае с Ледяным Крюком, Клевер почувствовала, что стала ближе к своей маме всего лишь благодаря тому, что прикоснулась к артефакту.
У нее даже были догадки насчет того, что могут делать Часы. Если Винный Бокал мог вместить целый океан вина, а под безмолвной сталью Ледяного Крюка скрывалось ледяное сердце зимы, то Часы… могли же они перешептываться с самим временем?
Ни в одном журнале упоминаний о них не было. Но Клевер видела лишь часть выпусков, а такой мощный артефакт следовало держать в секрете, даже от экспертов: «…В целях безопасности мы не указываем истинное местоположение диковин».
Клевер разглядывала Часы в меркнущем свете дня.
Головок наверху было две, рядышком. Видно, одна заводила часы, давала им жизнь. Вторая переводила стрелки, устанавливала время. Клевер не хватало духу дотронуться до них. Что может выйти хорошего из заигрывания с временем? Но что, если она сможет вернуться назад, в прошлое, и остановить тех бандитов на мосту? Клевер могла бы спасти отца. Не этого ли он от нее хотел? В таком случае она исправила бы все свои ошибки, не стала бы выбрасывать Ледяной Крюк в озеро, а отвезла и оставила на том месте, где нашла, надежно спрятав.
Конечно, в Часах могла быть надежда, о которой говорил папа. Если есть возможность управлять временем, можно надеяться на все что угодно. Они остановились на восьми часах двадцати двух минутах – выражение молчаливого укора застыло на бледном циферблате.
Если Часы и в самом деле могли менять ход истории, отец мог бы этим воспользоваться там, на мосту. Следующая мысль ее потрясла: а что, если он и воспользовался? Что, если Константин, зная о поджидающих его убийцах, повторял этот ужасный момент, пока не нашел способа спасти Клевер? Девочка представила, как он, истекая кровью, из последних сил вращает головку Карманных Часов. Сколько же раз он пережил этот ужас, прежде чем сумел спасти ее?
Клевер наконец узнала, что именно должна хранить и беречь.
– Скоро я узнаю, как ими пользоваться, – торжественно произнесла она, – и снова приведу все в порядок.
Вернулась Несса с толстым пучком медвежьего лука в одной руке и охапкой шахтерского салата в другой. Карманы были туго набиты каштанами. Из фургона она достала хлеб, сыр и небольшую сковородку. Они устроили привал в полуразрушенном сарае. Как только появились первые звезды, с чердака, кувыркаясь и сталкиваясь, вылетела стайка летучих мышей и растворилась в небе.
Пока Несса разводила костер, Клевер осмотрела крыло Ганнибала, поправила лубок и на всякий случай дала ему поклевать кашицы из луизианского мха. Собранный Нессой салат они съели сырым, а каштаны и дикий лук поджарили на сковороде. Каштаны были немного недозрелыми, но поджаренные не так горчили. Они по очереди раскалывали их посеребренными хирургическими щипцами. Клевер, очистив каштан, съедала его сразу, а Несса неторопливо вдавливала каждый в кусочек сыра и заворачивала в обжаренный лист медвежьего лука.
– Ну, видишь? – Несса вскинула руки с таким видом, будто выиграла спор. – Как любил говорить дядя: «И самую скромную трапезу можно сделать пиром».
Ганнибал расклевал свою порцию сыра на мелкие крошки и тряхнул гребнем.
– Твой дядюшка рассуждал, как истинный философ.
Несса гордо кивнула.
– Своенравный Бранаган был настоящим гением. Любой подбородок мог выбрить гладко-гладко, как фарфоровый кувшин. У него было по истории на каждую звезду и по песне для каждого перекрестка!
Продолжая жевать, она стала напевать чудесную арию. Мелодия и голос были так прекрасны, что Клевер и Ганнибал заслушались, забыв о еде.
Клевер оказалась вдали от дома, в компании очень своеобразных спутников. От голода и потрясений последних дней ее мысли путались. Но она наконец нашла Карманные Часы, а в этой поющей девушке было что-то такое, что заставило ее улыбнуться.
– Мы благодарны тебе, Несса, – сказала Клевер. – За то, что взяла нас с собой и накормила. И за музыку тоже.
Несса пошевелила перевязанной рукой.
– Моего дядю гнус прикончил, – сказала она неожиданно.
– Ох, Несса! – выдохнула Клевер.
– Мерзкий такой маленький воробей, сделанный из помятой жестяной миски. Бросился прямо на лошадей и напугал их. Фургон свалился в овраг. А дядя сломал шею. Как спал, так и не проснулся. С тех пор я торгую эликсиром Бликермана самостоятельно.
На миг Клевер увидела в глазах девушки море скорби, отражение того моря, в котором тонуло и ее собственное сердце. Клевер уже была готова обнять Нессу, как вдруг в траве что-то щелкнуло. Все вскочили на ноги. Впрочем, оказалось, что это всего-навсего мышь, попавшая в ловушку Нессы.
Несса пошла к фургону кормить Пресноводную гадюку. Клевер отправилась за ней.
– Эта змея опасна, – проворчал оставшийся у костра Ганнибал.
Поручив Клевер держать фонарь, Несса открыла створки фургона. Змея, почти с руку Клевер толщиной, раздраженно ощупывала пепельно-серым языком стены стеклянной тюрьмы.
Осторожно сняв крышку, Несса бросила в сосуд раненую мышь. Через несколько секунд от нее осталось лишь воспоминание в виде выпуклости на извилистом змеином теле.
– Она похожа на настоящую пресноводную гремучую гадюку, – заметила Клевер.
– Конечно, она и есть настоящая! Могла стадо бизонов свалить с утра пораньше. Змея – настоящее чудовище, но это лучшая часть моего представления. Дядя, тот умел разговоры разговаривать, пел и шутил, да так, что публика от восторга млела. А теперь змея – единственное, что заставляет их раскошелиться.
– А в чем хитрость? – заинтересовалась Клевер. – Как ты выживаешь после укуса? Дело ведь не в эликсире!
Несса заколебалась, но, решившись, слегка повернула сосуд. Потревоженная змея сердито дернулась.
– Отсюда смотри, – сказала Несса. – Что видишь?
– Змея… сбилась на одну сторону… – заметила Клевер.
– Там посередине есть стеклянная перегородка. Если я суну руку в пустую часть, змея бросается на стекло. А кажется, что она меня укусила. Теперь ты все знаешь, – Несса захлопнула створку, заперев змею в фургоне. Она не спешила отнимать руки от защелки, словно не позволяя злу вырваться.
– И зачем я только тебе показала, не надо было.
– То, что случилось с твоим дядей, просто ужасно. – Клевер пожалела, что у нее нет лекарства от горя.
– Когда кому-нибудь рассказываешь о таком, легче становится.
– Тайны трудно держать в себе, – согласилась Клевер, – особенно для чистосердечного человека.
В свете фонаря глаза Нессы блеснули.
– А я чистосердечная, да?
– Мне кажется, да, – кивнула Клевер.
Несса на мгновение задумалась.
– Болотное вино! – выпалила она и виновато улыбнулась. – Надо же, я это сказала. Всецелебный Эликсир Бликермана – это болотное вино и немного патоки, чтобы было не так противно!
– Но ты же это пила, я видела! – ахнула Клевер.
– Не так уж он и плох, – хихикая, призналась Несса. – Большие куски я отцеживаю. Хитрость в том, чтобы не дышать носом.
Несса, развеселившись, фыркнула, и Клевер тоже рассмеялась. Вскоре девочки хохотали в голос и не могли остановиться. В душе Клевер царила неразбериха. Спотыкаясь, они брели на свет костра. Несса почти рыдала от смеха и, наконец, закашлялась. Клевер это показалось очень забавным.
Она тоже смеялась и плакала одновременно и была в растрепанных чувствах. Но рядом не было никого, ради кого ей следовало бы сдерживаться. Вид потрясенного Ганнибала только сильнее раззадорил ее. Она даже не пыталась сдержать смех – это было все равно что стараться снова закупорить открытую бутылку с имбирным элем вдовы Хеншоу. Поэтому Клевер позволила смеху вырваться наружу – широко открыв рот и подняв к небу лицо, она хохотала, спугнув с веток устроившихся на отдых голубей. Потревоженные птицы кружили вокруг девочек, словно ставший видимым смех.
– А ты видела Винное болото? – отдышавшись и вытирая щеки, спросила Клевер. – Своими глазами видела?
– И нюхала! – подтвердила Несса. – О Небо! Ну и вонь же там! Море вина, которое на солнце превращается в уксус. И никто рядом не живет, кроме мух и забулдыг.
Клевер вспомнила рассказы отца о катастрофе, из-за которой образовалось болото.