Я сегодня рассматривала почки каштана. Они очень крупные, обёрнуты тёмно-коричневыми крылышками, а у края заострённые и светлые. Но главное – они липкие на ощупь, я их потрогала и на пальцах осталась каштановая липкость, очень приятная. А я пальчики облизала и почку поцеловала, совсем невинно, и на губах осталась её своенравность. Мне очень понравилось с каштанами целоваться, они особенные и дарят тебе на память частичку себя.
А ещё в твоих жилах текут твои мечты, они омывают каждую частичку тебя, они стучатся в сердце и оно начинает биться в радостном предчувствии. И если ты нечаянно поранилась, то несколько капель твоей мечты вытечет, и их можно рассмотреть, на вид она яркая и незабываемая, а на вкус – неведомая, таинственная, причудливая, волшебная, сокровенная, заповедная, может, запретная. А со временем ранка заживёт, и мечты текущие в твоих венах и артериях снова станут неосязаемыми и недоступными, даже для тебя. А ещё, говорят, встречаются люди, внутри которых текут такие же мечты, как и у тебя, и если встретишь такого человека, то будешь очень счастлива, но найти его нелегко, и может, за всю жизнь ни одного не встретишь. А бывает и такое явление, называется, заражение: когда несколько капелек чужой мечты попадают в твою кровь, они заражают тебя и могут стать твоей мечтой, и они изменят всю тебя. И бывают эпидемии, когда много-много людей заражаются одной мечтой, это и прекрасно, но и опасно, очень опасно. Береги свои мечты, они самая главная часть твоя, они стучатся в твоё сердце! И если ты раздаришь их другим – что останется тебе?
Я сегодня удивительную картину наблюдала. Мы гуляли с Ларом и наткнулись на опушке леса на стайку цветов – целое небо в траве! Это были незабудки. Они почти все были голубые, но среди них, как облачка, встречались и белые. Они крошечные, славные. Я их с Ларом осторожно обошла, потому что он потоптать мог, и примостилась на краешке и смотрела. И что ещё меня в них привлекло – у некоторых в центре голубой звёздочки лепестков белая звёздочка, а у некоторых – жёлтая как солнышко, с тёмной точечкой внутри. Но это если вблизи рассматривать, а если смотришь издалека – настоящее небо, а по нему словно птицы мошки летают. Вот. А среди этой стайки росли ландыши, да так скромно, словно совсем не хотели мешать и выглядывать – спрятались себе и думают: цвести или не цвести? И некоторые цветут, и так свои белые колокольчики опускают, чтобы никто не мог разглядеть, что там внутри прячется – любят эти ландыши загадки, и прятаться любят, небось думают, что никто их не заметит. Я долго ими всеми любовалась – я их запомнить хотела, чтобы, когда я буду скучать по раннему лету, их вспомнить и улыбнуться. И Лар со мною любовался – он понял, какие они все красивые, и только понюхал цветочки и сидел, довольный очень. А я ещё перед уходом заметила там паутинку – очень она старательно спряталась, но я её всё-таки разглядела.
Как я представляю любовь? Любовь – это тихая песня, льющаяся в вашей душе, она не просит ни подвигов, ни жертв, она только просит побыть рядом, в тишине задумчивого неспешного вечера, и смотреть в любимые глаза, и изредка прикасаться друг к другу улыбками, любовь это таинство обретения и таинство утраты, когда приходит время попрощаться, чтобы снова встретиться завтра, любовь это карусель, на которой вы катитесь на соседних лошадках, всегда вместе, он катится на вороной, а ты – на пегой, любовь это качели, ты качаешься на них, а он стоит рядом и смотрит на тебя любуясь, и вам больше ничего не надо, только вечерняя прохлада сентября да детские качели – вот и всё счастье, любовь это гирлянды цветов в твоих волосах, это гирлянды стихов которыми он украшает тебя, это его голос, такой близкий, который желает тебе на прощание Спокойной ночи, а ты желаешь в ответ Спокойной ночи, как когда-то, когда тебя укладывали, маленькую, спать, и тебе снилась мама, ведущая тебя за руку. Любовь это его глаза, ты видишь только их когда он рядом, и часто смотришь в них когда его нет, они всегда поддержат, всегда подскажут, улыбнутся в трудную минуту, и никогда не оставят. А какой праздник на сердце, когда в его жизни случилась радость – ты ликуешь, ты так счастлива, пусть всегда в его жизни будет праздник – а разве может быть иначе, когда вы вместе?
Земля – это планета людей, которые сажают одуванчики. Они думают только об этом, и больше ни о чём не думают, и весною ходят и ждут, когда все поля и луга покроются солнышками одуванчиков, и когда это произошло, они радуются и веселятся, и начинают ждать, когда же они созреют. И когда одуванчики созревают и превращаются в пуховые шарики, и ветер сдувает их и разносит семена, то люди начинают ходить и искать среди одуванчиков свои, те, которые посадили они, они определяют их по особым, одним им известным приметам, ведь все одуванчики разные, и если постараться, их можно отличить, только люди очень часто в них ошибаются по неведомой причуде природы. И вот, если они находят свой одуванчик, они сразу сдувают его, чтобы он не достался больше никому другому, ради этого мгновения они и живут, а затем собирают вокруг те его семена, которые удастся найти, и идут искать место, где можно посадить ещё одуванчики. И все ходят, подглядывают друг за другом, вдруг кто-то другой найдёт неизвестную заповедную полянку, где ещё нет одуванчиков. И все разговоры у людей только об этом, одни расписывают красоту своих одуванчиков, другие пытаются выведать, где можно ещё посадить, третьи сокрушаются, что их опередил ветер или завистник, вор чужого счастья. А когда подходит нужный момент, все начинают сажать семена, сажают по ночам, чтобы никто не видел, где именно ты посадил, все ходят с фонарями и делают вид, что не замечают и не узнают друг друга, и сердятся, если знакомый попадётся. И мужья от жён скрывают, куда они идут, говорят, что по неотложным делам, и жёны мужей обманывают, говорят, что у подруги день рождения, и они задержатся, – и всё же ревнуют, подозревают неладное, терзаются – а вдруг она или он сейчас, в этот самый момент, где-то в тишине ночи…
А осенью так становится тяжело, идёшь и всюду вокруг лишь понурые листья одуванчиков, и думаешь, а вдруг попадётся уцелевший одуванчик, и размечтаешься, он снится тебе по ночам, целёхонький, и ты в поле один на один с ним, и незачем спешить, тут только ты и он, и можно насладиться его красотой, но сон вдруг превращается в кошмар, к тебе со всех сторон начинает бежать толпа людей, они кричат: “Не трогай!”, “Он мой!”. И ты в ужасе сдуваешь его, и не успеваешь сдуть, кое-что от него уцелело, и вот они уже отбрасывают тебя, набрасываются на бедный одуванчик, дерутся, кричат, разрывают его в клочья, стонут, плачут…
О человеке много говорят его сны, и было бы здорово, если бы при встрече люди обменивались снами. Только рассказывать о них сложно, для этого нужно большое количество откровенности, бывает, привидится такого, о чём бы я рассказывать не стала – но так никто и не заставляет, расскажи что можешь, любопытно как… Случается, снится всякая бессмыслица – я тут во сне рисовала тарелку с вермишелью – это надо же, весь сон потратить на тарелку с вермишелью – да пусть лучше ничего не приснится, вот. О таком сне я бы постыдилась признаваться, подумают, что я глупышка, а это всегда обидно, но в чём моя вина, что мне вермишель снится? Хотя, наверное, моя. Ну, проехали, зато я тут во сне строила замок из песка и тумана, я такие замки очень люблю, надо взять горсточку песка, полоску тумана, добавить щепотку фантазии, замешать – и чудесным образом возникает замок, он похож одновременно и на детскую песочницу, и на средневековый форт, и на пирс на морском побережье в туманное северное утро, на котором сидишь, свесив ноги, и смотришь в невидимую даль. И такими снами не стыдно поделиться, они показывают тебя с самой лучшей и подобающей стороны, такие сны и должны сниться всякой порядочной девушке, я так считаю. А то снятся некоторым малознакомые мужчины, да ещё разные каждую ночь – это просто предел легкомысленности, просто нет слов. А свежие сны очень полезны, это уже доказано, в них содержится букет витаминов, они вкусные, морковные, грейпфрутовые, и приходят единожды в жизни, дают себя попробовать – и исчезают. Но на то тебе и память дана, чтобы запомнить его вкус и сохранить его, хотя бы на протяжении дня, – и как хорошо поделиться им, разрезать пополам и крошки собрать и скушать. Берём нас с мамой – мы всегда обмениваемся снами, и мне её сны нравятся, они очень красочные, и мои сны капельку похожи на них – бывает же такое?! Мне ей трудно рассказывать свои дневные мысли, и я рассказываю о себе снами, и получается ещё лучше. А вчера мне снился Лар, мы с ним играли в палочку – ему было одиноко, и он пришёл ко мне, поиграть. А интересно, что снится ему? Он изредка рычит во сне, а бывает такой довольный, будто нюхает вкусную косточку.
Я сегодня думала, почему у первобытных людей не получались наскальные рисунки. И я себе представляю, что всё это давалось им нелегко, им самим надо было получать краску из животных кишок, и получалось не сразу, ты хочешь одну краску, а выходит другая – может, кабан какой не тот вчера на охоте попался, или буйвол больной, и уже руки опускаются. Но всё равно, так хочешь нарисовать что-то красивое, и терпишь, и снова идёшь на охоту, находишь подходящего буйвола, охотишься на него, побеждаешь его, чувствуешь себя сильным, думаешь: сегодня обязательно получится. И вот, получил ты нужную краску, нашёл самую лучшую скалу в округе, и идёшь к ней и рисуешь. Рисуешь пальцем, можно и кисть сделать из щетины или волос каких, скажем, из быка, но думаешь: это в другой раз, а пока буду пальцем рисовать. И рисуешь час, два, три… А нарисуешь – и смотришь, что получилось. И вот, стоит он в старой воловьей шкуре, всё лицо в морщинах, с колючей бородой, смотрит на свой наскальный рисунок, и грустит. И так ему тяжело, он же видит оленя перед своим взором, он превосходно знает какой он грациозный и лёгкий, какой свободный, слышит его запах, шорох при малейшем движении, стук копыт – и видит, что совсем это не похоже, никакой это у него не олень, а что-то между козой и буйволом, и толком ничего общего с оленем нет, и так ему грустно от этого. А ещё подходят другие люди из племени, и потешаются над ним, ты, говорят, что, кабана, что ли, нарисовал? Не знаешь что ли, как кабан выглядит? И так ему тяжело, думает, брошу, пусть сами рисуют кого хотят. Приходит домой расстроенный, говорит жене: “Ничего у меня не получается…”. А она говорит: “Не расстраивайся”, и ещё говорит: “Хочешь, нарисуй меня, я же не олень, и никуда от тебя не убегу”. А он волнуется, думает: “Я её плохо нарисую, а она обидится на меня и уйдёт, к вождю племени…”. И так ему хочется её нарисовать, и думает, что обязательно на этот раз получится, какая она у меня хорошая, я её в шкуре леопардовой нарисую, так она будет ещё красивее.
Я вчера одну сцену наблюдала. Я пошла с Ларом гулять в парк, я летом так обычно не делаю, но так получилось. Мы с ним гуляли в той части парка, где обычно никого нет, и играли там в палочку на полянке. А рядом с этой полянкой на скамейке сидела девушка, чуть старше меня, лет 17-18, и читала книгу – я её рассмотрела пока с Ларом шла по дорожке, к тому же она к полянке лицом сидела: она среднего роста, очень женственная, линии лица очень плавные, французские. А волосы цыганские, и вся она будто издалека. А книга была небольшая, в картонном переплёте, и на обложке что-то нарисовано, а что – разглядеть было нельзя, и что за книга я тоже не разглядела, а я очень люблю разглядывать какие книги кто читает, ничего поделать с собой не могу. И вот, я играла с Ларом на полянке, минут 10, а с Ларом сколько ни играй – ему всё мало, а она всё сидела и читала. А случилось вот что. К ней подошёл мужчина, я его тоже издали разглядела, одет в чёрный пиджак и чёрные брюки, когда он подошёл поближе, я его ещё лучше разглядела. Ему лет 40, он полноват, в очках, волосы короткие, светлые, шагал очень уверенно, руки за спиной. Мне ещё подумалось, что он в молодости был очень красив, лицо у него такое. И вот, когда он подошёл к скамейке, он поздоровался – расслышать было нельзя, но я поняла – и подсел к ней. И они разговорились, она отложила книгу и улыбаясь слушала его – и всё это на моих глазах, я совершенно, совершенно уверена, что они раньше не были знакомы. А спустя время – я ради этого не поленилась с Ларом лишние минут 10 погулять, уж очень было интересно, – они встали и вместе ушли. Я чуть было за ними не увязалась, насилу удержалась.
И я вчера полночи заснуть не могла, всё об этом думала. Дошла до того, что хотела пойти сегодня, взять книгу, сесть на ту же скамейку и читать. Но я не могу – не могу и всё тут! И я ещё боюсь. А если с Ларом пойти – точно никто не познакомится, Лар меня ревнует к другим, я давно заметила. К тому же когда я ухожу надолго – не в школу, а в другие места, он на меня немножко обижается, я же вижу. Но больше всего меня поразило, что она почти моя ровесница, какая она другая, мне было бы так интересно с ней познакомиться! Я столько всего не умею, я это вчера поняла. Мне кажется, если бы я сутками напролёт на этой скамейке сидела – никто бы не познакомился. От неё веет танцами, если я это почувствовала, то мужчины чувствуют гораздо острее. Я на себя с этой стороны вчера посмотрела. Я когда хожу листочки на деревьях рассматриваю, летом цветы полевые вдыхаю, землю ладонями трогаю, по коре стволов вожу, щекой прикасаюсь. А то и босоножки снимаю и босая по земле хожу, когда кроме Лара никто не видит. На меня, наверное, смотрят как на ненормальную. А ещё я вчера посмотрела как она красится – какая она умелая! Она свою красоту ещё вдохновеннее пишет. Я ей маленько-чуть-чуть позавидовала. Я же очень хорошо рисую, не сомневаюсь, что и я удачно могу накраситься, но никогда не придавала этому значения. Я и не крашусь никогда, разве что чуть-чуть губы. И я буду учиться. У меня столько мыслей на эту тему! Почему я никогда не расписывала своё тело? Это же особый холст, первозданный. Я буду. Жаль, что всё это случилось в конце каникул, через неделю школа. Эта девушка многому меня научила, я ей благодарна. Конечно, я не такая. Но я её не осуждаю, мы очень молоды, это молодость бурлит в нас.
Я последнее время беспрерывно читаю, это всё учитель литературы, Дмитрий Иванович, меня заразил своими рассказами, а заразить меня нетрудно, стоит лишь показать мне нечто интересное, и сразу же я увлекаюсь, и не могу себя остановить. Но я сейчас не про это хочу написать, а про Дмитрия Ивановича. Вначале он мне совсем не понравился, он очень строгий и почему-то решил, что мне можно ставить четвёрки, а я четвёрки не люблю, и я готовилась к уроку нормально, и мне казалось, что он придирается. И так я на него разозлилась за это, что совсем перестала готовиться, ходила и постоянно злилась, и думала: будь что будет, а делать я ничего не стану и именно назло ему. Но потом – он такие вещи рассказывает, я думала, я с ума сойду, какая это красота – и я поняла, что была не права, мне стыдно стало, что я сама во всём виновата, а его обвиняю, и я стала снова готовиться, вернее, я стала готовиться как никогда раньше, сочинения дважды переписывала: наутро прочитаю и думаю: почему я такая дура и такие глупости пишу? – и заново вечером писала. Но я не про это хотела написать, а про то, какой он человек. Ему около сорока лет, он довольно красив, у него короткие тёмные волосы, а глаза очень ясные, синие, и смотрят на тебя не отрываясь, он иногда осматривает моих одноклассниц, и меня тоже, не как учитель, а как мужчина. Вначале мне это показалось оскорбительным, а теперь я привыкла. Роста он высокого, одет всегда в один и тот же коричневый пиджак, носит галстуки – их я насчитала три штуки. Ещё у него руки как у пианиста: пальцы очень длинные и подвижные, и он часто на руку смотрит, и играет ей, и кажется, что совсем не слушает, но он слушает, а рука сама играет, отвлекаешься на это. Во время опроса он ходит по классу и выбирает, заглядывает то одному ученику в глаза, то другому – выбрал, и идёт обратно, к своему столу, встаёт около него и слушает. Он никогда не перебивает, и никаких вопросов лишних не задаёт, кроме одного: “Это всё, что Вы хотели сказать на эту тему?” (Он всегда нам говорит “Вы”). Когда он мне в первый раз это сказал, мне показалось, что он смотрит на меня как на дуру, вообще ничего не способную понять в книге, он мне тогда четвёрку поставил, но я почувствовала, что он мне её как подачку бросил. Я думала, я его убью, он мне поставил ещё два раза четвёрки, уже спокойнее, это меня взбесило ещё сильнее, именно это равнодушное спокойствие, он, видимо, решил, что я хорошистка, и это та оценка, которую я заслуживаю. Тогда я и бросила заниматься, а затем снова начала, и с таким рвением, он, может, думал, что я стану критику читать и чужие мысли повторять – мне эта критика абсолютно не нужна, я тоже умею думать, и если хочу, то очень даже хорошо. И я это ему доказала – для меня безумно важно было это доказать и именно ему – и он оценил, и я, наконец, стала получать пятёрки, одна в классе, а его пятёрки дорогого стоят. И как я теперь жалею, что у нас литература только дважды в неделю, мне кажется, я могла бы слушать его днями напролёт, он может говорить о чём угодно, и так говорить, как никто другой. И это его мысли, а не чьи-то чужие, у него невероятно много мыслей, мне кажется, ему не с кем поделиться, вот он нам их и говорит, сам себя ими развлекает, и всё. Я так рада, что встретила его, я так и думала, что такие люди существуют, что не может быть, чтобы таких людей не было, их мало, но они есть, люди достойные, мыслящие, необычные. Безумно хочется узнать такого человека поближе, жаль, что он совсем непроницаем, но раз есть он – значит, есть и другие, и они обязательно мне повстречаются. Как хочется наконец дождаться, как хочется, чтобы это поскорее случилось, но сейчас ещё рано, я ещё и сама не готова, я это чувствую, я ещё очень юная и столько ещё надо понять, а то возомнила о себе незнамо что, решила, что я умнее всех – а он мне очень хорошо показал, что я рано так начала думать, ещё учиться и учиться. И я чуть-чуть-немножко влюбилась в него, не то чтобы влюбилась, но он мне стал очень дорог, и я уже сейчас думаю, можно ли мне будет с ним когда я окончу школу общаться – какой он наедине? Я думаю, совсем другой, более духовный, всепроникающий как древние пророки, он страстный, и это очень высокая страсть, он глубокий, но особой глубиной, сокровенной. У него не те мысли, которые он говорит нам, этими мыслями он скорее играет, а наедине у него правдивые, заповедные мысли, из самого его сердца. И глаза у него другие, их взгляд становится спокойным, чистым, ясным как холодная заря.
Я сегодня на улице встретила немолодую, лет семидесяти, женщину. Она была в длинном платье, очень стройная, шагала медленно и задумчиво, и у неё чудесные густые рыжие волосы с проседью, а глаза голубые как вода в глубоком озере, и столько в них горя. И я подумала, какая же она красивая, и представила какой она была в восемнадцать лет, и так же мечтала о любви, как и я, и совсем не изменилась с тех пор, только время оставило печать на лице и глазах. И как ей одиноко, как трудно, что всё уже позади, и её любовь, и её красота. А она ещё очень-очень красивая, и я стремлюсь себя вести и одеваться как такие женщины, она удивительная! И я пожелала в душе, чтобы Бог ей послал здоровья и силы, силы радоваться солнцу, как жаль, что оно осенью так редко заглядывает к нам… И мне очень хотелось с ней познакомиться, но ей было горько, и я не стала её тревожить, мне кажется, мы ещё встретимся.
И я ещё думаю про него, что он ходит в церковь, а что он верит в Бога я уверена, только мне кажется, он не совсем ортодоксален. Он рассуждал в прошлый раз о грехе по поводу Льва Толстого, о том, как разные христианские мыслители понимали грех, и высказал такую мысль, что с точки зрения христианства наиболее логичным было бы объявить грешной любую радость, потому что любая радость является плотской, чисто духовной радости не существует, а любая плотская радость греховна, из этой мысли и возник обряд безбрачия у монахов. И он говорит, что из этого понимания греха родилась вся монастырская жизнь. Но по понятным причинам полноценно осуществить это было нельзя, поэтому из соображений практики вошли в противоречие с теорией, и приняли плотские отношения между людьми хоть и грешными, но позволительными. Я с ним совершенно не согласна, мне кажется, он и сам так не считает, а говорит так, чтобы заставить нас думать и над такими вещами тоже. Я думаю, что самой большой радостью является радость наслаждения красотой, а в нашем мире красоты очень много, я это уже поняла, её невероятно много, я даже не знаю как она умещается. Красота и вокруг нас, и внутри нас, и в нас самих – она повсюду! А сколько в нашем православии красоты: какие у нас чудесные церкви, какие прекрасные обряды, какие молитвы, и главное, какие люди, сколько в них человеческого достоинства, сколько глубины! А раз мир так прекрасен, то как может быть грехом радость? Ведь мы радуемся оттого, что мы живы, что живы любимые нами люди, наши родители, дети, это огромная радость, просто жить, просыпаться утром, встречать белок! Мы радуемся, что мы дышим, что пьём воду, как дети радуются каждому мигу, каждой травинке, лучику, прикосновению матери, и птицы тоже радуются, и собаки, и всё живое – радуемся, что видим и слышим наш прекрасный мир! И если человеческая ласка доставляет тебе радость, если тебя целует любимый от избытка счастья в его душе – разве это грешно? Я уверена, что нет, а все эти философствования – это заблуждение, люди закрывают глаза и не видят мира вокруг, оттого у них и выходят такие вещи.
Сегодня Дмитрий Иванович мимоходом рассуждал о пословице “Повторенье – мать ученья”. Он считает, что это совершенно не верно, и быть этого не может. Он говорит, что, чтобы научиться думать, надо постоянно сравнивать различные явления, искать взаимосвязи между вещами, на первый взгляд не имеющими ничего общего, уметь улавливать схожее в различном и различное в схожем; нужно много знать, а не замыкаться в узком кругу мыслей; он говорит, что человек должен уметь быть неограниченным в своём мышлении, он должен уметь мыслить по-разному; он говорит, что думающий человек должен уметь с равной силой отстаивать две противоположные точки зрения, подобно тому, как гроссмейстер, играя с любителем, может перевернуть доску, и обыграть его его же фигурами, и когда он снова признал поражение – перевернуть ещё раз, и снова обыграть. Меня это очень удивило, я так поняла, он считает аргументы лишь шахматной игрой, есть аргументация подобная сицилианской или староиндийской защите, и нужно знать её, и ещё комбинации, есть среди них старые и относительно новые; и есть шахматисты атакующие и любящие защищаться, мыслящие стандартно и нестандартно, начинающие и опытные – уж в шахматах-то я немножко разбираюсь.
То есть, он ничего этого не сказал, он сказал только про гроссмейстера, перевёртывающего доску, но я так поняла. Это меня сильно поразило, я за ним и раньше что-то в этом роде замечала, он выстраивает цепочки рассуждений, то безупречно логичные, то совершенно парадоксальные, ему подвластны любые, но это именно игра для него, он может доказать всё что ему заблагорассудится. И неужели он прав? Неужели любые аргументы, любые доказательства – лишь фикция, пшик, обманка для наивного разума, не умеющего переварить их, шахматная партия из слов, ничего не значащая для оратора, выражающая лишь его сиюминутные желания и волю, служащая его целям и интересам, или просто-напросто забавляющая его? И все философы, все мыслители – самодуры, игравшие от скуки, либо тщеславные обманщики? И никаких доводов быть не может, всё, в конечном счёте, – лишь вопрос веры, ты либо веришь, либо не веришь, либо хочешь, либо не хочешь – и всё? Тебе либо нравится, либо не нравится… Да, видимо, так. Я и раньше как-то так понимала, то есть не задумывалась над этим, но что-то подобное было. Меня никогда не увлекали доказательства, споры – сама не знаю почему. Да и спорить мне не с кем кроме самой себя, я всегда всё так и оценивала: нравится – не нравится. Но всё-таки странно и как-то непривычно, а вдруг я ошиблась, и он через пару уроков докажет обратное, что есть истинные точки зрения, а есть ложные, и никакой относительности нет – я тогда с ума сойду. Говорят, идеальной шахматной стратегии, которая приводит к победе, не существует – но на то это и партия, в ней есть противник, и продолжение зависит от его ходов. А что, к аргументации то же не относится? – она всегда стремится дать ответы на известные опровержения. Да и мало ли что говорит аналогия, в аналогиях всегда есть определённая свобода интерпретации. Разве для этого есть какие-то правила? Нет. Но говорят же, что одна аналогия лучше другой? Мало ли что говорят. Что же, получается, надо говорить, что одна аналогия нравится больше другой? В этих рассуждениях можно рехнуться.
Я вчера не о том хотела написать, о чём написала. Я хотела написать по поводу пословицы “Повторенье – мать ученья”. Я считаю, что в этом есть свой смысл. Я говорю не о механическом повторении, когда задают на дом по десять примеров, и они ничем кроме чисел не отличаются – это, по-моему, совершенно бессмысленно. Но я понимаю повторение иначе. Допустим, можно поставить вопрос: что лучше, прочитать два раза одну и ту же интересную книгу, или прочитать по одному разу две разных? Я бы прочитала одну книгу дважды, я так уже делала. Во второй раз всё по-другому, понимаешь уже иначе и видишь глубже. Я и сцены понравившиеся по два раза перечитываю, ради удовольствия. И так во всём: стихотворение в разные дни воспринимаешь по-разному, на репродукцию глядишь другими глазами, и с музыкой то же, и с чириканьем воробьёв – то оно кажется забавным и вопросительным, а в другой раз думаешь, что они секретничают. И я очень люблю всё повторять, чтобы себя испытать.
Только я повторяю с перерывом – прочитаю стихотворение вечером, а на следующий день не читаю, а думаю, припоминаю, вникаю – что запомнилось, что удивило, что понравилось, что привлекло, с чем согласна, а с чем – нет. А если мне очень-очень понравилось, то я ещё один день терплю, ещё думаю, думаю уже иначе, по-новому, и у меня уже свои размышления появляются на те темы, которые в стихах. И только после этого читаю ещё раз. Бывает и разочарование, а бывает, второе чтение превосходит все ожидания. И так не только со стихотворениями, а с любыми вещами, только перерывы я делаю разные. Я отнюдь не стремлюсь анализировать всё и вся – это часто совершенно лишнее – я думаю, нужно правильно сочетать ощущения и чувства с мыслями, этому нужно учиться, и я учусь. Красивое апеллирует к чувствам, и не надо мешать лишними мыслями, но красоту важно подметить, найти. А когда создаёшь красивое, а для меня это важно, обязательно нужно мыслить, мыслить красиво, иначе ничего не получится. Красивые чувства рождают красивые мысли, а красивые мысли рождают красивые чувства, одно без другого не бывает, вот я как думаю! Да, эти повторения это способ учиться, учиться видеть, слышать, понимать, чувствовать. Я люблю слушать себя в эти моменты, ведь всюду, где бы я ни была, живут звуки, а если вокруг совершенная тишина, то я слышу своё дыхание. Слушать тишину можно лишь затаив дыхание, а затем звуки вернутся снова. И неподвижности не бывает, когда я держу чашку чая, моё отражение всегда колеблется, и никогда не случалось, чтобы оно застыло, – неужели это оттого, что бьётся моё сердце? Я опять отвлеклась, я же хотела написать про повторение, я, между прочим, и записи делаю с этой целью, чтобы однажды, спустя годы, заглянуть в них и узнать, как я думала, что я делала раньше, это очень любопытно. И рисунки я храню с той же целью, я жалею теперь, что всего этого не понимала когда была маленькой, и утратила много, было бы очень интересно почитать, как я размышляла. Наверняка забавная была и наивная, я и сейчас такая, а тогда и тем более, а я очень люблю это, наивность – самое красивое человеческое качество, честно, я так думаю. Если бы в людях было больше наивности, они бы были счастливее. А пишу я и рисунки храню не только из-за этого, особенно пишу, мне просто нравится что-нибудь писать, частенько всякие глупости, это игра такая, я ведь во все игры сама с собой играю, я как маленькая девочка у которой есть любимая куколка, и она всё не может с ней наиграться, а куколка любит быть нарядной, и для неё платьица есть, и можно и самой сшить, и причёсывать её очень приятно, и гулять с ней, и чай с ней пить можно, а когда засыпаешь, всегда кладёшь её рядом, на её подушку. А иногда думаешь, что эта куколка – это ты, а ты это куколка, и ты любишь играть, любишь быть нарядной, и для тебя платьица есть, и гуляют с тобой, и причёсывают тебя, и чай с тобой пьют, и когда засыпают всегда кладут тебя рядом, на соседнюю подушку. И глаза у тебя кукольные, большие и добрые, и движения неуклюжие, забавные, и очень жалеешь, что у тебя нос получился картошкой. А ещё ты любишь слушать сказки, и больше всего – совершенные небылицы, и можешь их часами слушать перед сном, уже и глаза закрываются, и сил нет, но так хочется послушать ещё, и эта небылица превращается в твой сон, и вместе с папой и мамой там живёт, они вместе тебе читают, любимыми тихими голосами, папа читает за Кота в Сапогах, а мама – за Мальвину или Дюймовочку, а ты спишь и счастливо слушаешь.
И почему мне так интересны взрослые люди, и мне кажется, что я могу говорить с ними наравне, а сверстники выглядят детьми, только что окончившими детский сад, не успевшими наиграться в машинки и всё еще наряжающими куклы дома втайне от подружек, и мне скучно с ними, а интересно с людьми на двадцать, тридцать лет старше меня, или ещё старше. Мне и мужчины нравятся в этом возрасте, такие, как Дмитрий Иванович, с таким мужчиной есть о чём поговорить, у него можно многому научиться, он многое поможет понять, он может мне много дать как человеку, как женщине. Он умеет владеть собой и своими мыслями, он может приказывать, в том числе и мне, он умеет описывать чувства, умеет понимать людей, стоит ему взглянуть на человека, и он проникает в самую глубину, я же вижу. Таким и должен быть мужчина, я считаю. Он умеет творить, он умеет сотворить настоящий шедевр, с ним я натурщица, а не художник, и это художник который пишет, украшая своей кистью, ты расцветаешь в его мазках, он не выдумывает тебя, он тебя познаёт. И хочется позировать ему днями и ночами, отдать ему себя, и не страшно, и знаешь, что он не захочет сделать тебя рабыней, нет, он превращает тебя в княгиню, равную себе. И какая злая насмешка, но такие мужчины не считают меня женщиной, он считает меня ребёнком, маленькой несмышлёной девочкой, и он прав, я это поняла, вначале я думала, что он ошибается, что я старше, а так и есть, я ещё просто не повзрослела, я теперь вижу, что мало училась, мало думала, и ещё учиться и учиться. Но мне кажется, это останется во мне и в будущем, мне не интересны сверстники, и я не знаю, что с этим поделать. Я смотрю на них, и развожу руками – когда они хоть немножко подрастут? Вот вырасту, и выйду замуж за семидесятилетнего скрипача – он будет играть мне на скрипке и рассказывать о своей молодости, прошедшей в послевоенные годы, и о своей первой любви. А по вечерам мы будем пить с ним горячий чай, я буду читать ему стихи Пушкина, каждый день по нескольку стихотворений перед сном, и он будет улыбаться и засыпать, и на душе будет такое спокойствие, такая тишина, это будет долгим прекрасным сном, лишённым тревог и забот… Шучу, конечно.