Немногие обращали внимание на то, что луна, иногда появляющаяся из мрачного ночного неба, была суровей, чем обычно, что облака, затмевающие небеса, вместе со своим унылым движением двигали историю этих мрачных событий, которые, может быть, были предначертаны судьбой. Об этом знали немногие, а кто знал, тот не мог уже ничего поделать или не хотел.
– Наумов, ты когда-нибудь спишь?
– Ты-то чего не спишь, Наталья?
В палате, где горел свет, не спал лишь один человек.
– Я на работе.
Он усмехнулся, не отворачивая глаз от окна.
– Вот это новость. А другие работают, аж храп стоит.
– Ты про санитаров? – она присела рядом на кровати.
– С тобой что-то не так. Я не буду спрашивать, но предположу, что с мужем проблемы.
Наталья отвернулась.
– Что ты за человек, лежишь тут на кровати и всё знаешь.
Он сел и погладил её волосы.
– У тебя светлая душа, как такого человека можно обижать?
Наталья повернулась и упала на грудь Андрею.
– За что, Андрюша, за что?
– Так бывает в жизни.
– Он сказал, что больше не придёт, – капли слёз падали на грудь Наумову.
– Он придёт, Наташа, завтра придёт и попросит прощения.
– Ты меня обманываешь, Андрей, так не бывает.
– Бывает, и так будет. И только смерть сможет вас разлучить. Бабушка меня маленького учила одной молитве: «Ангел мой, Хранитель мой, сохрани меня и спаси от тёмной ночки». Повтори её несколько раз, и ложись спать, а утром всё у тебя будет хорошо.
Наталья ушла, и он не сказал ей о том, что его ангел-хранитель забыл как-то забрать его из ночи, и он остался блуждать во тьме.
***
Утром следственная группа входила в кабинет Чеснокова, и наблюдала следующую картину: ухватившись за лоб, полковник читал большую папку, а рядом на столе торчала пара ботинок сорок второго размера. Гульц дремал в кресле, водрузив ноги на стол.
– Представляете, товарищ полковник, уже в милиции воруют. Пропали – чайник, кофе и сахар, а дверь закрыта, – обратился Колобов.
– Тоже мне дверь, – вскочил Гульц, доставая из-под стола чайник «Тефаль». – Вот какой придурок прячет ложку в сейф?
– Так она же серебряная, а это что, ты что ли?
– Украли! Украли! Я позаимствовал.
– У тебя же ключа нет.
– А разве там было закрыто? – зевал Гульц.
– Вы чего, ночевали здесь? – перебил диалог Вяземский.
– «Представьте себе, представьте себе». С меня, Лёша, банка кофе. Этой уже, можно сказать, нету.
– Что это вы надумали? – не унимался Вяземский.
– Вот так вот работают настоящие работники уголовного розыска, – язвил Гульц.
– Присаживайтесь, что стоите, – вмешался Чесноков.
Все расселись по привычным местам, готовые слушать.
– Начнет Гульц, – произнёс Чесноков.
– А чего я-то?
– Давай, давай, хватит тут устраивать.
Гульц встал, взяв с собой листы с эскизами, и пошёл к стене с фотороботами, насаживая на кнопки вокруг портрета Наумова разные эскизы.
– Мы с полковником Чесноковым раздобыли следующую документацию. Это научная работа одного очень умного человека, много лет преподававшего в высшей школе милиции и написавшего сотни научных работ, статей и книг. Профессора, не будем называть имени. Это его последняя работа о серийных убийцах и о Сатане.
Он подошёл к плакату и указал на непонятный рисунок лица без глаз.
– Вот этого человека видел Колобов во сне.
Все удивленно переглянулись.
– Это правда, Лёша? – спросил Вяземский.
– Да, – не отрывал глаз от рисунка Колобов.
Гульц лепил, куда только угодно оставшиеся рисунки. Он прикалывал их к деревянным панелям мебели и вообще, куда только получалось.
– Смысл этой работы – определить убийцу маньяков: возраст, психологический портрет, есть ли заболевания, которыми он страдает, и, как мы видим, приблизительный портрет. На этих портретах все лица как бы разные, но в них много общего. И вот, что самое интересное, – он указал на два листа: фоторобот Наумова и рядом приклеенный эскиз профессора, они были очень похожи.
– Впечатляет? У Сатаны такое же заболевание, как и у Наумова. Разница в том, что ему около пятидесяти лет.
– Да, так мы и вертимся вокруг этого жёлтого здания, – констатировал Вяземский. – А что там ещё интересного в этой папке?
– Самое интересное я вам уже рассказал.
– Можно сделать вывод, – констатировал Вяземский, – что у Наумова абсолютное алиби на преступления, которые мы раскрываем, но из данных исследований, которые здесь находятся, видно, что он очень сильно связан с этим делом. Знает больше, чем простой смертный, но рассказать ничего не может. С такими картинами и мистическими фактами, следовательно, предъявить обвинение не можем, а напрямую доступ к Наумову зависит от Захатского.
– Если мы не расколем Наумова, мы, наверное, так и не разберёмся в этом деле, – Чесноков бросил с отчаянием карандаш на стол.
***
Захатский, проходя по коридору, видел, как Наумов, скрестив ноги, сидит на кровати и смотрит в одну точку или вовсе закрывает глаза. Казалось бы, что-то шептал, может быть, молитвы, а может что-либо ещё.
Весь медперсонал занимался его болезнью, по одним слухам его обвиняли в многочисленных убийствах, по другим – что он террорист, а по третьим, что он вообще черте что, насколько может вообразить человеческая фантазия. Медсестры, санитары, больные много раз пытались вывести его на откровенный разговор, но это никому не удавалось. Он либо отмалчивался, либо отвечал так, что ничего конкретного нельзя было понять.
В редкие минуты, когда Захатский оставался в кабинете один, он рассуждал, закуривая сигарету: «Нет, это не нервное заболевание, это душевная болезнь».
Захатский много видел: глаза больных, одержимых болезнью, взгляды от действия уколов. Но в этом взгляде было что-то другое, чего Захатский не понимал. Но память его никогда не подводила, и он вспомнил, что был когда-то человек в его отделении с похожим выражением глаз. Да, точно, был, но вёл его не он, а другой врач. Врач, который тут уже не работает. Захатский впал в раздумье… Да, когда-то к нему привели вновь поступившего больного, которому на ночь был сделан укол, и предстояла обычная процедура. Нужна была лишь подпись больного – согласие на лечение психотропными средствами, тем более что диагноз его уже был известен. Ему нужно было пройти ВТЭК для того, чтобы получать пенсию. Было решено, кто его будет вести, в общем, ничего особенного.
– Да, да, входите.
Больной был невысок, худощав, хорошо сложен, чем-то напоминал подростка, но мешало морщинистое лицо и коротко стриженые седые волосы.
По своей обычной привычке Захатский заполнил бумаги и хотел попросить подпись больного, как собеседник его перебил:
– Где нужно подписать?
Вот откуда он помнит этот взгляд, взгляд Наумова. Человек после сильных уколов сидел с ясным, не замутнённым, но огненным взором, и глаза его смотрели куда-то в глубь человека, разглядывая всё внутри, и над чем-то посмеивались в потёмках чужих душ. Взгляд, от которого идут мурашки по телу, как от страха перед чем-то необъяснимым.
Он потянулся, чтобы подписать лист, и из-под пижамы появились многочисленные уже зарубцевавшиеся порезы на венах.
В кабинете также присутствовали санитар и лечащий врач, который уже давно здесь не работает – его фамилия была Буйнов. И он принялся задавать вопросы:
– Что за препараты употребляете, что беспокоит?
– Фобии, – краем уха услышал Захатский их диалог, занимаясь своим делом.
– Какие фобии?
– Фобии – это необъяснимый страх.
– А если поконкретней, когда, в какое время… – напрягался Буйнов.
Тогда Захатский куда-то вышел, оставив больного с его врачом.
Кто же это был?
Захатский затушил сигарету и отправился в архив.
Его старания оправдались, он нашёл Седых Александра Ивановича, и то, что писал о нём Буйнов. Человек он был большого ума. У него была большая кожаная папка, и он тоже что-то писал, читал, рисовал. Многие с ним просто боялись общаться, он как бы видел человека насквозь. Буйности в нём не наблюдалось, как признавал психиатр Андрей Игоревич Буйнов. Он был хорошим актёром, имел образование гуманитария и ему приходилось играть на сцене в одном из театров города Владивостока. Седых ходил в длительные морские путешествия по странам Дальнего Востока, знаком с культурой Японии, Китая, Индии. И главное, он лежал в одно и то же время с Наумовым. Выписался раньше, прошёл ВТЭК и покинул это заведение. Но тогда Наумов был не таким, как сейчас.
– Но почему он перестал проходить ВТЭК, ведь прошло два года?
Захатский позвонил участковому врачу по месту жительства в Грязи и попросил выяснить, в чём дело. Результат его удивил – Седых погиб. Вот такие дела.
Захатский стал проводить параллели между Седых и Наумовым.
Он, конечно, тут многое натворил, все эти драки, массовые истерии и остальные фокусы, которые запутывали дело. Но всё-таки он был добр в душе, хотя мог сильно ударить. Он не кидался, как остальные, на передачки от родственников и не испытывал постоянного чувства голода. Но его постоянно что-то заботило. Захатского интересовали глубокие перемены в этом человеке – два года назад он был не таким. Сейчас он казался намного мудрее и выглядел старше своих лет. Препараты, которые, по мнению Захатского, должны выветрить из памяти всё тяготившее, только мучили его. Он засыпал только под сильной дозой снотворных.
– Почему Наумов не делится душевными заботами ни с врачами, ни с теми, кто лежит с ним?
***
Чесноков как Станиславский мог закричать себе: «Не верю!». Он не верил, что упорство не даёт результатов. Лишь ожидание результатов своих стараний отнимало силы.
Усталость редкое чувство для Чеснокова. Его, в принципе, никто и не видел таким. Наплыв этого неприятного пагубного ощущения он всегда привык снимать проверенным для себя способом. И сейчас настал такой момент. Бросив все дела, вечером он отправился в спортзал.
Красивый дворец спорта, самый лучший в городе, как ему сказали, открыл перед ним свои двери. Он обратился к красивой администраторше:
– Спортзал.
– Вам тренажеры или ещё и спортзал?
– Ещё и спортзал.
Администратор настороженно оформляла бумаги, приглядываясь к незнакомому человеку. Чесноков поначалу не обратил внимания на её странное любопытство. Переодевшись, он прошёл в тренажерную, где ребята и девушки напрягали мышцы. Его это не привлекло. «Сначала нужно разогреться». И он отправился в спортзал.
Помещение было рассчитано под волейбольную и баскетбольную площадки, вмещая и зрителей. На нём был установлен ринг, висело множество разных груш, лежали маты. Кто разделился на пары и отрабатывал удары, кто просто лупил по груше. Здесь были не только боксёры, потому как некоторые активно работали ногами. На появление в зале незнакомого здоровенного мужика начали реагировать косыми взглядами. Чесноков, не обращая никакого внимания, подошёл к самой большой и тяжёлой груше, наматывая бинты.
Поначалу потихоньку, потом резкой и быстрой серией заставлял тяжеленную грушу отлетать в сторону и также коротким резким ударом заставлял её остановиться. Груша начала летать во все стороны. В зале образовалось затишье.
– Круто.
– Круто оно круто, только глянь, пот градом и одышка сильная.
Третий голос был надменным.
– А сейчас мы его проверим на вшивость.
Чеснокова остановил оклик.
– Эй, не хотите размяться?
На него смотрел высокий накачанный парень с двумя парами перчаток, висевшими на плече, нахальный взгляд, полуулыбка.
Самодовольное лицо парня Чеснокова раздражало. Он взял у него перчатки и пошёл к рингу. Парень был высоким и крепким, по весовой категории он намного уступал в весе, зато имел преимущество в росте и длине рук.
С самого начала было понятно, что разминаться никто не собирается. Соперник Чеснокова сделал одиночный и сильный удар в голову с удобной ему, при его комплекции, длинной дистанции. Чесноков не бросился в атаку, а наносил удары больше по корпусу, своей монотонностью вводя противника в заблуждение. Парню показалось мало ограничиться точными одиночными прострелами, и теперь он хотел проводить серии, не видя в сопернике, «Мешке», как он его назвал при ребятах, разнообразия. Он начал совершать маневры по рингу.
В зале уже никто не занимался, все облепили ограждённый канатами квадрат. Понеслись возгласы:
– Давай, Колян, сделай его.
Колян, забыв про всё и предвкушая победу, оказался в углу канатов на короткой дистанции. Чесноков не реагировал на удары в голову, лупцуя плечи и корпус соперника. Занятия штангой сделали удары медлительными, но невыносимо тяжёлыми. Колян это ощутил на себе, и теперь он жалел, что на ринге нет судьи, и он сам всё это начал. Попытки уйти в сторону заканчивались тем, что «Мешок» сильным ударом в корпус загонял его обратно. Он стал больше защищать плечи и туловище, так как они уже отзывались болевыми ощущениями, и стал понемногу опускать руки ниже. После одного из ударов руки опустились слишком низко, и за этим последовал неожиданный удар в голову, и, для контроля, второй. Больше было не нужно, так как Колян лежал без эмоций.
Чесноков протянул руки в перчатках одному из болельщиков Коляна:
– Развяжи.
Испугавшись сурового взгляда, паренёк снял перчатки с Чеснокова.
Чесноков зашагал в туалет, из носа показалась кровяная капля. Он долго тяжело дышал перед умывальником, умывшись, пошёл в тренажерный зал. Насадив побольше блинов на штангу, он принялся легко их поднимать, и лишь шипение вылетало из легких.
– Здорово это у вас получилось, Владимир Иванович. Между прочим, в нокаут ушёл чемпион области, – в углу накручивал педалями велосипеда человек в спортивном костюме, средних лет, круглолицый, с короткой стрижкой.
– Значит, слабоваты у вас чемпионы, господин Орлов, – с шипением произнёс Чесноков, не отрываясь от штанги.
– Вот что значит полковник Чесноков – не знакомились, а уже всё и всех знает.
Чесноков, не обращая внимания на улыбку липецкого авторитета, повесил штангу и присёл, вытирая пот с лица полотенцем. В тренажерном зале никого больше не было.
– Можно, Владимир Иванович, поговорить с вами на серьёзную тему?
– Говорите.
– Это место не очень подходит для серьёзного разговора. Я предлагаю нам пройти в бар.
Чесноков окинул суровым взглядом тренажерный зал, в нём никого не было и можно было бы побеседовать здесь, но он согласился на предложение. Да ему и самому хотелось смочить пересохшее после «разминки» горло.
Шустрый бармен у стойки пробежался по всем столикам, что-то шепнул посетителям, и через минуту в баре никого уже не было.
– Что желаете? – услужливо спрашивал он у Чеснокова.
– Апельсинового сока, и побольше.
– То же самое, – сказал Орлов, усаживаясь за столик.
– Так что же вы хотели, господин Орлов, и чем я мог заинтересовать такую персону?
– Мною двигают благородные побуждения, товарищ полковник. Я хочу помочь следствию.
– Я вас слушаю, – сказал Чесноков, взявшись за свой сок.
– Вы знаете, Владимир Иванович, как на ваше появление отреагировал весь город? Все замерли в ожидании громадных событий. Замерли, потому как эти события либо обрушатся на голову, либо проскочат мимо. После вашего приезда, конечно, уже никто не будет жить по старому, вернее, из-за событий, которые здесь произошли, и город ждёт развязки.
– Что вы хотите этим сказать? – Чесноков осушил бокал. Он хотел, чтобы собеседник перешёл ближе к делу.
– Начну с того, что в Липецке существовали и существуют три организации, контролирующие и представляющие криминалитет. Это спортсмены, бандиты и менты. В последние несколько лет одна из этих структур начала развиваться и расти с большой скоростью, бесцеремонно убирая на своём пути всех конкурентов, устремившись к большим деньгам. Основной бизнес, от которого получалась большая прибыль, это наркотики. С этой организацией невозможно было бороться, потому, что это были менты, и работали они под крышей закона, и у них появился лидер. Это уже не были разрозненные группы, а сильная криминальная организация, руководитель которой был засекречен. Я поначалу подумал, что это сам Асколич, но, как позже выяснилось, это не так. Ничем особо не приметный, сиделый малый Борисов Толик по кличке ББ, не славившийся большими умственными и организаторскими способностями, появляется на рынке наркотиков, вытесняя конкурентов и быстро развиваясь. Никаких разборок особо не было, просто конкурентов начинают сажать, стряпая им дела – при обысках находят наркотики, чуть ли не в холодильнике, у братков находят оружие, «запачканное в крови». И весь освободившийся рынок занимает ББ. Разбираться с ББ смысла не было, на его месте появился бы какой-нибудь другой ставленник. Большая часть этой коррумпированной организации – это работники милиции. Достоверно известно, что также имеются профессиональные киллеры. Борисов уже после первой отсидки вышел весь в наколках, как авторитетный вор. Если у него было чем гордиться, он обязательно выставлял это напоказ. Но у нашего наркобарона был лишь подержанный джип, квартира да дача, да и то всё зарегистрировано на фирму. Не сложно догадаться куда уходили огромные деньги. Со смертью ББ погибает и их главный руководитель – полковник Васютин.
– Неужели, Орлов, ты хочешь занять наркорынок в Липецке?
– Ну что вы, полковник, у меня другой бизнес.
– Знаю я твой бизнес, ты здесь готовишь вот таких плюгавых боевиков, которые в Москве держат рынки.
– Я лишь знаю, что если полковник Чесноков сядет на хвост, то придется очень туго. Но я предлагаю сотрудничество, от которого выиграете и вы, и мы.
– Не понимаю, – посуровел Чесноков.
– Вы разоблачаете ментовскую мафию, а я поставляю вам полезную информацию.
– А что с этого имеешь ты?
– Я? Вы нас не трогаете. Согласитесь, дело пойдёт быстрее.
– Если ты планируешь занять место ББ, то ни о чём мы не договоримся с тобой, Орлов.
– Ни в коем случае, товарищ полковник, у меня совсем другой бизнес. Ментовская мафия, можно я буду её так называть, развивалась в последнее время, очень конкретно подминая под себя все самые прибыльные виды бизнеса, с конкурентами не церемонились, доставали проверками, создавали административные барьеры, а если нужно, то и маски-шоу хоть каждую неделю. Некоторые сами бросали свой бизнес – жить-то хочется. И самое главное, я прекрасно понимаю, что когда-нибудь придёт моё время и время моего бизнеса. Полковник Чесноков уедет, а люди Васютина останутся. Он сам был не промах и людей подбирал под себя, злых да матёрых. От таких денег это зверьё не откажется. И лишь вы, полковник, у них преграда. Никто не посмеет тронуть человека из Москвы.
– И у тебя есть много информации, значит, для меня?
– Есть конкретный список людей, входящих в эту группировку, и я знаю, куда ездил в день перед взрывом Васютин.
– И куда же?
– В охранную фирму, которая принадлежит им, и как ни парадоксально, там произошла кража. Что украли неизвестно, так как два охранника пропали без вести, а сам Васютин помер. Список, который я вам предоставлю, конечно же, не полный, но уже что-то.
– Ладно, Орлов, будет тебе работа, – Чесноков взял листок бумаги и написал для Орлова записку. Не отрываясь от бумаги, произнёс. – А почему бы мне не подозревать тебя в смерти Васютина?
Чесноков оторвался от бумаги и прямым взглядом уставился на Орлова, выдерживая паузу.
– Мне пора, вот бумага, там же и номер факса, чем реже видимся, тем лучше для обоих, – и Чесноков пошёл в душ.
Помывшись, он набрал номер Колобова.
– Лёша, завтра с утра очкарика-хакера ко мне.
– Его с утра не получится, у него режим ночной.
– Во сколько сможешь, но чтобы завтра с ним у меня.
«Так вот оно что: идеально сработавшая адская машина взбудоражила и весь преступный мир. Интересно, что же ещё будет. То ли ещё будет»
Эх, Люмпенск! Металл-Урки!
Рядовые голодной войны,
Слякоть и грязь рынков,
С каждой обложки похоть:
– Стой, куда прешь?
– Подайте, ради Христа…
– Конфетки-бараночки…
Но среди всеобщего безумия,
Подгоняемого инстинктом выживания,
Звучит тихая мелодия,
Словно тонкая лента путается под ногами прохожих,
Замирает на ветке дерева и устремляется в высь,
И вдруг на встречу глаза,
Глаза, которые эту музыку слышат,
Глаза, в которых смеётся и плачет небо,
Значит, уходить ещё рано,
Значит, ещё есть надежда.
Постепенно, но верно Орлов начал присылать информацию. Его интересовали неординарные и непонятные преступления, в которых даже братва не могла разобраться. Кто? За что? Зачем?
На столе у Чеснокова лежало дело авторитета Степного. Чесноков думал, и у него что-то не сходилось. Как автогонщик мог так разбиться? По его мнению, к несчастному случаю кто-то приложил руки.
Бывший мотогонщик Степной приехал из города Ташкента. За полгода открыл более пяти магазинов, три ларька. Привлекался за неуплату налогов, отмазался, ранее не судим, имел связи с милицией. Имел несколько фирм, занимался куплей-продажей всего, что есть в природе – от персиков до автомобилей, имел мясные лавки в Липецке. После его смерти его жену посадили за неуплату налогов, то есть за незаконный бизнес или мошенничество.
«В голове не укладывается, как бывший гонщик умудрился слететь с дороги на сложном повороте и врезаться в столб. «Сааб» разорвало на две части. Степной с бандой сгорели. Было живое месиво железа, мяса и метала. Скорость превышала 160км/ч.».
По мнению криминалистов трудно представить, что это был несчастный случай.
«Если так рассуждать, то криминалистам ничего для работы не осталось: выгоревшая машина и обуглившиеся кости, никаких следов, и тормоза были хорошие по следам на асфальте, взрыв колеса, никаких пуль. Даже если предположить, то это недоказуемо».
Несчастный случай. Вождение в нетрезвом виде.
Самое интересное обстоятельство, которое открылось и дало повод призадуматься, было то, что центральное Черноземье просто захлестнули жестокие преступления, похожие на побоища, где в роли жертв выступали криминальные группировки. Они продолжались в течение трёх месяцев, тех самых месяцев, когда отсутствовал Наумов, сбежавший из психушки.
Иногда преступления, которые Чесноков соединил воедино, только по известным ему одному причинам, теряли под собой логику. Рука профессионала стоит дорого, тем более с применением дорогого оружия. Наряду с убийствами, имеющими под собой материальную выгоду, как разборка на Матырском, где исчезли и деньги, и наркотики, имелись и абсолютно бессмысленные. К примеру, истребление большого количества боевиков одного клана. По слухам от Орлова эти люди жестоко изнасиловали девушку, за что и поплатились.
Где объяснение? Киллеры – Робин Гуды?
Чесноков принялся мять свой крепкий лоб. «Слишком уж достали совпадения с этим мистическим безумцем».
Убийство, возведённое в искусство, страх и смерть, приравненные к поэзии жестоких стихов, бойни как художества, написанные кровью, обезумевшим творцом. Мешанина в голове от большого количества листов, в которых описывались различные преступления, будоражила мозг полковника. Картины преступлений вырисовывались, как наяву. Изощрённость лишь добавляла колорита и красок. Почему-то многолетний опыт работы среди этого всего не притуплял восприятия и не заставлял относиться к этим преступлениям как к суровой обыденности нового времени, а, наоборот, обострял и пугал. Чувство, необъяснимое простому человеку, которое можно ощутить шкурой старого сыщика. «Так не бывает, чтобы не оставалось ничего. Человек не может не оставлять следов, потому что он не летает, он ходит по земле своими ногами, так же и преступления, должны оставлять улики, нельзя же всё свалить на попустительство милиции». И сходства во всех этих столь не похожих делах – это жестокость и отсутствие каких-либо зацепок
Поэзия, художество, искусство…
«Ни одно из дел так и не раскрыто, безнаказанность, как правило, притупляет бдительность, придает наглости. разнузданности. Многие серийные преступники на этом и попадались: ошибались, повторялись и вляпывались. Правда, никто и не пытался объединить эти дела в одно или провести параллель, а просто констатировали повышение уровня преступной деятельности в регионе».
Стоп. Мысль яркой вспышкой прокатилась где-то вдалеке и осталась мерцать тяжёлым бременем. Он протянул руку к телефону
– Маликова ко мне.
Неужели все срастётся?
И потекли мучительные минуты ожидания
***
К концу рабочего дня Костя появился в кабинете Колобова изнурённый и хмурый
– Привет, бездельники. Чаем кто-нибудь угостит?
– Обязательно, – Вяземский попытался расчесать свою шевелюру. – Только к Чеснокову зайди, он весь телефон оборвал.
–Ты кстати, что такой заезженный? – Приподнял очки без стёкол Гульц.
– Да опять меня полковник в психушку отправил, а это место у меня уже вот где, – Костя сделал жест рукой по горлу
– А ты там себе ещё местечко не подыскал, тихое, спокойное, природа, правильное питание, – язвил Вяземский, листая газету. – Да, и на себе не показывай, примета, говорят, плохая.
Костя сбросил куртку, ничуть не повеселев.
– Пойду, отчитаюсь.
– Стой, – крикнул Гульц вдогонку. – Что опять надо было в Плеханово? Что там Чесноков опять задумал, и, гад, даже не поделился?
– Потом, – угрюмо сказал Маликов и вышел.
– Действительно, плохо влияют на капитана такие заведения, прямо аллергия какая-то, – удивился Главный аналитик. – Или тут ещё что…?
Вяземский теребил усы:
– Да я вообще замечаю, что Костя мало улыбается, мрачный какой-то. Может неудачи на любовном фронте? Там ведь как: одно сражение выиграл, другое проиграл. А вообще в отпуск ему надо, куда-нибудь в Крым. Я вообще думаю, что в этом Липецке хорошей погоды не бывает.
– Мне всё же не дает покоя, что там опять мозгует наш бугор? – Гульц надвинул очки обратно.
***
У двух ручек были напрочь отъедены колпачки, и поэтому Чесноков специально не покупал дорогие, ни одна из них никогда не доживала до финала, они просто портились. Информация от Маликова разгоняла мысль дальше.
В первое попадание в психушку Наумова, всё же был некий Седых, художник. Писал иконы, запомнился многим. Его творенья, написанные цветными карандашами, висят в некоторых кабинетах врачей до сих пор. Он выписался раньше Наумова, а спустя неделю сбегает и наш писатель. Далее выясняется, что Седых погиб, сгорел в собственном гараже из-за взорвавшегося баллона при сварочных работах, почти через четыре месяца после выписки. «Очень интересно». Второй поход Наумова в стены «жёлтого здания» примерно в это же время. Его состояние резко отличается от того что было – депрессивный, горестный, с мыслями о самоубийстве. И что же это? Всё просто совпало, и нет никакой связи? И то, что художник погиб, конечно же, большая липа, обгорелый труп вряд ли вообще кто-либо идентифицировал. Россия – родина попустительства и разгильдяйства. И, безусловно, между ними, двумя безумцами, есть неведомая связь, потому и взбесился один, когда в городе появился другой. «Вот такая катавасия. И пусть только Гульц мне попробует запудрить мозги теориями да абстракциями, не поверю».
Он поднял трубку телефона:
– Где Гульц?
– Дома наверное, товарищ полковник, время-то девятый час.
– Кто говорит?
– Дежурный, товарищ полковник.
Чесноков шагал домой по тёмной улице, и даже здесь его не отпускали мысли: «Из логова Васютина что-то украли».
Он дошёл до номера Гульца, постучал, подождал и пошёл к себе.
«Дождёмся утра».
***
В дверь кабинета бесцеремонно, без стука ввалился Гульц. В руке у него был перочинный нож. Он с непроницаемым лицом шёл на Чеснокова, брови полковника поползли вверх.
Гульц плюхнулся на стул, показал пальцем:
– Тихо.
И принялся раскручивать телефон, разобрав трубку, он указал на посторонний предмет всё тем же ножом, и закрутил всё назад, встал и пошёл к двери.
– Вас вызывают, Владимир Иванович, – и вышел.
Они все вышли на улицу – Чесноков, Гульц, Маликов и Вяземский,
На улице была пасмурная погода, мелкий смог, а под ногами образовывалась коричневая каша из воды, снега и песка.
– Ну что, – расставил ноги Гульц, как капитан военного судна.
– Костя, – обратился он к Маликову.
– Светиться не стал, не исключено, что в гостинице не только прослушка, но и даже могут писать видеоизображение.
– Вяземский, – спросил дальше Гульц.
И старший следователь прокуратуры начал отчитываться как новобранец:
– Кабинет Колобова тоже на прослушке, камер нет.
– Итак, что мы имеем: все мобильники, все машины, все кабинеты, гостиница прослушиваются. Оборудование самое современное. Вот так, Владимир Иванович. У ментов нет денег на такое оборудование. Я тебе могу сказать, сколько нулей в цифре, которую всё это стоит и чей президент нарисован на этой зелёной купюре. Вопрос – тогда кто?
Чесноков сдвинул брови:
– А здесь мы можем разговаривать?
– Сомневаюсь, – не моргая, сказал Гульц, – мне не нравится микроавтобус, стоящий у нас за спиной.
– Тогда командуй ты, специалист хренов, где собираемся и как. Тогда и будем разговаривать.
– Валите все по своим рабочим местам, я всё сделаю, и Колобова с собой не брать.
– Как и Колобка…, – вырвалось у Маликова.
– Не бестолковься, Костя.
***
Гульц ходил по маленькой комнате, где в окне сквозь грязную занавеску были видны лишь ноги идущих взад-вперед людей. В руках у Гульца был какой-то прибор. В маленькую дверь, матерясь и вытираясь от пыли, влезал Чесноков.
– Ну и место нашёл, конспиратор, блин, и присесть-то негде, грязь одна.
– Морду-то не вороти, а то насидишься ещё. Вас, как котят, разводят. По-моему, дядя Вова, ты забыл нам кое-что рассказать.
– И правильно сделал! А то бы прослушали! Как ты только обнаружил-то всё?
– Кверху каком, рассказывай.
– Васютин – это был главный мафиози города. Рассказал мне это другой мафиози, поменьше.
– А теперь, кто за нами пасёт? И поподробнее, – спокойно сказал Гульц, не отрывая глаз от прибора.
Горел фонарь «летучая мышь». Обсуждение шло долго, и никто не знал, сколько оно ещё продлится, но фраза Чеснокова оказалась последней.
– Еду в Москву к Архипову.
– Стоп, – прервал Гульц, увидев что-то на приборе. – Разбегаемся.
***
За что меня убили?
Может, заблудился в других мирах.
Одиночество – лекарство, мне поможет.
Медленно сквозь стены в комнату вползает страх
И тоска, паскуда, душу гложет.
И не в силах мне ответить вам, как всё это было.
Но я знаю – мне не всё равно.
И имею ль право я задать вопрос:
– За что меня убили?
Не каждому понять дано.
За что разрезана душа частей на десять, или восемь?
Зачем тогда вы не спросили, когда меня убили.
Зачем лишь после похорон сознанья
Мне кто-то задаёт вопросы.
– Бог мой, за что меня убили?
Не каждый человек от боли из глаз слезу уронит
Не знал, что страшно видеть то,
Как заживо тебя хоронят.
Ерохин, обойдя отделение, поговорил в коридоре с больными, которых он хотел видеть, и с теми, что жалобно просили отменить уколы, пресмыкающимся видом показывая как им плохо от них.