Случаются в жизни явления, иногда необъяснимые с точки зрения обычного разума, и лишь по истечении времени, если повезет, мы иногда обретаем прозрение и способность дать им сколько-нибудь рациональное объяснение. По моему мнению, необъяснимых явлений не бывает. Всё можно объяснить, пусть ошибочно, но, по крайней мере, достаточно для себя самого, нужно лишь иметь желание и терпение сделать это. В Москве, в одном из самых больших городов мира, загадочные явления происходят не менее часто, чем в других мировых столицах, а может быть, и еще чаще, благодаря нашему в некотором роде уникальному менталитету, который мы и сами себе объяснить не можем.
Совсем необязательно это должны быть летающие тарелки, неизвестные компьютерные вирусы или внезапные проблески разума у власть предержащих. Нет, речь идет о другом. С обычными людьми тоже происходят весьма странные события.
Уж куда, так сказать, обычнее был некто Олег Палыч Сысоев? Российский джентльмен около пятидесяти лет, вальяжный, среднего роста, с интеллигентным, немного вытянутым лицом. Умный, начитанный, некурящий, в меру пьющий, женатый. Несмотря на то, что работал Олег Палыч в старейшем, но давно не имеющем прибыли Научно – Исследовательском Институте, естественно, секретном, жил он не то чтобы обеспечено, но приемлемо. Всегда, хотя и должность его была невысокая, можно было занять у него полтинник до получки, всегда он был приветлив, подтянут, розовощек. И вообще он выглядел как-то по-европейски, словно только что прибыл для обмена опытом из американского или французского оборонного ведомства. Непонятно, как ему удавалось поддерживать в столь непростое время достойную жизнь, но, тем не менее, это получалось, и не только не раздражало менее удачливых сослуживцев, но даже вызывало к нему если не расположение, то уважение – точно.
С чего всё началось? Как это часто бывает, с ничего не значащего события. Просто Олег Палыч однажды утром сел в автобус, чтобы доехать четыре остановки до своего института. Дело было зимой, в солнечный, безветренный морозный день, и настроение у научного сотрудника «ящика» соответствовало погоде.
Он стоял, взявшись рукой за поручень, и смотрел в замутненное инеем окно, думал о чем-то. Вдруг Олег Палыч резко повернулся, нетвердыми шагами, словно был пьян или болен, прошел к выходу и покинул автобус на третьей остановке, не доехав до института. Никогда за двадцать пять лет работы в институте он не выходил здесь. Он, способный, благодаря развитому мышлению, объяснить всё на свете, не мог бы сказать даже приблизительно, что побудило его поступить подобным образом. Ведь он почти никогда не опаздывал в институт, даже когда зарплату перестали платить совершенно и на дисциплину стали смотреть сквозь пальцы.
Олег Палыч вышел, осмотрелся, сощурившись от яркого света. Ничего необычного в том месте, где он сошел, не было. Остановка автобуса находилась на пустынном пятачке, удаленном от учреждений и предприятий. Перед ним тянулась длинная, широкая алея, утыканная в два ряда черными безжизненными деревьями. Между ними пролегала заледеневшая тропинка, вдоль которой покосившиеся скамейки напрасно призывали зевак посидеть на них. Час был ранний, температура воздуха не располагала к прогулкам, поэтому никто на скамейках не сидел и не прохаживался по аллее. Олег Палыч стоял посреди тропинки совсем один, озабоченный и немного растерянный. Он не понимал, какого лешего здесь забыл.
Но и уйти он тоже не мог. Непонятная сила не давала ему сдвинуться с места, заставляла его глубоко вдыхать крупными ноздрями красивого, с горбинкой, носа морозный воздух.
– Так. Нужно двигаться, иначе я окоченею и опоздаю на работу, – сам себе сказал Олег Палыч и сделал шаг к остановке. Вернее, полшага. Не больше.
Он чувствовал одно – что сейчас представляет собой кусок металла, а под его ногами, в земле, подо льдом – лежит огромный магнит. Ноги его стали тяжелыми и непослушными, хотя голова работала ясно.
– Съел я что-нибудь утром не то, что ли? Что происходит? – с тревогой подумал Олег Палыч. – Весьма, хм, любопытное проявление вхождения в старческий маразм.
Он стоял так минут пятнадцать, пока уши и щеки не начали активно просить пощады, напоминая, что январь – отнюдь не май. Олег Палыч, сняв перчатки, сильно потер ладонями скованное морозом лицо и мысленно заругался матом. Вслух он не ругался никогда, за исключением единственного давнишнего случая, когда подонки снимали с него замшевую куртку в темном переулке.
Наконец, в ногах снова появилась легкость, и он чуть не упал от неожиданности. Теперь он мог идти, и сейчас же побежал к автобусу, подошедшему к остановке как по заказу. В то утро он опоздал на полчаса. Никто ему, конечно, ничего не сказал, хотя многие сотрудники посмотрели на него удивленно – не в правилах Олега Палыча приходить не вовремя. Должно быть, что-то случилось. Ведь и с ним, этаким вальяжным счастливчиком с европейской внешностью, что-то же может случиться.
Конечно, Олег Палыч никому не стал рассказывать о том, что задержало его в пути, но воспоминания о нелепом событии не выходили у него из головы. Он пытался найти ему объяснение – и не мог.
На обратном пути он прислушивался к своим ощущениям, когда автобус проезжал это место, но ничего странного в себе не обнаружил, если не считать внезапного головокружения, которое тут же прошло. Его Олег Палыч отнес на счет обычной усталости после работы. В седьмом часу вечера за окном было совершенно темно – аллея не освещалась. Олег Палыч немного успокоился – возраст всё-таки, мало ли что – давление скакнуло, замедлился приток крови к голове. Всякое может случиться. Нужно сделать выводы – больше бывать на свежем воздухе по выходным, делать физические упражнения, к врачу заглянуть. И всё будет о-кей.
Но на следующее утро повторилось то же самое! Правда, погода испортилась. Вместо искрящегося снега его взору предстала унылая серая масса, метель застилала глаза и заставила поднять воротник. Но так же, как в прошлый раз, Олег Палыч стоял, как монумент, на одном месте, не в силах уйти прочь. Продолжался этот тихий кошмар не более пяти минут, затем невидимый магнит отпустил, и Олег Палыч побежал к остановке. Только автобус пришел далеко не сразу, и несчастный научный сотрудник совсем продрог. Он, как всегда в такие минуты, очень пожалел о том, что продал свою старенькую «Волгу». Сидел бы сейчас в тепле и в ус бы не дул.
Автобус всё же приехал, но на половине дороги между остановками тяжело выдохнул и остановился. Пока водитель возился с мотором, сонные пассажиры безразлично глазели в окно и друг на друга. Никто не высказывал недовольства, никто нервно не смотрел на часы, как обычно бывает во время непредвиденных задержек. Все ехали в «почтовые ящики», в изобилии выросшие в этом районе тридцать лет назад, давно свыклись с коматозным состоянием российской науки и никуда не спешили.
Олег Палыч опоздал на работу почти на час, и снова ему никто ничего не сказал. Только Елена Львовна, машинистка в летах, молча покачала головой. Должно быть, ей не понравилось, что на ее глазах рушился последний оплот стабильности и порядка в их некогда могучей организации. Когда-то у Олега Палыча был с ней, дородной карельской красавицей, даже некоторый романчик, о котором теперь ни он, ни она почти никогда не вспоминали.
Но сам Олег Палыч встревожился не на шутку. Он привык быть человеком относительно независимым – в суждениях, поступках, в личной жизни. Никаким магнитом не удалось затащить его в партию. Не то чтобы он был диссидентом – нет, но еще одну степень ограничения свой свободы принять не хотел. И, кажется, ничуть от этого не пострадал – за границу пускали, квартиру и машину он получил в порядке очереди. Правда, в должности его перестали повышать, но Олег Палыч был не тщеславен, работу свою любил и по данному поводу никогда не переживал. Не всем же быть генеральными конструкторами. Достаточно того, что до генерального дослужился его отец, Павел Николаевич Сысоев, что стоило старику одной Государственной премии, двух инфарктов и места на Ваганьковском кладбище рядом с известной балериной.
Отец был человеком строгим и властным, его уважали и побаивались не только в институте, но даже в министерстве науки. Взгляд его глубоко посаженых глаз гипнотизировал людей, заставлял их подчиняться его воле, плясать под его дудку. Но вот свободу единственного сына он не ограничивал никогда. Олег сам пришел в институт отца после университета, как ученый-прикладник подавал надежды, защитил кандидатскую. И всегда своей свободой, привитой с детства, дорожил, будто ценной материальной вещью, наследством, доставшимся от предков.
Но тут ограничение свободы было налицо! И Олег Палыч, не находя объяснения загадочному явлению, решил бороться с его влиянием.
Утром он проехал на метро лишнюю остановку и сел в другой автобус, чтобы подъехать к институту с другой стороны. Но выйти из автобуса у родной проходной с залепленными снегом, однажды застывшими на полуденном времени часами он не сумел. Та же сила заставила его проехать лишнюю остановку в другом направлении, выйти на проклятом месте и простоять там добрых тридцать минут. Опоздал на работу Олег Павлович на полтора часа, выглядел нездоровым и ушел пораньше. Дома он лег в постель, поставил градусник, напился горячего молока и дурно пахнувших капель. Что-то нужно было делать, но что?
Прикинувшись больным, на следующий день он вообще на работу не поехал. Но перед обедом, не обнаружив дома хлеба (жена уехала в Рязань к родственникам), он всё же вышел из дома, и снова не смог противиться притяжению магнита. Повинуясь адскому зову, он против своей воли, совершенно парализованной, доехал до того самого места, простоял почти час на ветру и действительно заболел – сильно простудился. Неделю Олег Палыч лежал с высокой температурой, из дома не выходил и был в душе рад тому, как сложились обстоятельства. По крайней мере, теперь-то уж появился шанс, что магнит его отпустит навсегда! Не менять же, в самом деле, работу из-за нелепого явления природы!
Но когда Олег Палыч выздоровел и повторил утром привычный путь, он опять вышел на пустынной остановке. Только, к его ликованию, уже не стоял на одном месте, а степенно прошелся вдоль аллеи, посидел на скамейке, поковырял палочкой снег. С удовольствием закурил бы, если б не бросил десять лет назад.
На работу он приехал в хорошем расположении духа, шутил, много сделал полезного. Олег Палыч был уверен, что влияние магнита сходит на нет. И его предположение подтвердилось. Больше он не выходил на этой остановке, только когда проезжал мимо, сердце начинало стучать чаще, и всего его охватывало необъяснимое волнение. А однажды ему показалось, что какая-то знакомая фигура в пальто стоит к нему спиной на том самом месте, неподвижно и прямо. До боли защемило в груди и сойти захотелось нестерпимо. Но Олег Палыч отвернулся, взялся за другой поручень и, моргая вдруг ставшими влажными глазами, пересилил себя. Двери закрылись, автобус поехал дальше. Впрочем, и эти симптомы вскоре исчезли. Только думал иногда Олег Палыч, – что же это за фигура почудилась ему на месте магнита? Почему она показалось ему такой знакомой, если не сказать – родной?
Позже, на февральском мужском празднике, Олег Палыч случайно узнал от сослуживца, старейшего в институте, что после смерти Павла Николаевича новое руководство приняло решение установить ему небольшой памятник-бюст на аллее. Но времена наступали тяжелые, денег у фирмы оставалось все меньше, и о строительстве памятника пришлось забыть. И даже первый закладной камень убрали.
С тех пор бывал Олег Палыч на аллее не раз – по субботам. Бродил там, думал, вспоминал отца, но – уже по своей воле.
март 1999
– Опять хочу в Париж!
– А что, уже был?
– Нет, уже хотел!
(советская народная шутка)
Париж был как Париж. Тот, кто там был, вспомнит его сейчас же, тот, кто не был, вроде меня – представит. Вот такой он, все правильно. Тогда притягивали желтки солнца умытые стекла витрин, дышала, меланхолично отражая небо, змея Сены. По раскаленному асфальту, как по сковородке масло, катились «Ситроены», «Мерседесы», «Хонды» и прочие звери города. Вдалеке вздымалось ввысь восставшее металлическое кружево Эйфеля.
А на узенькой, очень чистой и уютной улице стояла маленькая и миленькая девушка с чуть-чуть припухшим личиком и длинными волосами цвета спелого каштана. Ее хорошенькие губки шевелились, а глазки беспокойно бегали. Человек от природы любопытный и, к тому же, обладающий острым зрением, мог бы с другой стороны улицы, не привлекая внимания девушки, прочитать объявление, вывешенное на солидной деревянной двери, которое и заинтересовало прелестную молодую особу:
«Профессор мадам Бунуоль. Гинеколог. 2-й этаж. Прием с 11.00 до 19.00».
Прочитав объявление раз, наверное, десять, хотя, надо полагать, она прекрасно знала, чем занимается мадам Бунуоль, девушка обернулась и, должно быть, не заметив Вас, постороннего наблюдателя, вошла в старинный темный подъезд. Она поднялась на второй этаж и нажала кнопку звонка. Звонок ласково тявкнул, как приветливый пес, и девушка втянула голову в плечи. Спустя минуту тяжелая темная дверь отворилась, и девушка увидела симпатичную лохматую…женщину лет тридцати пяти – сорока. Женщина улыбалась так по-домашнему тепло, что смущенной донельзя девушке тоже ничего не оставалось, как улыбнуться.
– По-моему, еще нет одиннадцати, – сказала женщина и расстегнула две пуговицы платья, – уф, как жарко! Впрочем, если вам не терпится поговорить со мной, проходите, конечно, нельзя же ждать на такой жаре. Я полагаю, это с вами я разговаривала вчера вечером по телефону?
Девушка покраснела, что послужило ответом утвердительным.
– Сколько же вам лет? – спросила женщина, склонив голову на бок и прищелкнув языком.
– В пятницу будет восемнадцать, – пролепетала девушка.
– А в пятницу какого, простите года? – засмеялась мадам Бунуоль. – Проходите в кабинет, налево. А я переоденусь.
Девушка прошла в небольшую комнату с низкой кушеткой, книжными полками и внушительного размера столом. Она присела на край кушетки и вздохнула, а антикварные часы известили о том, что на город навалился полдень, и мадам Бунуоль, следовательно, слукавила, не обнаружив часов на руке девушки. В такой день никому не хочется слушать скучные исповеди.
За стеной кто-то играл на рояле, легко и бестолково – доходил до середины мелодии и начинал сначала. На балкон напротив вышел армянин с волосатой грудью, потянулся, заметил девушку (окно кабинета было открыто настежь), зачем-то погрозил ей пальцем, и скрылся в своих апартаментах. К окну рядом с балконом подошла молодая рыжая женщина в одних трусиках, показала ленивой разомлевшей улице большую грудь и белозубую улыбку, и растворилась в полумраке комнаты. Хотелось холодной кока-колы, снять блузку, и, конечно же, любви.
Но идиллия вскоре кончилась, и девушке пришлось вспомнить о цели визита. Вошла мадам Бунуоль; теперь она была причесанная и в белоснежном халате, надетом на голое тело. Она старалась выглядеть серьезной, что ей удавалось, можно было бы сказать, если бы не негаснущие искорки в уголках умных серых глаз.
Мадам Бунуоль присела за стол и сдавила щеки ладонями, облокотившись о стекло. Несколько секунд она, не мигая, смотрела на девушку, затем сказала:
– Итак, начнем. Мне, разумеется, не интересно знать вашей фамилии, не нужен мне и ваш адрес. Но хотелось бы услышать ваше имя. Вас зовут?…
– Жанет, – еле слышно произнесла девушка.
– Ну что же вы так сразу? – покачала головой молодая женщина, пряча невольную улыбку, для чего вытянула губы, – я еще не спросила вас ни о чем, что могло бы вас смутить. Ну, а теперь давайте начистоту. Вы хотите сделать аборт?
– Я на втором месяце, – совсем расстроилось юное создание, – я слышала, что еще можно…
– На втором месяце, – медленно повторила мадам Бунуоль, – значит, вы вкусили любовь в конце мая. Скажите мне…скажите…вот вы познакомились с мужчиной, он вам понравился, вы легли с ним в постель.
Женщина – врач в упор смотрела на Жанет, которая только хлопала ресницами.
– Вы хотя бы получили удовольствие? Это было сладко?
Реснички девушки – хлоп-хлоп, и – вниз.
– Да, тихо ответила она, – это было как во сне.
– Во сне, милочка, такого, что произошло с вами, не случается. И так, вы насладились, оделись, и один из вас ушел.
– Нет, почему же? – вдруг возразила девушка. – Мы были вместе весь день. И никуда не ходили после…
– Значит, это произошло утром, – кивнула мадам Бунуоль. – Так. А о том, что ваш любовник может стать отцом вашего ребенка вы, конечно, не думали?
– Он сказал, что не стоит ничего бояться, – почти шепотом произнесла девушка.
– Ну конечно! – всплеснула руками женщина, – он вам сказал! – лицо ее вдруг стало сердитым. – Он сказал, что это так необычайно, неописуемо! После всего вы его, конечно, не видели. Но адрес-то его вы помните? Или вы занимались любовью в вашем доме? А может быть, мсье так вскружил вам голову, что вы вовсе позабыли, в каком городе все происходило?
Девушка вдруг резко встала и направилась к выходу.
– Между прочим, я хочу вам помочь, крошечка, и больше ничего, – уже спокойно сказала мадам Бунуоль. – И я вовсе не думала над вами издеваться. Он был красив? Молод? Силен? – быстро спросила женщина. – О господи, неужели вы думаете, что я уже настолько безнадежно стара, чтобы понять вас?!
Девушка вернулась и снова присела на край кушетки.
– Он был… – начала она, – не очень молод, но такой… такой… Я любила его.
– А сейчас разлюбили? Да? – улыбнулась мадам Бунуоль.
– Нет, мадам Бунуоль, – кротко ответила девушка. – Просто я…понимаете, я не хочу доставлять ему неприятности. Он уехал в Америку преподавать в университете. Он историк. У него…он женат. А я…мне так хотелось быть с ним вместе…я обманула его.
Мадам Бунуоль вдруг задумалась о чем-то, отвлеклась, но спустя минуту, тряхнув головой, снова стала собой.
– Ах, вот оно что. Значит, он спрашивал вас на ушко, потом, может быть, даже нежно тряс за плечо и, дико смущаясь, задавал щекотливые вопросы, а вы сказали ему, что все в порядке?
– О чем вы? – не поняла девушка.
– Вы сказали ему, что приняли таблетки, так? – напрямик спросила мадам Бунуоль.
– Да, – одними губами произнесла девушка.
– Неужели никак нельзя было повременить совсем немного? Ну, сбегать в аптеку, попросить его порыться в тумбочке жены, наконец.
– Это произошло в моей квартире, – сказала девушка, – а на моей улице нет аптеки.
– И теперь, пока ваш любимый в Штатах, вы хотите замести следы вашего преступления?
– Мне очень тяжело, мадам Бунуоль. Я не понимаю, что со мной случилось, – еле дыша, пролепетала девушка, – но я знала, на что иду…
– Вы его студентка? Откуда вы его знаете? – спросила мадам Бунуоль, вытирая пот со лба.
– Но зачем это вам? – вскинула девушка свою хорошенькую головку.
– Если вы пришли сюда, то должны отвечать на мои вопросы! – жестко произнесла мадам Бунуоль, резко проведя ребром ладони по столу.
– А у него не будет неприятностей?
– Боже мой, можно подумать, что мне больше делать нечего, как устраивать неприятности любовникам моих пациенток? Ну, если хотите, не отвечайте.
– Мы познакомились на улице, – задумчиво проговорила девушка, и ее напряженное личико разгладилось. – Знаете кафе на углу, под открытым небом, недалеко отсюда? Я сидела одна и ела мороженое, а он стоял у ограды и смотрел на меня. Его все толкали, как мальчишку, а он не замечал. Наконец, примерно через полчаса, он подошел к моему столику, раскрыл портфель и достал из него мятый букет ярко-красных роз. Я, конечно, сначала лишилась дара речи, и как-то незаметно он вовлек меня в беседу. Я плохо помню, с чего он начал. У меня в голове был туман, как будто я выпила крепкого вина. Кажется, он спросил, как часто я бываю в этом кафе. Я ответила, что часто. А он сказал, что несколько дней смотрел на меня, когда проезжал мимо – выходил из машины и смотрел издали. И лишь сегодня решился подойти и заговорить со мной. Мы вышли из кафе вместе. Он возил меня за город – у него такая красивая большая синяя машина, с четырьмя круглыми фарами! И он все говорил, говорил… Рассказывал про себя, про свою жизнь. Рассказал, что недавно вернулся из Мексики. Его было интересно слушать. Мы стали встречаться… Он удирал из университета, сбегал с лекций, как плохой студент, чтобы встретиться со мной. Иногда сказывался больным и уходил на весь день. Так продолжалось две недели! А потом я узнала, что он уезжает, и пригласила его к себе…
Мадам Бунуоль, слегка раскачиваясь, двигалась по комнате, пока девушка рассказывала. Иногда она обхватывала руками голову и сильно надавливала на виски, морщась при этом, но, если бы заметил посторонний наблюдатель, слегка, может быть неосознанно, улыбаясь. Прошло довольно много времени, прежде чем она заговорила:
– Можете не продолжать. Красивая машина, хороший костюм. Немножко неловкий, но очень приятный, располагающий к себе. Худощавый, но мускулистый. Ну, продолжайте. Что было у вас дома? Как все это было?
Девушка слегка удивленно посмотрела на мадам Бунуоль, которая, казалось, была странно возбуждена.
– Ну, говорите же? Он сам вас раздевал?
Девушка опустила голову и задумалась – должна ли она отвечать на этот вопрос?
– Да, мадам Бунуоль. Сколько вам платить?
– Да погодите вы платить, – махнула рукой мадам Бунуоль, – может быть, вы вовсе не беременны. Кстати, дети у вашего прохвоста есть?
– Не надо о нем так.
– Я спросила о детях
– Он немного рассказывал мне о сыне, мадам Бунуоль. Его сын учится сейчас в Гамбурге.
Мадам Бунуоль помолчала, будто не решаясь задать еще один вопрос. Наконец, она спросила:
– Ну а про жену-то он рассказывал что-нибудь?
– Нет, ничего.
– Совсем?
– Кажется, он сказал, что она сносно готовит.
Мадам Бунуоль устало протерла глаза. Ее веки покраснели. Черт знает сколько минут они, две женщины со своими мыслями, сидели молча. Затем старшая встала из-за стола, вздохнула, подошла к Жанет и нежно взяла ее руки в свои.
– Надо раздеться, – обреченным голосом произнесла она. – Буду тебя смотреть.
Девушка беспокойно покосилась на дверь.
– Я одна, – сказала мадам Бунуоль, – стыдиться тебе некого. Эх ты! Ну, если хочешь, я отвернусь.
Мадам Бунуоль смотрела в стену и покусывала губу, пока женщина полутора месяцев от роду шуршала одеждой. По наступившей тишине врач поняла, что можно поворачиваться. Девушка стояла, скрестив руки на груди, словно в холодной деревенской бане, как будто не было двадцати восьми градусов в тени.
– Ложись, – сказала мадам Бунуоль и усмехнулась – не то нечаянно, не то нарочно. Она пристально, с интересом рассматривала обнаженную Жанет. Да, эта девушка достойна любви. Лежит, а сама в сторону смотрит. Мадам Бунуоль едва коснулась ладонью щеки девушки. И застыла на месте, представляя что-то… Минуту спустя она встряхнула красивыми пышными кудрями и начала осмотр.
Потом девушка, сопя, одевалась (о боже, зачем ей понадобилось надевать бюстгальтер в такую жару!), неловко путаясь в тонком белье, а мадам Бунуоль делала пометки в своем рабочем блокноте. Иногда она бросала быстрые взгляды на полуодетую жертву страсти и тихонько вздыхала.
– Деньги за осмотр при вас? – спросила она, нервно подергивая лицом.
– Да, конечно, – ожила девушка, – сколько?
Мадам Бунуоль назвала сумму.
– Когда мне прийти? – спросила девушка, застегивая последнюю пуговицу.
– Зачем?
– Но ведь я пришла, чтобы избавиться от ребенка, – удивилась Жанет.
– Не торопитесь, милочка, все в вашей жизни может измениться, поверьте мне, – вдруг нежно сказала мадам Бунуоль. – А впрочем, не знаю, не знаю. Конечно, это ваше дело. Не мое. Не мое, – повторила она после некоторой паузы. – Приходите четырнадцатого. Или нет, лучше на следующей неделе, семнадцатого. Обещают, что жара спадет, вам будет легче перенести это.
– До свидания, – сказала девушка, – значит, до понедельника?
– Дверь не забудьте захлопнуть, слышите?
Девушка почему-то медлила. Что-то заставляло ее стоять на месте и смотреть на мадам Бунуоль.
– Ну, идите, идите, Жанет, – замахала на нее женщина. – Сейчас приму ванну, чего желаю и вам. Что еще? В следующий раз применяйте, пожалуйста, таблетки. Могу вам дать.
– Спасибо, у меня есть, – улыбнулась девушка.
– Сейчас-то, как раз, они вам не нужны. А вообще, всегда носите с собой. Ну…счастливо.
Мадам Бунуоль долго сидела за своим рабочим столом, курила, щурилась от дыма. Думала о своем. Совсем расстегнулась, обмахиваясь журналом. Потом решительно сняла трубку и набрала номер.
Это Харрисонбург? Будьте добры, позовите профессора Поля. Что? У вас их два? Того, который на историческом факультете. Ну, конечно, француз! Что? Это Медиссон юниверсити? Так бы сразу и сказали! Извините.
Она набрала номер еще раз.
– Это Медиссон юниверсити? Будьте добры, попросите Поля Бунуоля. На занятиях? Передайте, что ему звонили из Парижа. Как это кто? Его жена! Как это, по какому вопросу? А какое вам дело?
Примерно через час в квартире мадам Бунуоль, которая уже успела принять ванну, зазвонил телефон.
– Алло! Я тебя хорошо слышу. Зачем звонила? Я хотела тебе сказать…я хочу тебе сказать, Поль…что ты забыл взять бритву. Что значит «не в лесу»? Ты так рассеян, что можешь просто не обращать внимания на собственную физиономию. Уже купил? Японскую? Да, у меня все в порядке, конечно. И сын здоров, звонил позавчера. Да, только поэтому и звонила. Не могу же я допустить, чтобы мой муж был посмешищем! Подумать только! И как это ты умудряешься со своей неряшливостью романы крутить? Да ничего я не имею в виду. Да, конечно, ты почти святой. И правда, Поль, кому ты нужен кроме меня и Антуана? Ты же совсем старый. Ну ладно, ладно, пока. Звони почаще. Что? Ах, вот как, ты еще и смеешь говорить мне, что я тебя незаслуженно обвиняю? А ты знаешь, зачем я тебе на самом деле позвонила? Чтобы сказать, что ты негодяй. Вот так. Аргументы? Ты помнишь хрупкую девочку из кафе на углу? Молчишь? Между прочим, она приходила ко мне, чтобы избавиться от твоего ребенка. Сегодня. Нет, я в здравом уме. Я до сих пор практикующий врач, а жизнь подносит иногда сногсшибательные сюрпризы, Поль. Опять молчишь. Что ж, давай помолчим вместе.
Мадам Бунуоль склонилась над трубкой, ее плечи вздрагивали.
– Что теперь будем делать? Интересный вопрос! Не знаю. Что? Ах, ты раскаиваешься… Да не говори ты ничего, не надо. Я знаю, что ты любишь меня, и это было просто минутное наваждение. И поэтому спокойно спать этой ночью ты не будешь. Пусть это послужит моим маленьким наказанием – а большое я еще придумаю. Думаю, сейчас нам нужно просто положить трубки.
Голос мадам Бунуоль все больше дрожал. Ее лицо было обращено к окну, где уже проклевывался освежающий вечер после душного дня.
– У тебя сейчас начало дня, тебе надо работать. Я никогда не умела первой положить трубку. Сделай это ты, скотина с прекрасным вкусом, и не забудь появиться хотя бы на Рождество. Впрочем, как хочешь, мне уже почти все равно. А, ты еще слушаешь, да? Ты можешь мне объяснить, что такое «сносно готовит»? Для кого я старалась, ходила на кулинарные курсы? А ты всегда говорил, что все вкусно! Не лги хотя бы сейчас, Поль! Иди же на свои лекции. Хотя плевать я на них хотела…Вместе с тобой…Еще чего…Я уже вышла из того возраста, когда плачут. Простить…Никогда… А в Париже сейчас жарко. Да, конечно, когда увидимся, ты мне все объяснишь. Почему-то мужчины думают, что могут объяснить все, даже это. Я устала, Поль, брось же, наконец, трубку, черт тебя возьми…
1989 – редакция 1998