– Понимаю.
– Ну, и забеги к нему, чай не переломишься. Так что давай, а мне пора уже.
Я забегаю, но на месте его не застаю, поэтому переношу объяснения на другое время. Решаю съездить в прокуратуру. Лучше, пожалуй, не доводить отношения до обострения. Поэтому сажусь в машину и отправляюсь на Новокузнецкую 27.
Кроме заявления потерпевшего, собственно говоря, ничего у следствия на меня нет. А у меня всё-таки имеется алиби. Так что еду я со спокойным сердцем.
Мне приходится долго ждать, пока удаётся разыскать Катюшина. Находиться в этом казённом доме не так уж и приятно, честно говоря, и я уже собираюсь уходить, но он появляется.
Спускается и выглядит ужасно удивлённым.
– Смотри-ка, – качает он головой. – Сам пришёл. Неужели совесть пробудилась? Ну, что же пойдём.
Мы проходим в его кабинет, в котором стоит три рабочих стола, но других сотрудников не видно.
– Присаживайся.
Я сажусь на стул, приставленный к его столу.
– Ну что, Егор Андреевич, – вздыхает Катюшин. – По решению прокурора Москвы дело ваше мы из милиции забираем. Забрали уже, собственно.
Он достаёт из ящика стола картонную папку и раскрывает, пролистывая бумажки.
– И что за статью, вы мне шьёте, начальник? – улыбаюсь я.
– Отлично-отлично, жаргон бывалого человека, – кивает он. – Статья сто восьмая УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение, опасное для жизни или повлёкшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо органа либо утрату органом его функций, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединённое со стойкой утратой трудоспособности не менее чем на одну треть, или повлёкшее прерывание беременности, либо выразившееся в неизгладимом обезображении лица. Наказывается лишением свободы на срок до восьми лет.
– Погодите, неужели у Зевакина беременность прервалась? – удивляюсь я.
– Не то, чтобы беременность, но ужасающих последствий для здоровья очень и очень много. Вот здесь заключения врачей. Хирург… терапевт… психиатр…
– Подождите, но ведь этот гражданин, называемый Зевакиным уже на работу вышел. Как это он с неизгладимо подорванным здоровьем и на треть обезображенным лицом? Не клеится что-то.
– Да бросьте, у нас, как раз, всё клеится очень и очень хорошо. Вон сколько справок. А то, что человек самоотверженно трудится на благо Родины, характеризует его с очень и очень положительной стороны. Но не суть. Смотрите, Егор Андреевич, я вам крайне признателен, что вы добровольно явились. Более того, хочу сказать, что очень даже вовремя. У нас всё готово. Сейчас поучаствуем с вами в опознании. И свидетели здесь и другие актёры, вы понимаете?
– Актёры?
– Ну, кто-то же должен выступать в роли подозреваемого, правда? – отвечает он, не глядя на меня и снимая телефонную трубку. – Мы процедуру знаем и проведём всё безукоризненно с точки зрения закона.
Он долго ждёт, пока на той стороне провода ему ответят. И там отвечают.
– Давай, Пересторонин, – командует Иван Трофимович. – Веди всех ко мне, сейчас быстренько опознаем.
Он вешает трубку и улыбается мне. Ну, что же, кажется, всё действительно идёт по плану, да?
Через пару минут дверь открывается, и на пороге появляется Пересторонин, должно быть. Решительный и неотвратимый, как воин света, он входит в кабинет, а за ним гуськом идут ещё несколько человек в штатском. Это я удачно заехал.
– Проходите, гражданин, – обращается ко мне Пересторонин. – Вот сюда, у стеночки вставайте. Да не боитесь вы. Это простая формальность. Самая простая…
Пропасть я не пропаду, естественно, и если уж совсем припрут к стенке и придётся прибегнуть к тяжёлой артиллерии, мало никому не покажется. Камня на камне не оставлю ни от предпенсионера Ивана Трофимовича, ни от семейки Зевакиных, ни даже вот от этого, ни в чём неповинного Пересторонина. У нас в детском саду, кстати, был мальчик с такой фамилией.
Каких только фамилий не встретишь на просторах союза ССР, но самые затейливые собраны в Москве, словно из кунсткамеры сбежали…
В общем, бояться мне нечего, но вся эта мышиная возня очень раздражает, а стрелять из пушки по воробьям тоже не хочется. Да и стрёмно, честно говоря просить «больших дяденек» заступиться. Сам с ними разберусь…
Меня и других статистов расставляют вдоль этой самой стенки, к которой меня не следует припирать. «Актёры» на меня не похожи, от слова «совсем».
– Спасибо, хоть все мужчины, – подмигиваю я Катюшину.
– Что-что? – строго хмурится он.
– Я говорю, спасибо, что всё согласно УПК РСФСР вершите.
– Ну да, – как бы не понимает он.
И действительно, о чём я говорю-то? Один узбек, один матрос, и ещё один дядя лет сорока, пропитый, прокуренный и разваливающийся от кашля. Все ребята хороши, выбирай на вкус.
Заводят бармена. Я его тотчас узнаю. Он был за стойкой в ночь возмездия, когда Зевакин младший раздавал, можно сказать, долги чести. Бармен меня тоже узнаёт. Узнаёт и непроизвольно косится на Пересторонина и тут же на Катюшина. А потом опасливо смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, он сразу переводит его на матроса.
Матрос щерится и выглядит довольно опасно.
– Посмотрите внимательно, гражданин Кутепов, вы узнаёте кого-нибудь из этих людей? Смотрите-смотрите, не тушуйтесь. Рассматривайте, это ваша обязанность. Непосредственная и почётная! Ну что?
Гражданин Кутепов снова поднимает на меня глаза и, вспомнив, наверное, что случилось с Зевакиным, опять быстро их опускает. Но перед тем, как потупить взор, он замечает маленькую злую вспышечку в моих честных и наивных очах. А ещё, я надеюсь, что он человек наблюдательный и поэтому видит лёгкое, ни к чему не обязывающее перекатывание желваков на моих скулах.
– Ну? – напористо произносит Пересторонин. – Узнаёте кого-нибудь?
Пересторонин в штатском, и хрен знает, что у него за чин.
– Нет… я не уверен…
– Смотрите! Смотрите!
– Ну… вот этот, вроде похож…
Сердце ухает вниз и тут же взмывает, потому что показывает бармен Кутепов не на меня, а на моего соседа матроса.
– Чё?! – вскипает гроза морей. – Ты чё сказал?! Ты, сучка драная! Да я тебя на рею вздёрну, крыса сухопутная! Я тебе полную глотку напихаю… якорей, сука! Ты чё в натуре, я тебя…
– Молчать! – прикрикивает Пересторонин на моментально разбушлатившегося морячка Папайа. – А вы смотрите внимательно и не обращайте внимания, если они пытаются вас сбить с толку или угрожать.
– Ага, – подтверждает туберкулёзник. –
Они воткнутся в лёгкие
От никотина черные
По рукоятки лёгкие
Трёхцветные наборные…
– А ну-ка прекратить!
Любитель Высоцкого затыкается.
– Нет, – мотает головой бармен и, ещё раз встретившись со мной взглядом, отворачивается. – Нет, извините, но я никого из этих людей опознать не могу. Не в состоянии. Передо мной каждый вечер знаете сколько лиц мелькает? Всех не запомнить. Никак не запомнить, вы уж извините.
– Уводи, – кивает Катюшин.
– Вот вы, Иван Трофимович, – говорю я, когда бармен уходит, – человек опытный, а делаете непростительные ошибки. Это же бармен из «Интуриста»…
– Так точно, – становится очень внимательным Катюшин.
– А я там бываю нередко. Я его узнал. И он мог меня припомнить, да только не то, что я там бываю, а мог бы под вашим давлением указать на меня, поскольку моё лицо могло ему показаться знакомым. Это вам на заметочку. Век живи, как говорится, век учись. Ну что, я могу идти?
– Погоди, не торопись. Ещё есть свидетели.
– Иеговы?
– Твоих деяний.
– Кстати, вы напрасно называете при нас фамилию того, кто опознаёт. Мы же можем попытаться отомстить за наветы. Вам это в голову не приходило?
– В натуре, я сёдня в его бар пойду! – заявляет морячок.
Ну, это вряд ли, конечно. Мы – и я, и Катюшин – это понимаем.
– Пересторонин! – кричит в сторону двери мой гонитель. – Заводи следующего!
О, на этот раз заходит один из приятелей Зевакина, тот что был с ним в ту памятную ночь. Был и не вступился. Был и не попытался помочь. Посмотрим, узнает или нет…
Он чувствует себя крайне неуютно. Ведь нужно смотреть прямо в лица, встречаться взглядами, показывать пальцем и говорить что-то вроде «это он!» Нет ни зеркала, за которым можно спрятаться, ни видеокамеры. Короче, всё просто и конкретно.
– Посмотрите, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?
Кент долго и пугливо елозит по мне взглядом, изучает моих собратьев по «актёрскому мастерству». Затем начинает всё сначала.
– Ну, давай ты шустрее, дядя, – сипит морячок.
Справедливости ради стоит сказать, что морячком-то он был лет надцать назад, но привязанность к некоторым элементам форменной одежды сохранил до наших времён.
Времена… Время-времечко…
– Ну, что? – не выдерживает уже и Катюшин. – Узнаёте кого-нибудь?
– Нет, – виновато улыбается свидетель Иеговы. – Вот этот…
Он останавливается передо мной и, осмелев, рассматривает, будто я древнегреческая статуя. В Греческом зале, в Греческом зале, как вам не стыдно!.. Кто Аполлон?.. Я Аполлон? Он Аполлон? Ну и нехай себе Аполлон…
– Вот этот отдалённо напоминает… – мямлит он, осматривая меня взглядом стеснительного ценителя. – Но я совсем не уверен, что такой щупленький смог бы отделать Гарика. Да, и лицо не то… Этот тоже мог бы, но он явно болен… Вон как кашляет.
Парень, ты ж кривой был, как турецкая сабля. Как ты вообще помнишь, хоть что-нибудь? Ладно.
– Присмотритесь к тому, который напоминает! – нажимает Пересторонин.
Скотина.
– Нет, простите, молодой человек, но это не вы.
Как есть не я.
На этом и заканчиваем.
– На сегодня хватит, – глядя на часы, объявляет Катюшин. – Пересторонин, давай, кого по камерам, а кого на выход.
Ответственный момент, однако… Нет, сажать меня в камеру он пока не собирается. Ну, что же, повод был, а теперь возможность нескоро представится. Морячка, планировавшего сегодня завалиться в бар «Интуриста» уводит конвой. Бармен может спать спокойно. И работать тоже.
– Злобин несколько раз звонил, – говорит Витёк, когда я возвращаюсь в машину. – Чёт ты долго.
– Боишься, чтоб я не перетрудился? – улыбаюсь я.
– Не, я не к тому, ты не подумай чего, просто мы с Аликом уже волноваться начали. Контора-то не такая безобидная. Тут «бобик» за «бобиком» подъезжает. Короче, хорошо, что всё путём.
– Ну, пока путём, да. Набери, пожалуйста, номер.
Я диктую, и Виктор набирает.
– Куда едем? – спрашивает Алик.
– А, сейчас поговорю и решим.
Де Ниро отвечает.
– Ты где пропал? Шифруешься что ли?
– В городской прокуратуре развлекался, – усмехаюсь я. – Тут такая клёвая шоу-программа, огонь просто.
– Не понял, объяснишь потом. Слушай, я уже миллион лет хочу с тобой потолковать, и всё мы не можем, никак не выходит. Тет-а-тет. У меня сегодня время есть, а у тебя?
– Для вас, Леонид Юрьевич, у меня всегда время есть, вы же знаете.
Он довольно хмыкает.
– Ну, тогда чего, сегодня что ли?
– С огромным удовольствием, – соглашаюсь я, глядя на часы. – Может, тогда поужинаем? Приходите к нам домой. Никого посторонних не будет, только мы.
– А Наталья?
– Ну, Наталья, разумеется, будет. Но это пусть вас не беспокоит. После ужина уединимся в библиотеке, вы будете пить виски или коньяк, а может даже и ром. Я буду пить «ситро». Должен же хоть кто-то сохранять трезвость. Поговорим свободно обо всём. Врубим глушилки и сможем нести любую дичь.
– Звучит неплохо, – соглашается он. – Тогда часиков после семи нарисуюсь у вас.
По такому случаю я еду в «Берёзку» на Сиреневый, в ту, что продуктовая. Беру свежую курицу, колбаску, сыр, торт, «токайское», оливки, копчёную горбушу, свежие помидоры и арбуз. Парни тоже себе берут, кому что нужно. С чеками проблем нет, так что коммунизм уже наступил, но, как оно чаще всего и бывает, пока не для всех.
Наташку, стало быть, сегодня встречать не поеду. Я звоню ей и предупреждаю, что у нас сегодня званый ужин. Приехав домой, сразу отправляюсь на кухню. Включаю духовку, чтобы она прогрелась и принимаюсь за дело.
Помыв курицу, натираю её специями. Чищу карошку, разрезаю на поперечные ломти и укладываю их на дно жаровни, а сверху возлагаю синюю птицу. Ну, а потом уже дело техники. Закрываю всё это дело толстой крышкой и благополучно на целый час отправляю в духовку, а сам перехожу к салату.
– Ничего себе, Егор, – нахваливает и немножечко посмеивается надо мной Злобин. – Кто бы мог подумать! Ты ещё и кулинар!
Ага, причём, совершенно точно, не как Хоботов, впрочем, этот фильм ещё не вышел.
После ужина, согласно плану, мы с Де Ниро уходим в библиотэку, бросая Наташку в одиночестве.
– Ну что, – начинает он разговор, разливая по пузатеньким бокалам на низкой ножке коньяк.
– Коньяк «Наполеон», – говорю я. – Почувствуй себя утром разбитым, как француз под Смоленском.
– Реклама из будущего? – посмеивается Злобин.
Посмеивается, но ему не смешно. Я вижу. И за ужином он был напряжённым, и до сих пор не расслабился. Возможно, переход от вина к коньяку поможет ему преодолеть внутреннюю скованность.
– Что вас беспокоит, Леонид Юрьевич? Почему вы напряжены?
– А ты глушилку-то включил на всякую пакость?
– Точно-точно, не включил, минуточку.
Я достаю коробочку, некогда любезно предоставленную самим же Злобиными, и включаю.
– Ну, вот, теперь-то скованность и пройдёт, – усмехается он и делает хороший глоток из своего кубка.
Я с улыбкой наблюдаю за своим гостем. Он глубоко вздыхает и поднимает на меня глаза.
– Беспокоит меня один вопрос, Егор, – покачивает он головой. – Как мы дальше жить будем? Всё ведь так хорошо было, смысл имело, логику… А ты взял и разрушил всё, буквально растоптал своим грубым синтетическим сапогом путешественника во времени.
– А вы поэт.
– Да-да, поэт. Поэт в России больше, чем поэт. Знаешь, кто сказал?
– Знаю, я с ним на брежневской даче бухал.
– Бухал? – смеётся он. – Так и вижу, как ты бухаешь. Давай, бухни и со мной, в таком случае. Или ты только с поэтами?
Я делаю маленький глоточек.
– Вкусно.
– То-то. Меня беспокоит завтрашний день. Я смотрю ты горишь желанием спасти наш развитой социализм?
– Завтрашний день, в смысле грядущее?
– Ну, да…
– Нет, дело не в социализме совсем, более того, я совсем не уверен, что это возможно. Может быть, существуют какие-то комбинированные модели. Социальное государство с частной собственностью. Не знаю. Главная проблема планового устройства мира, на мой взгляд, в отсутствии азарта, поэтому…
– О! – перебивает он, поднимая палец. – Молодец! Азарт! Мне это нравится. Я его чувствую! Да, азарт, и я сейчас говорю не про казино. Я говорю про азарт предпринимателя, получившего информацию о конкурентах.
– Инсайд. Инсайдерскую информацию.
– Видишь ли, мне тут пришло в голову, что… как бы тебе сказать… поделикатнее… Ну на**уя ты всё это вывалил Андропову? Ну почему не мне-то?
Он снова вздыхает и делает большой глоток.
– Просто… если взять то, что ты знаешь о будущем и помножить на наши сегодняшние возможности… То нахера нам вообще что-то менять в этом будущем? Поменять надо только одно – Абрамовичей, Березовских, Гусинских… ну, вот этих, которых ты называл… Поменять их всех на нас с тобой. На Брагина и Злобина. Врубаешься, мой старо-юный друг? Мы же можем прибрать к рукам всё. Ну, вот просто всё! И даже золото партии! Вообще всё!
Глаза его разгораются, от былой скованности не остаётся и следа. Чувствуется, человек смотрит в будущее. Молодец.
– А зачем нам всё, Леонид Юрьевич? Это неподъёмный груз, поверьте. Мне, например, всего совсем не нужно. И я вам так скажу, Андропову я открылся потому, что сам, даже с вашей помощью, не способен буду сделать всё, как надо, понимаете?
– Да тебе и делать ничего не надо, услышь меня уже! Ничего не надо делать, пусть всё течёт, как и должно, нельзя менять историю. Кто тебе сказал, что ты имеешь право делать это? Зато мы можем воспользоваться твоими знаниями и имеющимся ресурсом, чтобы встретить это самое неотвратимое будущее, находясь в наилучшей позиции.
– Не понял, а с Андроповым вы что хотите сделать? – хмурюсь я.
– Ну что за прямолинейность? Ему, как я понял, и так не слишком долго осталось, да?
– Погодите, Леонид Юрьевич. Вы меня неправильно поняли, мне кажется. Я держусь не за социализм и, тем более, не за то, что мы знаем, как «развитой социализм». Я хочу страну сохранить. А это очень и очень непросто. Процессы уже идут, как внутренние, так и внешние. Нам предстоит напряжённейшая работа, причём, коллективная. Творческая и… в общем, азарт для этой работы понадобится. Нам нужно преодолеть технологическое отставание и вырваться вперёд, причём на этом этапе, ручной труд зеков нам не особо поможет, понимаете? И без научного и технического развития, как мне кажется, нам это сделать не удастся. И мы вдвоём с вами это не потянем. Поэтому нам и нужны силы всего государства, учёные мужи, мудрые администраторы и правители.
– Блин, ну что за детский сад, честное слово, Егор! Россия всегда была технологически-отсталой. Всегда! И ничего, это ей никогда не мешало сохраняться и даже увеличиваться. И врага бить, между прочим. Не тем у тебя мысли заняты. Если даже Союз и не сохранится, хрен бы с ним. Значит так ему и предначертано. Кто мы такие, чтобы спорить с историей? Вон, реки уже поворачивали. Главное, мы с тобой сохранимся и будем не просто сказочно богаты, мы будем обладать властью. А получив власть, делай что хочешь. Хочешь, забавляйся с технологическим лидерством, хочешь ядерную бомбу нового типа разрабатывай. Вообще никаких ограничений, сечёшь? Хоть Африку к СССР присоединяй. Ты, бляха, мелко мыслишь, масштаба тебе не хватает.
– Ну, да, – усмехаюсь я. – До вашего масштаба не дотягиваю пока.
– Ты пойми, я думал, мне на старости лет придётся драпать с Родины на чужбину, чтобы иметь возможность пользоваться своими деньгами, а теперь-то выходит, что никуда и ехать не надо. Теперь чужбина идёт к нам! Нужно только организовать всё по уму. Но это-то мы сможем с тобой! Ты уже, конечно, дохера натрепал языком, поэтому замолкай, теперь с этой минуты нужно очень внимательно взвешивать каждое слово. Надо думать, какую информацию выдавать, понимаешь? Главное, ничего не напортить.
– Андропов догадается, – улыбаюсь я…
– Как? Он что, в будущее мотался?
– Видно будет, что я не договариваю.
– Офшорные компании наши не сдавай ни в коем случае, – качает он головой. – Помнишь, ты рассказывал про «Сеабеко», созданную для различных схем и для заработка её владельцев.
– Она ещё не зарегистрирована, я думаю, – киваю я.
– Ну, и хер с ней. Надо одну из наших фирм подставить под это дело, врубаешься?
– Врубаюсь, конечно. Хотите перехватить финансовые потоки.
– Да, верно, хочу. Хочу, чтобы мы с тобой в ближайшие десять лет поработали так, чтобы потом всю оставшуюся жизнь можно было бы в потолок плевать. Пле-вать! Ты меня слышишь? Главное, как можно больше заработать сейчас, чтобы потом эти деньги можно было вложить в предприятия и другую собственность. Сколотить капитал и получить настоящую и почти неограниченную власть. Вот так-то.
– Вы так и наркотиками не побрезгуете.
– Ради достойной цели можно многое выдержать и со многим смириться. Наркотики невозможно остановить и заставить людей одуматься. Поэтому можно и наркотики. Главное, что бы мы ни делали, мы должны быть несомненными лидерами. Столбить надо это положение уже сейчас. А с Андроповым нужно сворачивать сотрудничество.
– Как? – удивляюсь я. – Даже если бы я вдруг с вами согласился… Как в данной ситуации это возможно? Думаете, он меня из своих объятий выпустит? Нет, точно нет. Я надеюсь, что его интересы простираются не только в аппаратно-управленческой области, но и в реальной экономике, политике и идеологии. И все эти базовые предметы нужно хорошенько переосмыслить с привлечением компетентных специалистов.
– Нет таких специалистов у нас. Они все по политэкономии, а тебе другое нужно.
– Так что, – продолжаю я, не давая себя сбить, – во-первых, не вижу смысла прекращать с Андроповым взаимодействие. А, во-вторых, это уже и невозможно.
– Ну, – пожимает плечами Де Ниро и опрокидывает в себя бокал коньяку, – всё возможно. Нужно только не бояться решительных шагов.
Он возвращает бокал на стол и не мигая смотрит мне в глаза.
– Не понял… Вы его… устранить что ли хотите?
Злобин долго не отвечает, продолжая меня гипнотизировать и сверлить взглядом.
– Желаешь знать, что я предлагаю? Ну, слушай тогда…
– Погодите, Леонид Юрьевич, не говорите того, что мне не нужно знать, ладно?
– А чего тебе не нужно знать? – улыбается он своей гангстерско-денировской улыбочкой.
– Того, – говорю я, – о чём вы можете пожалеть в будущем. Ну, в смысле, пожалеть, что сказали мне.
Он молчит, взвешивает, должно быть, свои невысказанные слова. Рассматривает их под этим углом.
– Раз уж, – подливаю я коньяку и ему, и себе, – раз уж пошёл такой откровенный разговор, придётся и мне с вами пригубить, да? Я лично, предпочитаю, чтобы разговоры между партнёрами всегда были максимально прямыми, открытыми и доверительными.
– Похвально, – усмехается он. – Только… Только есть небольшая нестыковочка. Ты умолчал об одной очень важной детали. Важной, прежде всего, для нашего бизнеса, но ещё более важной для поддержания доверия и дружеских отношений.
– Леонид Юрьевич, но как бы я мог сказать? Я не хотел, чтобы вы на меня, как на полоумного смотрели. Не решался.
– Понятно, – кивает он и улыбается. – Шефу моему нашёл, как доказать, а мне не решался. Это о многом говорит, между прочим.
– Но вы-то сейчас разговор не о доверии завели, а о возможностях…
– Да, о возможностях. А в голове держу ещё и другие вопросы, в том числе, вопросы безопасности и не только… Наш багамский траст, между прочим, зарегистрирован исключительно на тебя. Это ведь серьёзное доверие с моей стороны, ты так не считаешь? Я тебе полностью доверился и даже намёков на сомнение не позволял. Да у меня и не было раньше никаких сомнений. А теперь, к сожалению, сомнения имеются. Появились, бл*дь, сомнения.
Он делает глоток и растягивает губы в улыбке. Глаза его лучатся добротой и теплом. Ну, вот как теперь?..
– Этот вопрос мы вполне можем решить, – пожимаю я плечами. – Сделаем доверенность, передадим инструкции и половина компании будет перерегистрирована на вас. Просто это может иметь последствия, если информация о бенефициарах случайно где-то всплывёт. Такие утечки происходили на моей памяти. Приятного мало. Панамский кейс был для многих сокрушительным. Это дело устроили спецслужбы, но в будущем и помимо них будет много желающих вскрыть чужие тайны. Вики ликс, какой-нибудь или ещё кто…
– Даже если не опасаться утечек, передачу акций организовать не так уж и просто, – усмехается Злобин.
– Это решаемо, не сомневаюсь, – уверенно говорю я, хотя, на самом деле, уверен далеко не на сто процентов, да и не собираюсь пока это делать. – Поговорим с Евой, посоветуемся и…
– Доверенность из Москвы от твоего карманного нотариуса вряд ли поможет, а сам ты дальновидно решил сдаться родной армии … Так что ближайшая поездка возможна только через два года. А, кстати, что происходит с акциями в случае кончины их держателя?
– Передаются наследникам, – пожимаю я плечами. – Послушайте, Леонид Юрьевич, я понимаю, что вы разочарованы, тем, что я поступил не так, как сделали бы на моём месте вы. Хотя, это совсем не факт.
Я многозначительно поднимаю указательный палец. Фак, это не факт!
– Я не знаю, как бы я сделал. Но точно, рассказал бы обо всём не Андропову, а своему партнёру. При условии, что я бы ему доверял.
– Я вам безоговорочно доверяю! – твёрдо говорю я.
Правда, сейчас уместнее сказать это в прошедшем времени, доверял… И то, с оговорками, понимая, что цели накопления материальных ресурсов у нас были совершенно различными с самого начала.
– Безоговорочно, – продолжаю я. – И ничего в моём отношении к вам после Андропова не поменялось. Я изначально всё это затевал не для личной выгоды, а для того, чтобы не дать стране провалиться в анус девяностых годов. В общем-то, я вам даже говорил неоднократно, что все заработанные средства планирую вернуть в Россию.
– Да, что-то такое припоминаю…
– Вы со своими капиталами будете делать, что пожелаете, а я… вы знаете, в общем. Поймите, вдвоём с вами нам страну не поднять, не отстоять. Тем более, начинать нужно уже прямо сейчас, а не через десять лет.
И, на самом-то деле, в чём уникальность нового пути, если мы просто решили бы приватизировать Русь-матушку, воспользовавшись инсайдерской информацией? Именно такие дяденьки и придут в начале девяностых. Ну, то есть, я надеюсь, что теперь не придут, конечно.
Злобин наливает ещё. Мы молча пьём. Беззаботное опьянение первого этапа нашего бизнеса безвозвратно ушло, как и первые впечатления о коньяке. Так всегда бывает. Сначала легко и кайфово, а дальше… Ну, собственно, это и так ясно, мне ж не восемнадцать лет… Но хохма в том, что мы оба понимаем, в ближайшее время друг без друга нам не обойтись. Кажется, прямо сейчас мы становимся заклятыми друзьями.
Но как только кто-то почувствует уверенность в собственных силах и поймёт, что партнёр уже не нужен, он нанесёт удар. Жалко, честно говоря, но по-другому, наверное, и быть не могло…
И уже совсем не будет важно, на кого записаны акции, фирмы и что-нибудь ещё. При исчезновении одного из партнёров, второй будет продолжать вершить дела его именем.
И ещё одна неприятность. Скорее всего, теперь Злобин будет собирать на меня досье. Впрочем, высока вероятность, что это досье существует с нашей первой встречи или даже появилось ещё раньше…
А вот у меня на него досье нет… Мне бы сейчас ой, как пригодился какой-нибудь прыткий хорёк типа Поварёнка, да только где он сейчас… Иных уж нет, а те далече…
– Леонид Юрьевич, – прерываю я тишину. – А какая судьба ждёт нашего общего дружка Кухарчука?
– Незавидная, – улыбается он. – Незавидная. В любом случае, в «конторе» он больше работать не будет.
– Хех. Работать в «конторе»? Шутите? Я имел в виду, в расход его не пустят?
– Нет. Я даже не уверен, что суд будет. Хотя, это зависит от интересов других игроков. Сейчас в нём никто не заинтересован. Так что, шансов, вообще-то мало у него. Судить, наверное, будут… А чего? Жалеешь его или, наоборот, крови его желаешь?
– Да, леший с ним, – качаю я головой. – Просто спросил. Я вот, что сказать хочу. Я ведь вас, как родственника люблю, как старшего брата или дядюшку.
Как ни странно, в этом есть доля истины…
– Хорошо, что не дедушку, – расплывается он в улыбке.
– Нет, правда. Я не знаю, почему вы так расстроились. Ну, не сказал я вам, так я объяснил уже. А то, что Андропов в курсе, это ничуть нам не мешает. Я отказываться ни от чего в данный момент не планирую. В смысле, ни от каких наших с вами дел. Как там оно получится в итоге неизвестно, изменит он что-нибудь или нет… Так что резервный фонд не повредит.
– И для чего он мне будет здесь нужен? – пожимает плечами Злобин. – Твой резерв. Если наш развитой социализм рухнет, как ты говорил, то мы получаем шанс построить нормальную жизнь, как во всём развитом мире. И бабки тогда пригодятся. А если с твоей помощью Андропов его реформирует, то на кой хер мне здесь будут нужны все эти деньжищи, если их использовать нельзя будет? Придётся рвать за кордон. А я бы не хотел. Лучше бы дома остаться. Понимаешь ты меня? Нахер социализм! Туфта и обман.
– Если с реформами всё пойдёт, как надо, то никуда рвать ненужно будет. Тут будет рай на земле. И без частной собственности мы не обойдёмся. Помогите мне построить прекрасную Россию будущего, а не ускорить её падение. Если вы конечно не агент Бжезинского.
– Тьфу на вас, – щерится он. – Бжезинского приплетать не нужно. Но прояснить кое-что стоит. Как это ты строишь прекрасную Россию будущего, если на сегодняшний день тыришь столько, что бывалые и умудрённые опытом хапуги диву даются?
– Ну… – говорю я и отпиваю коньяк. – Изначально план был такой. Сначала заработать баблища. Разумеется, криминальным способом, поскольку других не имеется в принципе. Тут сделаю оговорку. Когда я говорю, что свою долю награбленного собираюсь вернуть в экономику, это не значит, что я презрительно отношусь к вашим планам, какими бы они ни были. Это ваш личный выбор и он не повлияет на моё к вам отношение.
Вообще-то, повлияет, но говорить об этом сейчас совершенно ни к чему.
– Вот, – продолжаю я, пока Де Ниро внимательно рассматривает янтарную жидкость в своём бокале, – заработать как можно больше. Причём, частная армия мне нужна не столько для охраны бизнеса, сколько для борьбы с блатными. Эта ветвь власти должна исчезнуть, от неё надо избавляться. Тут двух мнений быть не может. Ну и… да, вернувшись в это время, я знал, как будут развиваться события, но изначально не предполагал, что буду иметь возможность изменить их. Поэтому планировал после наступления момента, когда с помощью денег можно будет влиять на политику государства, влиять на политику государства. С миллиардами и с собственной армией. Видите, рассказываю, как на духу, ничего не скрываю. Андропову, кстати, это знать не нужно.
Де Ниро кивает, но ничего не отвечает.
– Вот, – продолжаю я. – Если не успею предотвратить распад, то, хотя бы, Россию не дам разворовать. Стану, например, советником президента и покажу всем кузькину мать. Я сейчас говорю с известной долей условности, разумеется, просто обозначаю суть идеи. Понимаю, выглядит она наивно, может быть даже глупо, но ничего лучшего на тот момент мне в голову не пришло. А вот теперь ситуация значительно изменилась. Мы с вами уже добились впечатляющих финансовых успехов. Да ещё и Андропов возник на блюдечке с голубой каёмочкой. Так что, по-вашему, мне нужно было плюнуть на этот шанс? Разумеется, нет. Но, самое важное, к чему, собственно, я всё это веду, вам-то, лично вам этот новый поворот не несёт никаких угроз. Вы по-прежнему идёте по пути к серьёзному личному богатству и повышению влияния. А если всё получится удачно, сможете претендовать на ключевые позиции в государстве и возможность инвестировать свои несметные накопления с последующим получением баснословной прибыли. И что, скажите мне, в этом плохого?
– Плохого ничего, но и понятного тоже мало. Уверенности нет. И, опять же, зачем довольствоваться малым, если мы можем получить всё? Вообще всё! Твою мать, всю страну, империю, бляха-муха, одну шестую часть суши!
– Ну, что вы говорите, как? Таких, как мы будет много. А вдруг есть ещё те, кто знает будущее?
– А есть такие? – хмурится он и улыбка превращается в подозрительную и недоверчивую гримасу.
– Если произошло однажды, кто может гарантировать, что не случится снова?
Он ничего не отвечает. Сообщать ему о Мурашке я желанием не горю. Новая жизнь у ребёнка всё ж таки, жить да жить ещё…
Вечер заканчивается так же, как и начался – томлением и мыслями, не способными вылиться во что-то реальное и осязаемое. Можно считать, супруги после тридцати лет совместно прожитой жизни немного поплескали друг на друга из болота неудовольствия, но ничего не решили и всё оставили, как есть, ибо, как говорил великий комбинатор, ибо…