Ф-ф-у, теперь можно перевести дух. Вроде обошлось.
– Дан?
– Да здесь я…
– Ну, слава богу! Я уж подумал, что ты отключился.
– Нет, просто растерялся как-то. А когда ты управление перехватил – вообще в ступор впал.
– Ладно, не огорчайся, бывает. Ты ж не профессиональный пилот.
– Зато ты у нас ас! Двумя посудинами одновременно у границы порулить – это было лихо!
– Не преувеличивай, льстец!
Переключив внимание на «Осу», Лео убедился, что спасенный человек (или не человек?) надежно помещен в выросший под брюхом кокон, и устало прикрыл глаза.
* * *
Теперь вот белое все кругом. Потолок, стены. Ясно, типичный стереотип больницы. Только простыня почему-то пушистая.
Похоже, бред перешел в устойчивую фазу. Может, просто потравился едой или дыхательной смесью? Или зловредные подземные газы в скафандр просочились? Сначала мерещились кошмары – кувыркания в космосе недалеко от Юпитера, падение на розовеющий Марс с низкой орбиты, потом налетело жуткое голубое насекомое с ажурными крыльями, протягивало свои загребущие лапищи… А сейчас вот образ медучреждения. Видать, как символ близкого конца мучений. Хорошо, что хоть не морг привиделся…
Судя по всему, в разуме остаться не получилось, и теперь майор окончательно и бесповоротно тронулся.
Ну и ладно. Больница так больница. Тепло, спокойно. Отдохнем пока, поспим…
– Доброе утро, Петр Евгеньевич!
Вот-те раз! Теперь и посетители пошли. Судя по голосу, наш вахтер из тренировочного корпуса. Он-то почему примерещился?! Хотя, именно вахтера увидеть в такой ситуации вполне логично. Какой-никакой, а коллега Святому Петру…
Хорошо. Глаза приоткроем, поздороваемся. Нет, не вахтер. Какой-то рыжий крепыш, улыбается во весь рот, аж светится. И одет в зеленый балахон, больше присущий медику. Что ж, тоже логично.
– Как спалось, Петр Евгеньевич?
– Спасибо, неплохо. А вы тут какими судьбами?
Крепыш на секунду опешил, потом рассмеялся.
– Я, Петр Евгеньевич, тут работаю и живу, а вот ваше появление было несколько неожиданным и весьма оригинальным!
– Ну да, аки дух бесплотный…
Рыжий окончательно развеселился, аж по колену себя хлопнул.
– Именно, Петр Евгеньевич, именно!
Потом посерьезнел и доброжелательно глянул умными глазами.
– Не волнуйтесь, и не гадайте, Петр Евгеньевич, вы в здравом уме, и мы на этом свете. И я во плоти, и вы.
– В таком случае, где мы, кто вы и откуда знаете мое имя?
– Ну, имя узнать было не сложно – оно на вашем скафандре написано. Потом мы дали запрос в информационную сеть и узнали ваше отчество, а заодно и биографию геройски погибшего участника подготовки второй марсианской экспедиции. Кстати, ваше тело так и не было найдено. Надеюсь, что сейчас вижу именно его, и вы не сотворенный чуждым и враждебным разумом двойник, заброшенный к нам с целью поработить и уничтожить несчастное человечество.
– Я тоже надеюсь… А к нам – это куда?
– Относительно недалеко от Солнечной, семь с небольшим сотен световых лет, более точный адрес вам будет пока непонятен. Локальнее – на космическую исследовательскую станцию «Эпсилон-бета-семь», можно просто Станцию как имя собственное, с экипажем в четыре человека. Один из них – перед вами, ваш покорный слуга. Я местный врач, и меня зовут Дан. Просто Дан, отчества у нас не приняты. Предвосхищая ваш вопрос, скажу, что год сейчас 2237-й от рождества Христова.
– Славненько… А я, выходит, беседую сейчас с оживившим меня благодарным потомком?
– Ну, оживлять вас мне, к счастью, не пришлось, – Дан опять заулыбался, – хотя как сказать, это было бы случаем беспрецедентным и мое имя точно вошло бы в историю медицины… Ну, что вы, батенька, заволновались! Не проявляйте излишнего нетерпения, Петр Евгеньевич, все в свое время! Я вот сейчас вас опять усыплю, а как проснетесь – следующую порцию информации обязательно выдам! Приятных снов!
* * *
– Ну, ты даешь, Дан! Прямо добрый доктор Вишневский! Я тебя таким обходительным эскулапом и представить не мог!
– А ты меня, звездный ас, в работе никогда и не видел. Я ж с вами, лбами здоровыми, всю квалификацию скоро утрачу. Только как психологу и удается попрактиковаться, и то изредка.
– Пращур молодец, хорошо держится. О нем расскажешь?
– Человек как человек, только организм слегка замусоренный. Что для его времени, видимо, было нормой. Если он копия или клон какой, то все очень правдоподобно.
– Тим, а ты-то что поведать можешь? Хватит отмалчиваться! Наука скажет, откуда он взялся?
– Науке это доподлинно неизвестно… Вот то, что Объект таким образом активизировался – а что это его проделки, надеюсь, никто не сомневается, – действительно очень интересно. Но и настораживает тоже очень, не скрою. Особенно то, что капсула рядом с нашим скитальцем оказалась не захваченной им, а точной копией тридцать девятой… Эх, если б мы хоть что-то об Объекте знали!
– Вот теперь и начнешь узнавать… Кстати, а почему твои коллеги до сих пор толпой не набежали? Ведь уже сутки прошли! И в новостях молчок, как и не было ничего.
– Это тоже настораживает, но не так сильно. Коллеги мои и Дана прям таки перегрызлись на Земле, стремясь войти в престижный консилиум, прибытие которого перенесено на завтра. А информация о наше находке впервые за много лет подверглась цензуре.
– Даже так?!
– Да.
* * *
Интересно у них тут все устроено! Станция здоровенная, человек сто разместиться с комфортом может. Снаружи выглядит как огромное, светло-зеленое осиное гнездо, обернутое тремя более темными колбасками. Внешний вид скорее биологический, чем техногенный. Но она и есть какая-то псевдо-живая. Только вот в чем живая, а в чем нет – пока досконально не разобрался.
На первый взгляд, вроде почти обычно все – c поправкой на эпоху, конечно: коридорчики плавно извивающиеся, каждый своего уникального, но обязательно веселенького цвета; шахта с забавными лохматыми эскалаторами, ворсинки которых и передвигают тебя – непривычно, но вполне комфортно; в самой большой колбаске – причалы с малыми и средними летательными аппаратами, на одном из которых меня сюда и притащили; здоровенная многоуровневая оранжерея с растениями из различных земных поясов (инопланетных не заметил пока). Чистенькое все, аккуратненькое и какое-то неуловимо дружелюбное. Но вот чуть ближе начинаешь со всем местным хозяйством знакомится – сюрпризы возникают буквально на каждом шагу.
Выхожу тут из коридора, косяк неловко задел плечом – а он не заделся. Отодвинулся вежливенько, а потом на место встал. Эскалаторы – те сами знают, куда ехать собрался, туда и везут. Оранжерея – это вообще отдельная тема…
Но самое интересное все же, конечно – некая разумность полиморфного окружения. Вот, например, стол передо мной. На вид – обычный стол, только будто с полом одно целое составляет. Столешница полупрозрачная, толстая ножка – серая. А вот шлепнем по нему ладонью посильнее… Оп, втянул краешек, ладонь пропустил! И опять – как прежде, ровный, гладкий. Похлопать по нему слегка – твердый, чуть прохладный. А если со всей дури залепить? Попробуем… Хоп! Не убрался, а стал вдруг киселем затвердевшим, руку в себя поймав, подержал полсекунды и вниз протолкнул. Ладонь теперь под столешницей. И эдакую терпеливость излучает, зараза…
– Развлекаешься? – в медблок неслышно вошел улыбающийся Дан.
– Нет. Антураж осваиваю.
– Ну и правильно. Осваивай. Вот Лео у нас тоже любитель с антуражем поиграть… Пойдем-ка, Петр, я тебя в твои личные апартаменты отведу, хватит тут прохлаждаться…
– Пойдем.
Вышли из медблока и не торопясь направились в сторону жилых модулей.
– Слушай, Дан, а что ты имел в ввиду, говоря, что Лео тоже любит с антуражем играть?
– Да он вечно со Станцией развлекается – то шлепнется неожиданно, то в шахту к эскалаторам прыгнет. Не удивляйся – он же пилот. В пилоты только таких вот челленджеров и берут.
– Понятно. Все правильно. В наше время тоже таких в пилоты брали – правда, проявлялась эта лихость по-другому.
– Как?
– Ну, не знаю… например, с моста прыгнуть… или за штурвал пьяным сесть… морду набить кому-нибудь, в конце концов!
– Хм… Трудно понять вас, предков.
– Да уж, такие дикари мы были, такие дикари!
– Ладно, не обижайся. Скажи лучше, как тебе грядущее? Самое главное впечатление – какое оно? В двух словах можешь сформулировать?
– Попробую… Что ж, изволь – легкомысленность и несерьезность на фоне далеко шагнувшей технологии.
– Вот те раз! Интересно! А легкомысленность и несерьезность в чем?
– Ну, как же – на Станции вас всего четверо. На опасный вылет тебя за штурвал посадили. Меня не в карантине держите и без опаски везде пускаете. Сам же говорил – а вдруг я монстр какой? Мои соотечественники не только бы за семью замками такого гостя держали, но и по комиссиям всяким затаскали бы, до умопомрачения! А тут члены консилиума вашего не то что меня на заседания не вызывают, а даже при встрече случайной только здороваются, улыбаются и про здоровье спрашивают… И вообще – стены у вас как в детском саду!
– В смысле?
– В смысле – цветов легкомысленных. В мое время завхоза за такую раскраску враз бы уволили, потому как серьезному научному объекту не пристало иметь вид учреждения детского или развлекательного!
– А, понятно. Ну, времена меняются… Но насчет несерьезности – это ты зря. Я, чтоб ты знал, по резерву-один пилотом числюсь.
– По резерву-один – это как?
– Вторая специальность в порядке замещения. Тим – пилот по резерву-два, Лео – медик по резерву-один. Четверо всего потому, что желающих на Базу и вообще в космос сейчас – днем с огнем… А насчет тебя – просто вежливость и уважение к личности нельзя смешивать с защитой от опасности.
– То-есть? Поясните пожалуйста!
– М-м-м.… – как это ты говоришь? – изволь! Во-первых, наши с тобой комбинезоны не только одежда, но и многослойная защита от всяких вредных проявлений окружающей среды – радиационных, химических, биологических… Так что ни мы тебе, ни ты нам в этом смысле не опасны. Во-вторых, если ты захочешь вцепиться мне в горло или начнешь отращивать щупальца – Станция тебя вмиг изолирует. В-третьих – и ты, и мы под постоянным контролем: отслеживается все, начиная с моторики и метаболизма и заканчивая эмоциями – только мысли читать, увы, пока не научились. Консилиуму этой информации более чем достаточно, зачем же тебя лишний раз тревожить? Кем бы ты не оказался по… гм… скажем так – происхождению… первично то, что ты прежде всего человек, уникальная личность и важная составная часть человечества. А к любому человеку нужно относиться с должным уважением. Сам же желания общаться с ними ты не изъявлял.
– Интересная у вас философия! Очень уж гуманистическая… Прямо идиллия! Правильно ли я понимаю, что развилась она в результате тех катаклизмов и эпидемий, о которых я успел прочитать?
– Правильно. На лету ловишь!
– Спасибо. Но позволь усомниться, что за каких-то двести лет человеческая психология так сильно изменилась. Вы и к преступникам с таким же пиететом относитесь? Или скажешь, у вас и преступности нет?
– Почему же, есть. И преступники, и вырожденцы всякие. И проблем социальных хватает. Только ценность человека как личности и члена общества выросла. Как и ценность хорошо структурированного государства. У вас это империями называлось… Что ты так удивляешься? Ценность эта и раньше росла, только медленно. Разве одинаковой была цена человеческой жизни в твою эпоху и в раннем Средневековье? То-то… Ничего, разберешься, привыкнешь… Ну, вот и пришли. Прошу!
Все никак не могу научиться спокойно воспринимать здешний простор. Отвели мне модуль размером с футбольное поле – и такой же пустой, по местному обычаю. Кое-какая мебель по стеночкам ютится, а в середине хоть и впрямь мяч гоняй.
– Годится?
– Спасибо, нормально. Только вот понять не могу, почему у вас каюты такие огромные и пустые? Хоть и немного народу на Станции, но все равно нерационально. И неуютно как-то смотрится…
– Почему неуютно? Со свободным местом у нас действительно проблем нет, избыток. Да и пространство Станции модулируется любым образом, при острой необходимости потесниться можно. А уют – он же, в первую очередь, подразумевает чувство защищенности, так ведь? Чем больше открытого пространства – тем безопаснее себя чувствуешь.
– Разве?
– А как иначе?! Ну, проходи, обустраивайся, а я пошел.
Задумавшись над последними словами Дана, даже попрощаться не успел, а он просто тихо вышел. Н-да… Похоже, я упустил нечто важное, читая файлы по истории. Чего же такого человечеству натерпеться пришлось, что теперь людям уютно на стадионах?
* * *
– Привет, Тим! Здравствуй, Петр! – Дан вошел в лабораторию, держа в руках прозрачную, мягкую колбаску с каким-то соком и периодически отхлебывая из нее. – Забыв о сне и пище, загадки Объекта грызете?
– Зато ты у нас, рыжий, о хлебе насущном не забываешь никогда, – машинально ответил Тим, выразительно посмотрел на колбаску и вернул взгляд на извивающийся в воздухе над лабораторным столом трехмерный график. – Не удивлюсь, если и ночью спишь в обнимку с копченым окороком.
– Хм, это мысль! Уж коли нет у нас тут возможности прижаться ночью к теплому женскому бедру…
– Ф-фу, коллега! Фу три раза! Какие скабрезности вы говорите, даже гостя не стесняясь!
Дан довольно осклабился и издал утробный смешок. Потом внимательно пригляделся к графику.
– А что у вас тут корчится?
– Это у тебя медицинская терминология такая?
Дан расхохотался столь жизнерадостно, что Петр невольно улыбнулся.
– Сдаюсь – уел, уел! Будем считать, один-один! Ладно, признавайтесь – нашли что-нибудь интересное или нет?
Тим наконец оторвался от графика и потянулся, сцепив руки на затылке.
– Ты знаешь, кажется, действительно что-то вытанцовываться начинает. Вот здесь, – Тим ткнул пальцем в продолжавший шевелиться график, – мы попробовали сделать довольно простую вещь – наложить все записанные нами флуктуации Объекта на всплески аномальных явлений в районе, откуда к нам Петр и прибыл, использовав логарифмический масштаб по оси времени, и вот то, что лежит на поверхности…
– Постой, каких-таких аномальных явлений?! В Солнечной происходит что-то аномальное?
– Сейчас нет, а вот в XX – XXI веках происходило, и как раз в этом месте, – Тим заговорил подчеркнуто академическим тоном. – И там, куда Петра готовили – на Марсе. Две трети автоматических зондов, запущенных к нему с Земли, не достигли цели. У одних случились крайне маловероятные поломки, другие вообще потерялись… На начальных этапах освоения планеты тоже всякие ненормальные аварии происходили. Вразумительного объяснения так и не нашли. Не знал?
– А, так ты об этом… обижаешь… И что, обнаружилась взаимосвязь?
– Похоже, да. Оказывается, применив чуть иной временной масштаб, можно увидеть явную корреляцию между поведением нашего Объекта и происшествиями на Земле и в окрестностях Марса. Иными словами, если представить, что двести-триста лет назад время текло чуть быстрее, то все почти точно совпадает – современные флуктуации Объекта за последние тридцать лет и старинные события в Солнечной. Не густо, но уже что-то… Спасибо, Петр, что ты к нам явился! Кабы не ты… – Тим аккуратно похлопал Петра по плечу.
– Благодарствуйте, тронут. Весьма. Прочувствовал, поверь, аж до печенок.
– До печенок – это как? – заинтересовался Дан.
– Успокойся, это не по твоей части – так в мое время говорили. В смысле – до глубины души.
– А-а, ясно. Жаль. Слушай, а нас ты во всем понимаешь? – Дан присел на кресло рядом с Тимом.
– Трудно сказать. С одной стороны, смотрю и поражаюсь каждый раз – ерничаете и подкалываете друг друга, в точности как мои современники и, если эдакий неуловимый акцент в вашем русском не учитывать – прямо как в родном Звездном Городке себя ощущаю. А с другой… Вы совсем другие, прошу прощения за тавтологию. Где-то там, в глубине. Другая мораль, привычка к безопасности окружения… Вот насчет чувства уюта меня Дан вчера огорошил…
– Ну, чему удивляться, – столько лет прошло. – Дан положил опустевшую колбаску на угол стола. – Не тушуйся, пращур славный, мы на твоем примере росли и воспитывались!
– Да ну?
– Ну, не совсем росли, но воспитывались – точно! Историю космонавтики целый месяц изучали на курсах!
– На каких курсах?
– А как бы мы сюда попали без специальных курсов? Аж полгода учились на волков космических!
– Постой-постой! Полгода – и все?
– Да. Ах ты, елки-палки, опять проблема кросскультурная… Видишь ли, Петр, нас отбирали, и отбирали не менее тщательно, чем в твое время в отряд космонавтов – но по другим параметрам. На первом месте при отборе было не здоровье – с этим у нас трудностей почти нет, не интеллект и образование – порядка половины населения как минимум не глупо и имеет образование – аналог твоего высшего…
– Ничего себе! В мое время был всего два процента!
– Несчастные предки… Так вот, основным при отборе был показатель, который можно трактовать как особое свойство личности, характеризующееся редко встречающимся сочетанием не самого низкого интеллекта и способности к безвредному для сознания переживанию чувства опасности. Доступно сформулировал?
– Вполне. Это свойство, случаем, не авантюризмом называется? Или, скажем помягче – склонностью к риску?
– Близко, но не совсем. Рисковать можно со всей дури, не задумываясь о последствиях. А если уметь задумываться о реальной опасности, но сознательно идти ей навстречу, то недолго и умом повредиться, что с подавляющим большинством неглупых людей и может произойти.
– То-есть, вы эдакие избранные?
– В определенном смысле – да. Но общество нас воспринимает скорее как ненормальных.
– Ничего себе! Тогда такой прагматичный вопрос – что вы получаете взамен от общества, считающего вас ненормальными и посылающего сознательно рисковать жизнью неизвестно куда? Признание, славу, деньги?
– Ну, в глазах общества наша слава весьма сомнительна, а денег сейчас просто нет. Взамен них есть статус защищенности, его и получаем.
– А что это?
– Статус, согласно которому можно получить определенный уровень защищенности в жизни. В жилой среде, передвижении… Например здесь, на Станции, он довольно высокий. Сам небось заметил, что жилая среда здесь очень безопасная.
– Да уж, захочешь – не повредишься… А в чем он измеряется, этот статус?
– Это сложнее. Можно сказать, ни в чем. Просто статус. Уровней очень много и их количество не постоянно, виды и способы защиты совершенствуются – наука и техника тоже не стоят на месте.
– ??!
– Ничего, и в этом разберешься со временем. Кстати, у тебя тоже весьма высокий статус. По совокупности заслуг перед человечеством.
– Хм, спасибо… Разберусь, конечно, куда денусь… Но давай все же вернемся к вашему космическому образованию. За полгода вас смогли подготовить сразу по нескольким специальностям?
– Ну, педагогика тоже два века на месте не стояла… Правда, основные специальности у нас уже были. Один Лео исключение – он историк. Но по своим личностным качествам – отличный пилот, каких мало. Только не очень опытный еще.
– А сколько ему лет? И вам, кстати?
Дан и Тим едва заметно смутились.
– Мне сорок, Тиму тридцать три. Про Лео не скажу, потому что его здесь сейчас нет. Хотя по состоянию организмов наш возраст не больно-то коррелирует с привычными тебе показателями. Но знай на будущее – это крайне нескромный вопрос. И я знаю ответ, только потому что врач. А выдал тебе возраст Тима и свой, так как не ответить не мог. Это было бы еще более невежливо.
– Ох, прошу прощения! И спасибо за науку… В мое время было нескромно только женщин о возрасте спрашивать… А какая же средняя продолжительность жизни сейчас?
– Не знаю, это тоже зависит от статуса. А показывать свой статус неприлично, и поэтому невежливо спрашивать о возрасте. Ты, главное, сейчас в краску не впадай и не тушуйся в будущем – я же все время говорю, разберешься еще во всем, успеешь. А нас спрашивать о чем угодно можешь, без опасений.
– Хорошо, спасибо еще раз.
– Да не за что, пращур, не за что! – Дан откинулся в кресле и хитро сверкнул глазами. – Я, собственно, вот с чем к вам шел – Петра приглашают на Землю, влиться в благодарное человечество. Меня, Тима и Лео тоже, в качестве бессменных сопровождающих. На период адаптации, так сказать. Петр, не возражаешь?
– Конечно нет! А почему вас? Хотя понятно… Но – без Семеныча… Да, кстати, почему я с ним, как с начальником Станции, до сих пор знаком только заочно? Как и с членами консилиума – потому что первым желание встретиться не изъявил?
Дан и Тим снова смутились, но опять постарались не подать вида.
– Вообще-то, нашего шефа зовут Се. Это Лео его Семенычем обозвал, на старинный манер, а тот не возражал. Может, раньше и впрямь Семенычем звали бы – наши имена просто сокращенные от принятых раньше. Я, наверное, Даниилом был бы, Тим – Тимофеем, а Лео – Леонидом… Или Леопольдом каким…
– Хм, с вами у меня на каждом шагу – открытия сегодня, большие и маленькие… Но на мой вопрос ты так и не ответил. Или опять что-то не то спросил?
– Ничего, нормально… Видишь ли, наш Се – или Семеныч, если тебе так привычней, – имеет один из самых высоких статусов, и лично с ним пообщаться практически невозможно.
– Не хочет ни с кем встречаться?
– Нет, просто это нельзя осуществить.
– Почему?
– Почему? Просто он… Как бы тебе объяснить попроще, понагляднее… – Дан пошевелил в воздухе пальцами. – Ты когда-нибудь пробовал увидеть рыбку в большом аквариуме, заполненным чернилами?
* * *
Шлюз на взлетной палубе засветился синим кольцом. Означавшим, что пристыкованный к нему снаружи корабль уже запустил двигатели и экипаж начал проводить последнюю предстартовую подготовку.
Пройдя в шлюз последним, Лео напоследок погладил матовую поверхность стены.
– До свидания, Станция! Вряд ли скоро увидимся!
– На сентиментальность потянуло, пилот? – Дан не мог упустить случая поддеть.
– Молчи уж, эскулап бессердечный!
Перейдя в сияющий белизной тамбур корабля, все четверо невольно оглянулись на пленку поля за разворачивающимися из рулончиков створками люка. Лепестки створок, чуть помедлив, наползли краями друг на друга и зарастили швы, после чего в центре замигал красный огонек.
– Ну, вот и все! Прощай, Станция – принимай сыновей, Земля! – патетически произнес Дан и первым шагнул в открывшийся проход. Петр двинулся следом, с любопытством рассматривая стены, по которым бежали крупные красные цифры, отсчитывающие время до старта, и симпатичную зеленую стрелочку, суетящуюся у ног.
Войдя в небольшой пассажирский салон, уселись в кресла, расположенные вокруг небольшого, овального стола. Оказавшиеся и здесь, цифры на стене отсчитывали последние секунды. Мигнули два ноля, раздался нарастающий свист двигателей, и по салону прошла легкая вибрация, которую не смог поглотить корпус. Потом легкий толчок отрыва – и корабль, плавно отойдя от причального шлюза, начал ускоряться, двигаясь параллельно плоскости эклиптики.
Петр заинтересованно смотрел на большой стереоэкран, занимавший противоположную стену и часть потолка – Станция быстро уменьшалась, превращаясь в неяркое пятнышко, а из верхнего угла постепенно выползала планета, на которую отбрасывал тень один из спутников.
– Любуешься? – Лео вопросительно глянул на Петра. – Я вот тоже, сколько летаю, а привыкнуть не могу – завораживает!
– Да, очень красиво! А уж если учесть, что я вообще в первый раз такое вижу…
Двигатели засвистели громче и экран померк.
– Ну вот и все, вышли в гиперпространство. Через семь часов будем в Солнечной. Предлагаю пока новости посмотреть, а там и вздремнуть можно будет, – Лео откинулся на спинку и прикрыл глаза.
– Лео, а пройтись по кораблю можно?
– Можно, но тут ничего интересного – рубка, грузовой отсек, и все. Ребятам в рубке лучше не мешать, трюм пуст, а капитан к нам сам обязательно зайдет после того, как выйдем на крейсерский режим.
– А какие тут двигатели?
– Это ты лучше к Тиму обратись – я только в общих чертах знаю. Тим?
Тим отвлекся от расслабленного созерцания чего-то на стене за спиной Петра и обхватил руками колено.
– Двигатели Хайма. Ничего сверхъестественного. Вращающееся кольцо в мощном электромагнитном поле особой конфигурации – вот и весь двигатель. Теория еще в двадцатом веке появилась, а в наше время только воплотили идеи Хайма и Теслы. И вообще, к сожалению, фундаментальных открытий за последнее время в физике не было – все что ты видишь вокруг себя, зародилось двести-триста лет назад, увы!
– Правда? Ну, двигатели – ладно… А умное окружение и общение с ним на уровне эмоций? А управление гравитацией – я ускорений не почувствовал при старте, да и Станция вроде не вращается? Неужели это тоже в мое время появилось?
– Нанотехнологии уже в двадцать первом веке бурно развивались, эмоции считывать тогда же учились. А управление гравитацией – тот же принцип Хайма-Дрёшера, только характеристики полей чуть иные. Говорю же – увы! Вот, может, Объект нам какие новые тайны мироздания открыть позволит. Я вот тут подумал – если согласно многофакторному анализу…
– Э нет, брат Тим, подожди пожалуйста! – встрепенулся Дан. – Может, ты в следующий раз Петра в свои околонаучные домыслы посвятишь? Давайте лучше поедим сейчас, а?
* * *
Полет прошел незаметно, и когда на вновь включившемся экране появилось маленькое родное Солнце, освещавшее синюю громадину Нептуна, Петр облегченно вздохнул. Внимательно посмотрев на экран и увидев полупрозрачный значок запроса вместе с вопросительной эмоцией, шевелением губ попросил показать искусственные объекты в Солнечной – давать эмоциональные команды пока не очень получалось.
На экране появилось множество разноцветных точек, пунктиров и схематичных сфер. Ловя остановившийся на чем-нибудь взгляд, экран услужливо увеличивал изображение, показывая летящие корабли, громадные и не очень космические станции разнообразных форм и совершенно непонятные ажурные кольца диаметром в тысячи километров, свободно парящие на высокой орбите возле Плутона.
Большинство крупных спутников Юпитера и Сатурна казались плотно заселенными, а Луна так просто пестрела пятнами искусственных сооружений. Но вблизи Земли пространство было на удивление чистым, только густой пучок пунктиров – трасс небольших корабликов, – соединял ее с Луной.
Переведя дух, Петр попросил показать Марс. Когда изображение приблизилось, сердце невольно заколотилось. Планета выглядела практически не изменившейся, если не считать многочисленных куполов человеческих поселений и двух огромных станций на орбите, напоминающих спелые груши с длинными черенками и по размеру едва уступающих Деймосу. Приблизив один из куполов на поверхности, за легкой дымкой удалось разглядеть широкие, прямые улицы, разбегающиеся от центральной площади и более узкие кольцевые, множество одинаковых желтых крыш и несколько точек летящих над ними машин.
Решив, что для первого раза достаточно впечатлений, Петр вернул на экран изображение Нептуна и расслабился.
– Интересно? – прервал воцарившееся деликатное молчание Дан.
– Еще бы! Теперь вижу, что не зря пропадал! Молодцы потомки, не подвели! А о строительстве настоящей Сферы Дайсона еще не задумывались?
– Пока нет, – с легким разочарованием ответил Тим.
– Жалко. Я бы с удовольствием поучаствовал!
– Ничего, у нас на твой век и других интересных занятий хватит, не сомневайся! – довольно осклабился Дан. – Хоть в астронавты иди, хоть в эксперты по истории…
– Ну спасибо, удружил! В эксперты по истории я, может, ближе к пенсии и подамся, а пока что-нибудь поинтереснее найду.
– Вот и правильно. А мы тебе посодействуем.
* * *
Как же города у них на наши непохожи! Разве что специальный квартал отдыха в стиле ретро на окраине моей, как бы это сказать… нынешней среды обитания… хоть как-то напоминает то, что привычно городом называть. Ведь город – это что? Прежде всего – дома и улицы. А уж только потом начинаются всякие нюансы. Скажем, дома могут быть высокие или низкие, однотипные или разномастные, стоящие поодиночке или лепящиеся друг к другу. И так далее. А улицы, соответственно, тоже бывают как широкими, так и узкими, прямыми и кривыми, сужающимися наконец… А тут? Вот как-то не поворачивается язык назвать улицей просторную ложбину между двумя здоровенными и пологими волнами, сходящимися где-то у горизонта. Выходишь на такой, с позволения сказать, прошпект – и чувствуешь себя не горожанином или, на худой конец, гостем столицы, а каким-то моряком, вылетевшим за борт аккурат меж двух цунами. Или вообще заплутавшей креветкой, застигнутой штормом.
Город же в целом – вообще нечто, при взгляде сверху больше всего напоминающее тележное колесо без ступицы, упавшее посреди луга. И не простое колесо, а от телеги с ярмарки, потому как с разноцветными двойными спицами. А еще это очень похоже на паука, с размаху влипшего в жидкий мармелад. Ножки которого – эти самые прямые, как стрела, пологие волны, попарно расходящиеся эдакими лучами от круглой центральной площади. Невероятно, захватывающе огромной! Километра два в диаметре, не меньше. И пустой – ни тебе флагштока, ни кустика, ни даже скамеечки какой. Просто ровный, белый, матово-блестящий блин. Правда, скамеечку-то здесь в любом месте вырастить можно. Хоть скамеечку, хоть трон с балдахином, только скомандуй…
И еще – почему-то особенно неуютно себя чувствуешь из-за того, что площадь эта центральная вместе с разбегающимися от нее волнами-домами монолитна, как из стекла растекшегося сделана – все гладкое, ровное и ни единого шва. Плоское небо с облачками над головой, молочно-белое покрытие под ногами блестит стерильно, и только пастельных цветов холмы парочками стоят по краям – так эти дома с торца выглядят, если с центра площади посмотреть. Брр-р-р…
Даже людей на этом ристалище практически нет – так, пара фигурок размером с точку маячит где-нибудь вдали. И лишь легкий ветерок по просторам гуляет. В общем, наглядное подтверждение тому, что еще на Станции подметил – понятие уюта у меня, у пращура, сильно устарело.
Кстати, дома эти попарно, эдакими двойными лучами, от центра города расходятся не просто так, Дан объяснил – кому-то удобнее, чтобы за окнами улица была видна, а кому-то интереснее жить чтобы, значит, немерянный простор был перед глазами, и ничто его не застилало. То-есть чем дальше от центра живешь, тем больше эти проспекты расходятся, а на окраинах вообще друг от друга за горизонтом прячутся – одни луга с кустами да мелкими перелесками и открываются взору.
Проспекты эти тут Линиями называют, прямо как в Питере на Васильевском. Только не нумеруют, а прямо по цветам и зовут, правда с легкой вычурностью – Лазурная Линия, Васильковая, Карминная… И цвета эти чем дальше от центра, тем темнее, насыщеннее – видимо, чтобы не заблудиться. Хотя как тут заблудиться можно – не представляю.